Не считая того, что у него отобрали сотовый телефон – последнюю связь с миром за пределами решеток этой холодной тюремной камеры, любезно предоставленной ему детективом Блу в лучшем подвале полицейского участка, – Бен был даже рад своей изоляции здесь.

Оставшиеся две камеры из трех пустовали. Тишина давала ему возможность подумать.

Полиция, без сомнения, нашла то, что он прятал в коробке, запертой в ящике письменного стола, и, конечно, сделала неверные выводы. Были и плюсы: его арестовали в полицейском участке в обстановке полной секретности. Пресса наверняка считала, что он все еще сидит на допросе.

Из дома он вышел около полуночи, а сейчас было три утра.

Совсем скоро журналисты начнут задаваться вопросом, почему он до сих пор внутри.

Первые полчаса он пытался завязать беседу с охранником, но тот не стал ее поддерживать. Тогда Бен начал мерить шагами тесное пространство своей камеры. Потом сел на койку и полез в карман за телефоном и фляжкой, не сразу вспомнив, что их там уже нет. От скуки и нервозности он снова принялся расхаживать по помещению. Спустя еще двадцать минут прилег на койку, вытянувшись в полный рост на жестком пружинном матрасе. Подушка была плоской и пахла плесенью, но стоило Бену закрыть глаза, как ему показалось, что он вполне может уснуть.

Задремать он, однако, не успел – вдали с грохотом распахнулась дверь. Бен поспешно сел. В подвал кто-то спускался. Судя по звуку шагов на лестнице, это была женщина. Он подошел к решетке в надежде увидеть Аманду. Она простила его и пришла, чтобы все исправить. Но это была не Аманда. Женщина, вышедшая из тени и кивнувшая охраннику в ответ на произнесенные им слова «Десять минут», не находилась на восьмом месяце беременности. Впрочем, у нее уже было трое детей в Нью-Йорке, и теперь она стала похожа на их покойную мать.

– Эмили?

Его сестра подошла ближе и остановилась по другую сторону решетки. На дворе стояла глубокая ночь, а Эмили была одета в бежевый деловой костюм, словно собиралась на встречу с очередным своим пациентом. Красивое вытянутое лицо так сильно напоминало материнское, что его это нервировало.

– Что ты натворил, Бен?

– Эм… Я не знаю. – Он сразу за нее испугался. История Блэквуда имела к ней, в отличие от Аманды и Бри, самое непосредственное отношение. – Возвращайся домой. Тебе не следовало приезжать.

Как только ее пальцы коснулись его руки через решетку, он понял, что на самом деле считал иначе. Сколько бы он ни мучил ее своими выходками в детстве и ни пугал придуманными им историями, пока они росли, Эмили всегда выступала буфером между ним и всем случающимся в реальном мире дерьмом – когда бабушка Джейн умерла от рака, когда дедушка Роберт скончался в психиатрической лечебнице Освальд. Даже когда их родители съехали с дороги и погибли в автокатастрофе, она сумела привести его в чувство.

– Я же сказал тебе, что со мной все нормально.

Она вытерла слезы с его щек.

– Поэтому я и приехала. Твое «нормально», Бен, это всегда крик о помощи. Красный флаг, подающий сигнал о том, что уже не стыдно размахивать белым.

Бен, как в замедленной съемке, сполз на пол, и она последовала за ним, повторяя его движения по другую сторону решетки.

– Тебе не обязательно всегда быть сильным.

Он почувствовал ее руку на своих волосах, на щеке, и впервые с тех пор, как тринадцать лет назад исчез Девон, разрыдался.

Эмили принялась его утешать, обняла и произнесла те же слова, что уже не раз говорила раньше:

– Это не твоя вина, Бен.