Лежавший на коленях Миллза сотовый завибрировал и разбудил его.

Подремать на диване в гостиной удалось всего двадцать минут – маловато, чтобы осознать подтибренное у Бенджамина Букмена, но хватило, чтобы прочистить голову. Во время беседы с Букменами Миллз взял у писателя фляжку с виски исключительно для того, чтобы незаметно дотронуться до его руки в момент ее возвращения – ради действия, которое он, сколько себя помнил, называл «подтибрить». Порой такое случалось при рукопожатии или столкновении плечами на людном тротуаре, а иногда достаточно было мимолетно коснуться пальца другого человека при передаче фляжки с виски. Подтибрить получалось не всегда, и, по правде говоря, сам он к этому никогда не стремился, хотя необычной способностью брать на себя бремя чужих ночных кошмаров владел еще с детства.

В этот раз он сделал все намеренно, в надежде заглянуть в голову Бена Букмена. Хотелось понять, что же им движет.

Миллз выпрямился на диване и потер лицо.

Запри все двери. Если увидишь что-нибудь похожее на пугало, сразу звони.

Именно это Сэм прокричала ему напоследок перед тем, как уехать час назад. Звонила тоже она. Миллз нажал на айфоне зеленую кнопку «Ответить» и включил громкую связь.

– Умно, – сказала она без всяких предисловий.

– Что значит «умно»?

– То, что ты провернул в машине. Я задала тебе вопрос, а ты умело ушел от ответа.

– О чем ты, Сэм?

– О докторе Букмене. Был ли ты с ним, когда он умер в лечебнице Освальд? Ты заявил, что нет. Просто находился там, когда персонал узнал, что тот умер. А потом мы начали обмениваться любезностями и в итоге так и не вернулись к вопросу.

– Могла бы мне напомнить. Я старый.

Поняв, что до сих пор не запер входную дверь, Миллз, кряхтя, встал и направился к выходу.

Блу, должно быть, услышала, как щелкнул замок.

– Ты только сейчас запер дверь?

– Чего тебе надо, Сэм?

– Что такого ты увидел в комнате после смерти Роберта Букмена?

– Ничего. Ему было за девяносто. Человек умер от сердечного приступа.

– Брехня.

– Ладно. – Он вернулся в гостиную и плюхнулся обратно на диван. – Из уважения к доктору Роберту Букмену и тому, что он значил для города, прессе не сообщили кое-какие детали.

– Семье тоже?

– Ты у нас теперь репортер?

– Строго неофициально.

– Им тоже не сказали. Обнаруженное мной только запятнало бы репутацию хорошего человека. Поэтому в интересах Роберта Букмена я предпринял невинную попытку сокрытия информации.

– А может, твоя находка показала бы, что на самом деле он не был таким уж хорошим человеком, как о нем думали люди?

– Вряд ли, Сэм. У каждого из нас свои увлечения. У Роберта Букмена они, очевидно, были чуть более специфические.

– Буэ, – сказала она. – Давай уже, я жду.

– Это трудно объяснить.

– Трудно объяснить, значит. Но это же имеет отношение к делу.

– Потому я тебе это и рассказываю. – Миллз положил телефон на колено и потер уставшие глаза. – Его нашла медсестра из утренней смены. Сделала всего пару шагов внутрь комнаты. Комнаты, которую, заметь, ей пришлось отпирать ключом, потому что ночная медсестра заперла Букмена внутри. Однако к этому я вернусь чуть позже. Утренняя медсестра подняла крик. Я тогда был этажом ниже – допрашивал другого пациента, которого арестовал двумя неделями ранее.

– Кого?

– Какая разница кого?

– Гони уже детали.

– Салли Пратчетт.

– Зубную Фею?

– Угу. Зубную Фею. Судья Лоу счел ее достаточно чокнутой для Освальда. И отправил ее туда вместо тюрьмы. Доктор Букмен настаивал, чтобы ее поместили к нему в Освальд, и судья Лоу согласился. Она прибыла туда днем раньше. По мне, так она должна была сидеть в тюрьме за то, что сделала. И меня это взбесило. Я хотел получить от нее еще кое-какие ответы.

– А потом ты услышал крик медсестры?

– Да, и я рванул наверх – оказался там раньше остальных. На лестничной площадке увидел плачущую медсестру Миллер. Она указывала на комнату. Сказала, что доктор Букмен, похоже, мертв, и так оно и было. Я велел ей вызвать скорую, а затем вошел внутрь. Увидел, что его запястья привязаны к столбикам изголовья кровати, и быстро закрыл дверь. Я знал доктора Букмена несколько десятков лет, и мне не понравилось видеть его таким – обнаженным и уязвимым. Не надо было этого делать, но я освободил его от веревок и спрятал их. Потом нашел на полу одежду и успел почти полностью одеть его до приезда скорой. Он умер от сердечного приступа. Какая кому разница, после чего это случилось.

– Или во время чего.

– Или во время чего, – согласился Миллз. – Я переговорил с сестрой Миллер, и она согласилась, что так будет лучше. Ей тоже было тяжело видеть доктора Букмена таким. Мы списали все на преклонный возраст. Возможно, влияние Альцгеймера. Она, как и многие другие, любила его как родного дедушку. Сама когда-то была его пациенткой. Одной из многих, кто в итоге начал на него работать.

– И она до сих пор там работает?

– Да.

Саманта, казалось, несколько секунд что-то записывала, а потом спросила:

– И кто это был? С кем он был, когда умер?

– Случайный перепихон. Медсестра Аллен. Привлекательная молодая женщина. Брюнетка. Около тридцати лет. Проработала там всего четыре месяца. Запаниковала, когда все случилось. Заперла дверь комнаты и поспешила убраться подальше. Коллегам сказала, что заболела и ей срочно надо уйти. – Миллз ожидал какого-то ответа. – Сэм? Ты все еще там?

– Да. Фу. Блевать тянет.

– Ты сама спросила.

– Он был на шестьдесят лет ее старше.

– Как я и сказал: у каждого свои увлечения.

– Это не увлечения. Это отвратительно. Ты ее допрашивал?

– Конечно. Она призналась, что была с ним в комнате, когда он умер.

– И это произошло во время?..

– Полагаю, в самом разгаре. Она так плакала, что почти не могла говорить. Все еще была в шоке. На следующий день уволилась.

– И где она сейчас?

– Понятия не имею. Маячок на нее не вешал. Но доктор Роберт Букмен, столп нашего общества, умер от сердечного приступа. Найден на полу спальни на верхнем этаже его собственной лечебницы. Сгорел на работе. Конец истории.

– И ты никогда не жалел о случившемся? О том, что скрыл все это? Слишком уж благородный поступок с твоей стороны – так помогать человеку, которого ты едва знал.

– Нет, – сказал Миллз. – Правило номер три, Блу. Никаких сожалений.

– А, ну да. Точно. Дай-ка я это запишу.

Он зевнул.

– Мы закончили?

– Нет. Почему мне кажется, что ты знал доктора Роберта Букмена лучше, чем я думала?

– Хватит задавать вопросы наугад, Сэм. Повторяю: мы закончили?

– Нет. Проверь электронную почту. Можешь открыть ее прямо с телефона.

– Я знаю, как проверить долбаную электронную почту.

– Отлично. Я только что отправила тебе список. Включая тебя, в Крукед Три живут двадцать два вдовца старше пятидесяти.

– Полагаю, с большинством из них я знаком лично.

– Я попросила Максвелл их обзвонить, но если хочешь сам этим заняться, то пожалуйста. На всякий случай я также включила в перечень шестерых более молодых вдовцов, которые не вписываются в нужную нам возрастную категорию. С нашей стороны было бы безответственно не предупредить и их тоже. Хотя вряд ли сейчас в городе найдется человек, который не посматривает, что происходит у него за окном.

Миллзу не терпелось ознакомиться со списком, но, по правде говоря, он не знал, как открыть электронную почту на айфоне, не прерывая звонок, поэтому снова попытался избавиться от Блу.

– Теперь все?

– Сколько лет было Девону Букмену, когда он пропал?

Он вытянулся на диване. Эта информация наверняка была в ее записях. Вечно пытается нарыть свидетельств из первых рук, как бы он ни отказывался ей помогать.

– Ему было десять. В последний раз Девона видели спящим в его комнате в Блэквуде. Это случилось во время их ежегодного летнего пребывания там. Утром они проснулись, а его нет. Одеяло на кровати небрежно отброшено в сторону, словно он встал помочиться. А может, отправился бродить по лесу, как нередко делал.

– Он ходил во сне?

– Возможно. По крайней мере, Эмили, его старшая сестра, упомянула о его склонности к ночным брожениям. Парнишка заснул в пижаме с Бэтменом, но не снял обувь. Почему?

– Большинство мальчишек в его возрасте не стали бы шататься по лесу среди ночи. В одиночку.

– Очевидно, мальчика это не пугало. С другой стороны, у нас есть Бен… Он точно ходил во сне. Это подтвердили его мать и сестра. Может, до сих пор лунатит, я не знаю.

– Ты был главным детективом по этому делу?

– Да. Уиллард был вторым. Когда поступил звонок, мы бросили монетку.

– Почему? Мне кажется, такое дело было интересно вам обоим.

Миллз провел рукой по лицу и тяжело вздохнул, вспоминая наброски, найденные ими в тот день в среднем ящике письменного стола Бена Букмена.

– Люди в том доме принадлежали к одному из двух типов, Сэм. Они либо глубоко проникались историей Блэквуда, либо тот пугал их до смерти. Девон больше походил на своего старшего брата Бена. Не будь разницы в возрасте, они бы вообще выглядели как близнецы. Девон был развит не по годам. Оба мальчишки обожали этот дом. Их старшая сестра Эмили его ненавидела. Во время допроса она так злилась, что едва могла говорить.

– На кого она злилась?

– На отца. На мать. На Бена. На дедушку. На самом деле, на всех.

– А что насчет родителей Бена? На чьей стороне были они? Тоже поклонники Блэквуда?

– Их отец, Майкл, был от него в ужасе.

– Даже несмотря на то, что сам там вырос?

– Да. Мать, Кристина, занимала позицию ближе к сыновьям. Некоторые говорили, что она вышла замуж за члена этой семьи только ради дома. Ради лесов вокруг него. Она, мягко говоря, была свободной натурой. И это ее идея – проводить там каждое лето.

– И ее муж согласился, хотя ему там не нравилось?

– Он любил ее. Делал все, что она скажет. Кристина была привлекательной женщиной. Точно не уровня Майкла Букмена. Бен Букмен, без сомнений, унаследовал внешность от матери. Как и его сестра Эмили. И Девон. У всех них модельные лица. А Майкла можно назвать, в лучшем случае, заурядным. Родился с заячьей губой. Ему повезло, что он вырос в семье, у которой нашлись деньги на операцию. На одной руке у него было шесть пальцев, на другой – четыре. Стало поровну, когда два лишних он отрубил себе мясницким ножом. – Миллз стряхнул пылинку со штанины. – По крайней мере, так гласит история.

– Значит, Девону сейчас было бы примерно двадцать два или двадцать три года?

– Около того.

– Думаешь, он и есть наше Пугало?

– Не думаю.

– Считаешь, он мертв?

– Скорее всего.

– Думаешь, его исчезновение как-то связано с другими пропавшими за последние десять лет детьми?

– Не знаю. Возможно. Уиллард считал, что да. Но все началось с исчезновения Девона.

– Однако вы все равно подозревали его семью?

– Да, – сказал Миллз. – Мне так подсказывало мое чутье. Они вроде горевали, но не как другие семьи в подобной ситуации. Мать была подавлена. По-любому на чем-то сидела. Я имею в виду тяжелые препараты, не только травку. Отца Бена мы допрашивали на улице, потому что он отказался возвращаться в дом. Заявил, что там стены подслушивают. Вел себя как ненормальный. Не сводил глаз с леса.

– Вы так на него ничего и не нарыли?

– Нет. И я знаю, о чем ты думаешь. Но Майкл Букмен съехал с дороги не из-за нашего давления. К тому времени мы уже от него отстали. Так и не нашли ничего подозрительного. Людей не хватало, поэтому пришлось перевести дело в разряд висяков.

– А ты ведь раньше хвастался своей раскрываемостью.

– Доходила и до девяноста пяти процентов.

– А остальные пять?

– Пропавшие дети.

– Дэнни считает, что эти пропавшие дети виновны в смерти его отца. Не сами дети, а их нераскрытые дела. Вроде они его мучили.

– Уиллард был хорошим детективом. И еще лучшим отцом.

– Я не о том.

– А о чем тогда?

– Не знаю. Дэнни до сих пор переживает из-за того, что потерял папу еще до совершеннолетия. – Она помолчала. – Подростком без отца быть тяжело.

Возможно, она и не хотела его обидеть, но Миллз воспринял сказанное как выпад в свой адрес. Он был женат на работе. Именно так, и точка.

– Уиллард работал не щадя себя, чтобы Дэнни не стал следующей жертвой исчезновения. Он посвящал этим делам все свободное время, только чтобы подобное не повторилось.

– И, тем не менее, оно повторилось.

– Да, повторилось, – признал Миллз. – В последний раз – четыре года назад.

– До Блэр Атчинсон.

– Да, до Блэр.

Он надеялся, что на этом они закончат, но Блу все не отставала.

– Расскажи мне о лунатизме Бена Букмена. Что вы узнали у его матери?

Именно в такие моменты Миллз понимал, что Сэм создана для этой работы – у нее был прирожденный дар копать все глубже и обнаруживать корни любого дела. В данном случае того, что, по его мнению, связывало события прошлого и настоящего. Лунатизм Бена Букмена.

– Тебе известно такое мифическое существо, как мара? – спросил он.

– Нет.

– Слово «кошмар» происходит от древнеанглийского mære. Только буква другая, «а» вместо «е». Согласно преданиям – а у каждой страны и культуры для этого существа, похоже, есть свое название – мара представляет собой злого духа, который по ночам проникает в спальни людей. Этот демон забирается на грудь спящему и усаживается там.

– Гадость.

– Либо ложится на него. Давит человеку на грудь и душит плохими снами. Кошмарами. Когда у меня случаются приступы сонного паралича, я как будто чувствую их вес на себе. Словно я наполовину сплю, а наполовину бодрствую.

– И какое отношение это имеет к лунатизму Бена Букмена? – спросила Саманта.

– После исчезновения Девона его мать, Кристина, почти все время молчала. За исключением тех случаев, когда я спрашивал ее о Бенджамине. Тогда она сразу начинала говорить, что тот, несмотря ни на что, хороший мальчик.

– Несмотря ни на что? Что имелось в виду?

– У него была темная сторона. Это одна из немногих вещей, которые нам удалось выяснить у его сестры. Эмили сказала, что в брате сидит тьма. А Кристина, его мать, вдруг ни с того ни с сего заявила, что он ходит во сне, понимаешь? По ее словам, когда Бену было шесть, она как-то спала одна, и ей приснился кошмар. Кристина с криком пробудилась, но никак не могла вдохнуть. Открыла глаза и обнаружила, что на ней лежит Бен.

– Ладно… В детстве я тоже часто прокрадывалась к вам в спальню. Мама… она просыпалась и замечала, что я сплю рядом…

– Его глаза были открыты, Сэм. А руки давили ей на грудь. Как будто он был той самой чертовой марой.

– Господи.

– Она выдала это так, словно сказанное не имело особого значения, но, на мой взгляд, сразу пожалела о том, что сболтнула лишнего. – Миллз с трудом сглотнул, воспоминание вернулось к нему во всех подробностях и мучило все сильнее, как вновь открывшаяся рана. – По словам Кристины, Бен тогда ходил во сне. Такое за ним замечали и раньше. Пару раз он даже забредал в лес, сам не понимая, что делает. Однажды, когда ему было десять, он вышел на улицу и устроил гребаный пожар. Хотел поджарить зефирку на палочке, которую специально выстругал прихваченным с кухни ножом для стейка, и тут мать его разбудила. Бен замахнулся на нее ножом, и только потом выронил его, осознав, что́ едва только что не сделал. Именно тогда Кристина поняла: не следует будить его, пока он пребывает в сомнамбулическом состоянии. Впоследствии она просто провожала его обратно в постель, если он не мог добраться туда самостоятельно, а такое с ним иногда случалось.

– И потом он снова засыпал?

– Видимо, да.

– Откуда шестилетнему мальчику вообще знать, что такое мара, если ему об этом никто не рассказывал?

– Изображение мары можно увидеть на мозаичном полу, прямо у них в прихожей, так что вряд ли для него эта легенда была такой уж тайной. Кристина сказала, что Бен мечтает стать марой, когда вырастет. Ночной марой, кошмаром. Она считала: если у него не выйдет стать марой, то он точно станет кем-то, способным вызывать у людей кошмары.

– Вроде автора ужастиков, – сказала Саманта. – Думаешь, Бен мог устроить что-то подобное со своим младшим братом Девоном? Давить ему на грудь, как матери? Как это сделала бы мифическая мара? Может, он случайно убил его? А потом закопал где-то на территории Блэквуда?

– Такой теории я и придерживался.

– А Уиллард?

– Он не верил в нее так, как я, но никогда полностью не отвергал эту мысль.

– Так или иначе, вы не смогли ничего доказать.

– Нет, но в этой семье отлично умеют скрывать правду. С ними я никогда не знал, чему верить. Теперь ты понимаешь, почему я ему не доверяю?

– Потому что, если он до сих пор ходит во сне…

– Такое вполне возможно. Не знаю, насколько сильно он болен, но если достаточно серьезно, то, думаю, такое вполне возможно. И поэтому я хочу получить ордер на обыск.

– Мы не можем получить ордер, основываясь лишь на каких-то мотыльках.

– Знаю, но здесь что-то нечисто. И это началось не сегодня.

– Так, значит, Чак дежурит у дома Букменов не только ради их защиты?

– Нет. Он должен дать мне знать, если и когда мистер Букмен куда-нибудь отправится. Особенно посреди ночи. – В трубке на несколько секунд воцарилась тишина. – Ты в порядке, Сэм?

– Да. – Хотя в ее голосе отчетливо слышалась дрожь. – Просмотри список, который я тебе прислала. И запри все двери. Завтра утром мы первым делом поговорим с женой Джепсона Хипа.

– Спокойной ночи, Блу.

– Спокойной ночи, Миллз. Постарайся поспать.

Он уже собирался отключиться, когда голос дочери вновь привлек его внимание.

– Подожди!

Что-то в том, как она произнесла это слово, заставило его почувствовать себя очень нужным. Снова отцом.

– История, которую ты рассказал мне сегодня.

– Какая история?

– О тебе и маме. Когда вы оба были еще детьми. В школе. Отбывали наказание. Она хоть раз говорила тебе, что за кошмар ей снился? Когда ты сказал, что можешь избавить ее от него.

– Зачем мы снова к этому возвращаемся?

– Я просто хочу знать.

– Ее хоронили заживо. – Он все еще чувствовал запах свежевскопанной земли из последней версии этого сна. – Раньше ей снились кошмары о том, как ее хоронят заживо.

– Раньше? Значит, кошмары все-таки прекратились?

– Да. Как обычно и бывает. Со временем они уходят.

Он нажал кнопку отбоя, подошел к окну и принялся смотреть, как на улице начинает накрапывать дождь.

Ранее

Винчестеру Миллзу было восемь, и он жил в Роаноке, штат Вирджиния, когда впервые увидел шестнадцатилетнего Нормана Латтимора, которого отец вел на поводке.

Несмотря на свой возраст, Норман закатывал еженощные истерики – издаваемые им ужасные крики то и дело доносились из соседнего дома. Пытаясь объяснить этот шум, мать Винчестера сказала ему, что разум Нормана сродни детскому. Бедняжка всюду слышал голоса. Отец Винчестера не называл Нормана бедняжкой – он клеймил его умственно отсталым и каждый вечер ворчал, что Латтиморам следует вернуться обратно в Шарлотт, где несчастный Норман, по слухам, и потерял рассудок.

По словам мистера и миссис Латтимор, все началось с того, что поведение их сына внезапно и резко изменилось. Как-то вечером в разговоре с семьей Миллз чета заявила, что раньше Норман был абсолютно нормальным. В тот день – измученная бедняжка миссис Латтимор как раз принесла им собственноручно испеченный яблочный пирог в качестве извинения за ночные неудобства – юный Винчестер решил, что отныне будет называть своего странного соседа Ненормальным Норманом.

От жилища Латтиморов дом Миллзов отделяла полоса травы шириной около двадцати футов, и окно расположенной на втором этаже спальни Винчестера выходило аккурат на комнату Нормана. Из-за этого больше всего от ночного шума страдал именно Винчестер. Ему пришлось научиться спать, накрыв голову подушкой, чтобы хоть как-то заглушить крики.

Для такого любопытного от природы мальчика, как Винчестер, Ненормальный Норман стал скорее интригующей загадкой, нежели чем-то еще. Норман никогда не выходил из дома. Люди шептались, что парнишке было бы полезно хоть иногда выбираться на воздух, но в тот единственный раз, когда Норману позволили выйти, он стрелой умчался в близлежащий лес и семье потребовалось несколько часов, чтобы найти его, едва живого, на берегу пруда, где местные обычно ловили рыбу. При помощи связанной идеальными бойскаутскими узлами виноградной лозы он попытался повеситься на дереве. К счастью, ветка сломалась под его весом.

Несколько недель назад Латтиморы, которые и сами понимали, что мальчику пойдет на пользу время от времени выбираться из дома, снова попробовали вывести его на прогулку. Однако на этот раз они использовали поводок – тот самый, что, как заметил Винчестер, обычно служил для выгула их маленькой коричневой дворняжки по кличке Чоко. Поводок был прикреплен к одной из шлевок на поясе джинсов Нормана. Последнему, казалось, не составило бы особого труда сорваться с поводка, как бы крепко отец ни держал его в руке, однако Ненормальный Норман выглядел вполне довольным своей участью и тем, что просто вышел из дома. Совсем скоро подобные прогулки стали ежедневными и приходились обычно на обеденное время. Родители Винчестера считали, что это пошло соседу на пользу, но не хотели, чтобы их сын находился на улице в такие моменты.

По словам его отца, выгуливать на поводке взрослого парнишку было неестественно.

Как-то раз Латтиморы вывели Нормана из дома раньше обычного. Мать тогда развешивала белье на заднем дворе. Отец был на работе на автозаводе. Винчестер играл на лужайке перед домом, подбрасывая желуди и отбивая их деревянной бейсбольной битой. Периодически поглядывая в сторону дома Латтиморов, он с нетерпением ждал или открытия входной двери, или появления силуэта Нормана в окне второго этажа.

В тот день Норман с отцом вышли из дома еще до обеда.

Заметив игравшего на улице Винчестера, они остановились. На мгновение показалось, что мистер Латтимор поведет Нормана в противоположную сторону, однако сам Норман этому воспротивился. Свою ежедневную прогулку он желал совершить в том же направлении, что и обычно. Норман был высоким и нескладным, а его растрепанные темные волосы явно нуждались если не в стрижке, то хотя бы в расчесывании. Винчестер замер, когда они проходили мимо. Норман так и не поднял на него глаз.

Но он что-то пробормотал себе под нос.

Винчестер подошел ближе, чтобы лучше слышать, и ему показалось, что Норман проворчал что-то о том, что он недостаточно силен.

– Ну, хватит, Норман. – Его отец устало дернул поводок, а затем одарил Винчестера усталой фальшивой улыбкой.

Только спустя некоторое время Винчестер осознал, что Норман, возможно, обращался к нему. К тому моменту Латтиморы уже добрались до подъездной дорожки соседнего дома.

Два дня спустя Норман Латтимор помахал Винчестеру из окна своей расположенной на верхнем этаже спальни. Винчестер помахал ему в ответ и не стал отводить взгляд. Затем Норман открыл окно и без всякого предупреждения спокойно выпрыгнул наружу.