Два дня не ел Коська; одну только воду стегал. Вода — она бесплатная. Ее хоть с утра до ночи пей: на каждом углу фонтан, — нагибайся, поворачивай крантик и дуй, сколько влезет. Да вот беда — сытости от воды настоящей нет. Как ни пей, все равно брюхо от голода сводит.

Два дня Коська терпел, а на третий день не выдержал. Все утро шатался по Слободе, у каждого окошка стучал, скулил:

— Тетенька… миленькая… подайте кусочек!

Но захлопывались окна, задвигались занавески, отвечали Коське:

— С богом, хлопец, с богом.

К полудню свело у Коськи брюхо так, что хоть плачь. Хуже даже. Хоть топись.

Сходил Коська к знакомым ребятам. Были у него такие знакомые ребята — кордоновская шпана. Эти ребята были воры, они Коську прогнали.

— Мы, — говорят, — стрелкам не подаем. Воровать с нами не хочешь, так и катись христа ради к чертовой бабушке.

Коська вздохнул, ничего не сказал, не обиделся и пошел опять на фонтан воду пить. По дороге идет, окурки собирает: если курить, то не так есть хочется. И вдруг слышит — паровоз гудит. Вспомнил Коська, что на вокзале давно не был. Как же это он? Ведь на вокзале можно и копеечек пострелять и вещи кому снести пособить.

Собрал последние силенки — побежал на вокзал. А там как раз по́езда ждут. Начальник станции вышел: стоит у фонаря, ногу выставил, белыми брюками фасон наводит. Пассажиры гуляют по платформе, тетеньки белыми платочками от жары обмахиваются.

Коська скорее руку лодочкой сложил, юркнул в толпу, заканючил:

— Добрые граждане, подайте сироте на пропитание!..

Люди идут, мимо проходят, на Коську даже глядеть не хотят. А другой, если почище одет, взглянет, да и обойдет, эдак поморщившись. Не запачкаться бы.

Тут было Коське пофартило. Видит, идет девушка. Лицо доброе, смеется будто бы. И в руках у нее целая охапка черемухи.

Коська к ней:

— Милая барышня, будьте такая добренькая. Подайте сироте на кусочек.

Она сразу остановилась, в сумочке стала рыться. Видит Коська — гривенник достает. И уж руку протянул, а гривенник тюк-звяк — и на платформу. Прыгнул раз-два, покатился — и в щель.

Ну, доставай, — смеется девушка. — Твое счастье.

Только соскочил Коська с платформы, только хотел, под настил сунуться, слышит — грохот, звон, паровоз гудит: поезд подходит. Нет, надо скорей назад — гривенник не убежит, а тут более важные дела прозеваешь.

Выскочил, а уж на платформе черт-те что делается. Шум звон, дым.

Коська скорей к вагонам. Теперь милостыньку просить нельзя. В такой суматохе самый добрый человек за кошельком в карман не полезет.

Коська по другой лавочке. Это он тоже может. Он за вещи — за мешки, сундучки, корзинки — хватается.

— Позвольте донесу, дяденька.

А дяденьки отмахиваются:

— Сами дотащим. Иди лучше буржуазию поищи.

А буржуазия — та носильщиков с бляхами ищет. Да и не поднять Коське ихних буржуйских чемоданов.

Обиделся Коська. Расстроился. И тут ничего не вышло.

«Эх, — думает, — лучше побегу гривенник искать».

Полез опять под настил. Но где же его тут найдешь, гривенник. Даже и места он не помнит, где гривенник этот упал.

Ползал Коська, ползал, все коленки изодрал. Только и нашел, что окурков несколько штук, да огрызок яблочный не очень маленький. Огрызок съел, окурки за уши запихал, хотел вылезать. И вдруг видит — ремешок.

Висит, болтается, свесился с платформы узенький сыромятный ремешок. И пряжка на нем блестит железная.

Не подумал даже Коська, что это за ремешок, и откуда он тут взялся. Цапнул, дернул, — и вдруг полетела ему под ноги с платформы плетеная корзиночка.

Съежился Коська. От страха дышать перестал. Думает: «Сейчас хозяин корзинки с платформы соскочит, будет ему, Коське, баня с веником». Но нет, минута прошла, еще минута — никто за корзинкой не лезет. Над головой у Коськи люди ходят, шумят, разговаривают, а Коська сидит как мышь и шевельнуться боится.

Наконец осмелел — пощупал плетеночку, потрогал: тяжелая. Перетянута корзинка сыромятным ремешком, чтобы нести было за что. На лучинных петельках замочек висит. Маленький. Его пятилетний пацан сковырнет.

Взял Коська плетенку в руки, понюхал: ничем особенным не пахнет. Палец подсунул под крышечку, что-то мягкое, рубаха, наверно.

И вот закружилась у Коськи голова. Затошнило его. В животе забурчало. Может, яблоко он не очень свежее съел. Сам не соображал, что делает.

Чуть хрустнул замок, слетел ремешок отскочили лучинные петельки.

Так и есть: рубаха наверху лежит. Белая, в полоску. Под рубахой книги. Штук десять. Под книгами ботинки желтые, ношеные, бритва в коробочке, обмылок в бумажке. А в самом низу картина какая-то, портрет.

Разглядывать Коська не стал, сунул что куда: рубаху за пазуху, книги и портрет тоже, бритву и мыло в карман, ботинки на ноги. Плетенку не пожалел, оставил — с ней греха наживешь.

Хоть и не воровал Коська раньше, а все-таки хитрости у него хватило: здесь вылезать не стал, а пополз в самый, конец платформы. Там высунулся, посмотрел по сторонам, вскочил и зашагал не оглядываясь.

Идет, а сердце у него как рыбка бьется. И стыдно ему и радостно. Теперь-то уж он сыт будет. Теперь только загнать надо краденое.

А как подумал, что краденое, опять уши горят.

Думает: «Нет, не украл ведь я. Ведь сама корзинка упала, я только за ремешок потянул».

«А зачем же, — думает, — убегаешь? Чего ж ты тогда плетенку бросил, если она не краденая?»

Сам думает, а сам все шагу прибавляет. Знает, куда ему теперь идти надо — на Кордон. Там один человечек живет, одноглазый Яшка Каин, он краденым торгует.

Каин пьяный на огороде сидел, в карты играл с маленькими ребятишками. Он думал, что Коська стрелять пришел. Погнал его:

— Иди, — говорит, — к черту! Надоели вы мне, рукосуи… Работать надо, а не христорадничать.

Коська не обиделся, не ушел. Постоял, ногу поднял, желтый ботинок показал:

— Покупай — продам.

Каин посмотрел, пощупал. Видно, понравились.

— Сколько? — спрашивает. А сам карты засаленные тасует.

— Червяк давай, а меньше ни копейки.

Засмеялся Каин:

—Ишь, фартовый какой! По-фабричному за левый товар хочешь? А тимак не возьмешь?

Это он по-воровскому говорит. А Коська его понимает, он и сам научился от ребят говорить по-воровскому. Обиделся Коська:

—Ты дело говори. «Тимак»! За такие колеса на базаре два червяка просят. Бишка́ монет давай, а меньше ни копейки.

На пяти рублях и сговорились. Коська сразу богатым стал. Сразу фасона прибавил. Рубаху достал, бритву, мыло, книги, портрет. Только сейчас и разглядел его, этот портрет. Там девчонка, однолетка Коськина или чуть побольше, на карточку снята. У девчонки нос кверху вздернут, глаз левый прищурился, смеется, что ли? А на шее галстук, как у пионеров, только черный. И глаза, и губы, и волосы — тоже-все черное. А щеки белые, неживые.

За рубаху Каин дал три рубля, да за бритву — полтинник. За мыло и за ремешок гривенник накинул. А книги полистал и не взял.

— Не интересуюсь, — говорит. — Это книги политические, а я читаю только романы Александра Дюмы.

И портрета тоже не взял.

— На кой мне, — говорит, — чужая фотокарточка!

— Я, — говорит Коська, — дешево отдам. За пятачок отдам.

— Не надо. И за копейку не возьму. Можешь ее дома на рояль поставить.

Ну что ж, не хочешь, не надо. Коська теперь не горюет. Коська прямым путем — на базар.

За книги маклак в книжном ряду два рубля заплатил. Коська не торговался. И за рубль отдал бы. Портрет остался, выкинуть хотел, потом думает: спрячу, может, потом, когда и пригодится. Сунул на живот под рубаху, сосчитал, деньги и пошел барином по базару.

До вечера по базару шлялся. С деньгами не скучно. Первым делом большую бутылку молока топленого выпил и булку французскую съел. Потом смородины фунт, потом брынзы, сала… В белой палатке мороженого маленькими стаканчиками на целый рубль сожрал. Папиросы «Раковский» курил. Встретил Митьку Ежика, такого же, как он, беспризорника. Забыл, что поругались они намедни с Ежиком, тот его «вшивым стрелком» обозвал. Ничего, Коська простил Митьку, накормил его да еще полтинник подарил. Жалко, что ли, если у самого есть!

И когда ночевать Коська пошел, тоже шамовки с собой побольше прихватил.

Ночевал на пустыре у мельницы паровой. Там из деревянных щитов такой вроде шалашика был устроен. Это они еще с Ежиком сделали, когда друзьями были. Вместе и ночевали здесь, пока не поругались.

Еле доплелся Коська до своего логова: совсем разморило его от непривычной сытости. Сел около шалашика, папироску «Раковский» достал, сидит, дымит, отдыхает. За спиной у него стена гладкая и высокая — мельница. За стеной день и ночь стучит что-то, словно поезд. Машины, должно быть, какие… А у стены над Коськиной головой фонарь электрический всю ночь качается.

Докурил Коська папироску, стал свои припасы в шалаш укладывать: буханку пеклеванного, колечко колбасы, конфетки, махорку полтавскую… Портрет из-за пазухи вынул. Хотел тоже заначить, потом думает: посмотрю от нечего делать. Лег животом на сырую траву, положил перед собой, стал смотреть. Девчонка, как и раньше, глядит. Нос кверху вздернут. Левый глаз усмехается.

Смотрит Коська на девчонку и думает:

«А ну как зашевелится она сейчас, откроет рот и скажет: «А и сволочь же ты, Коська. Шантрапа ты беспризорная. Какое ты имел право украсть меня вместе с ботинками и книжками политическими?!»

Но нет, знает Коська — не оживет девчонка. И жалко ему немножко, что не может она заговорить, не может даже чуть-чуть подмигнуть ему, Коське, серым своим веселым глазом.

Не стал Коська прятать карточку, а повесил ее у себя в шалаше. Вместо гвоздя щепочку взял и приладил в уголке на стенке.

И стало как будто веселей в его логове.

Спалось Коське плохо. Часто просыпался он, душило его что-то — объелся, наверно. И все-таки каждый раз он не мог утерпеть — то хлебца откусит, то от колбасы кусочек отщипнет, то конфетку начнет сосать.

А под утро заснул крепко и увидел во сне, что он у себя дома, в деревне, что он еще маленький, что живы еще и матка его и отец. Сидит он, Коська, на лавке, плетет из кудельки кнутик, а сестренка его Саша — тоже живая — сидит рядом и мягким деревянным гребешком чешет ему волосы…

А когда проснулся утром Коська и увидел над головой портрет, понял, что он ему так полюбился: девчонка-то с веселыми серыми глазами на сестру его Сашу похожа.

Пришли дни плохие. Опять на колун сел Коська — совсем брюхо подвело.

Осень уже настала, дожди часто шли. Земля холодная стала и голая, без одной травинки. Бывало, с утра до ночи не вылезал Коська из своего логова. Дрожь пробирала от сырости.

Вот лежал раз он у себя под щитами. В животе кишки стянуло: со вчерашнего утра хлеба Коська не нюхал. Со вчерашнего дня все раздумывал, где бы хоть пятачок на шамовку достать. А где ж его достанешь, пятачок, если не везет человеку? А не везет Коське — хуже и не придумаешь. Третьего дня на станции чуть под поезд не попал, — на ходу из вагона выскочил. Убегал от мужика, у которого пилу из-под лавки вытянуть хотел, прыгнул — и прямо на рельсы. А вчера его хохлушка кочергой по спине огрела. Коська у нее во дворе полотенце с веревки неловко дернул.

Нет, не умеет Коська воровать. Не выйдет из него порядочный вор — это и ребята говорят, и сам он видит.

И «стрелять» разучился. Пойдет милостыньку просить, а глаза у него бегают: люди сразу видят, что он за человек такой.

— Иди, иди, — говорят. — Знаем мы, какой ты сирота. Вор — по глазам видно.

Лежал Коська в шалаше и думал: «Продать бы что! Нечего. Все богатство на нем. Сквозь рубаху голый живот виден, голова не покрыта, ноги не обуты, штаны на трухлявой тесемочке держатся».

И тут он портрет увидел.

«А что, — думает, — загнать, что ли? Может, на фунтяшник хлеба дадут. Или хоть на полфунта».

Жалко ему портрета. Да что ж поделаешь. Правду люди говорят: «голод не тетка». Вздохнул Коська, посмотрел напоследок на девочку, снял карточку со стены, разгладил ее кое-как, пыль вытер, дырку от гвоздя пальцем затер и потопал на базар.

На базаре вынул портрет, ходит, размахивает им, кричит:

— А вот кому? Дешево отдам!

Люди не глядят даже. Мимо проходят.

Коська еще громче кричит. Еще пуще размахивает портретом. Баба толстая идет. Он бабе в лицо свой товар тычет:

— Тетенька, купите патрет.

Баба пухлой рукой махнула, не посмотрела даже:

— А ну тоби к бису. Що це за патрет.

Другая баба долго стояла, рассматривала портрет. И так на него поглядит, и вниз головой повернет, и на свет посмотрит. Потом головой покачала, вздохнула, сказала Коське: «Бить вас, мазуриков, надо», — и пошла дальше.

А Коська уж еле ходит. Еле ноги таскает. И голос у него охрип.

«Хоть кусочек, — думает, — хоть корочку дали бы».

И вдруг подходит к Коське человек. Бородатый. Высокий. В белой рубахе. В веревочных чувячках на босу ногу. Увидел портрет, выхватил у Коськи из рук:

— Это что такое?

Сдрейфил Коська. Уж бежать хотел, да не может: ноги не бегут.

— Где взял? — спрашивает бородатый, а сам так и рыщет глазами по Коськиной карточке.

— Это моя вещь, — говорит Коська, — Патрет называется.

— Вот как? Портрет? А это чей портрет?

— Ну, как чей? Сестренка это моя.

Усмехнулся бородатый в свою черную бороду.

— Хорошая у тебя сестренка. А зовут ее как?

У Коськи еле язык ворочается.

— Саша, — говорит.

Опять смеется бородатый.

— Гм. Саша? А может быть, Наташа? Ты что же это, купец, выходит, сестренку свою продаешь?

— Продаю, да, — говорит Коська. — Деньги очень нужны.

— А сколько, хочешь?

Видит Коська: понравилась человеку вещь, — значит, можно цену и побольше заломить.

— Полтинник! — говорит.

Задумался бородатый, затылок стал чесать.

«Эх, — думает Коська, — лишнего маленько я запросил».

А бородатый посмотрел еще раз на карточку, отдал ее Коське и говорит:

— Вот что я тебе скажу. У меня денег сейчас с собой нет. И я сейчас тороплюсь — на работу опаздываю. А мы с тобой вот что сделаем. Ты, брат, приходи ко мне вечером на квартиру. Я тебе за эту фотографию полтинник дам и даже больше. Это, — говорит, — имей в виду, очень замечательная фотография. Придешь?

— Приду, — говорит Коська, а сам думает:

«Дожидайся… приду… Заманиваешь небось, бородатый черт!»

А бородатый написал на бумажке адрес, дал Коське, помахал ему рукой и побежал в своих веревочных лапоточках с базара.

До вечера долго еще было. И Коська раз десять загадывал себе: идти ему или не идти? На базаре подстрельнул огурцов пару и хлеба маленький кусочек. Посытнее стало — портрет пожалел. Стоит ли продавать? Ведь и верно — вещь замечательная. Да и боязно было идти: а что, если нарочно его бородатый заманил? Придет Коська, а там засада, мильтоны сидят с наганами.

Но к вечеру осмелел Коська. Есть очень уж захотелось. Подумал, подумал и пошел к бородатому. Отыскал улицу, дом нашел. Домик совсем небольшой, с крылечком. Садик рядом. В садике яблоня растет, перед крылечком подсолнухи желтеют.

Постоял Коська на крылечке, набрался духа и постучал.

И сразу же бородатый вышел. Как будто за дверью стоял, дожидался.

— А, — говорит, — пришел субчик?!.

Испугался Коська. Чуть на пол не сел.

«Наделал, — думает, — делов. Заметет он меня сейчас. И не смыться даже».

Стоит как пень. А бородатый смеется, дверь перед Коськой распахнул:

— Ну, что ж. Заходи, брат. Милости просим.

Коська порог переступил, а показалось, будто верст пять болотом шагал. Ноги не держат. «Скорее бы хоть», — думает.

Ввел его бородатый в комнату. Поглядел Коська — небогато тут живут. Стол, два стула, койка железная, на койке шинель вместо одеяла. Книг только много. И цветочки в банках. А на стенах — картинки. Ленин с протянутой рукой. И рядом гитара висит на веревочке.

Вынул Коська из-за пазухи портрет, протянул бородатому:

— Нате.

А тот будто уж и забыл, о чем договаривались.

— А, — говорит, — карточка! Ладно, положи ее куда-нибудь. Вот на подоконник.

Потом говорит:

— Ну, давай присаживайся. Сейчас мы с тобой шамать будем.

Поглядел на него Коська — смеется бородатый. «Что ж ты, — думает, — надо мной измываешься, бородатое пугало! Брать, так бери сразу».

А тот опять смеется и говорит:

— Садись, садись, не стесняйся.

Сел тогда Коська. Бородатый перед ним тарелку поставил, ножик и вилку положил. Потом говорит:

— Ты посиди минутку, ладно? — а я пойду смастерю чего-нибудь.

«Знаю, — думает Коська, — чего ты смастеришь. Легавить пошел».

Как вышел бородатый, Коська вилку и ножик в карман, тарелку за пазуху и шасть к окну. На подоконник залез, хотел в сад прыгать, да неловко локтем стекло задел, зазвенело оно, полетели осколки в стороны. Охнуть Коська не успел — цап его кто-то за ногу. Оглянулся — бородатый стоит. Смеется опять.

— Ты что же это? — спрашивает. — А? Куда же это ты собрался?

Не выдержал Коська, с подоконника на пол скатился и заревел благим матом. Думал — бить его сейчас бородатый будет. Съежился весь. А тот на корточки рядом с Коськой присел и ладошкой лохматую Коськину голову гладить стал.

— Что с тобой? — спрашивает. — Эй, парень! Да что с тобой? Зачем плачешь?

А Коська не слушает — воет, как дворняжка голодная. Не разберешь, что и говорит:

— С голоду я украл. Не вор я… Ремешок сам свалился.

— Какой ремешок?

А Коська:

— А-а-а… У-у-у…

Схватил его бородатый за шкирку, тряхнул как следует, на ноги поставил.

— А ну, хватит! Довольно! Не люблю я плаксивых.

Перестал тогда Коська реветь.

— Ты чего испугался? — спрашивает бородатый. — Зачем в окно полез?

— Думал, вы мильтона звать пошли.

— Эх, чумичка! Мильтона звать! Нет, брат. Ошибаешься. Я, брат, не такой.

Посмотрел бородатый на стол.

Ох, — говорит, — а тарелку-то я забыл. Погоди, сейчас принесу.

Только вышел, — Коська тарелку из-за пазухи, ножик и вилку — из кармана — и все на старое место, на стол. Не успел положить — бородатый входит. В одной руке сковородка горячая, в другой — тарелка с хлебом и вилка с ножиком. На стол бородатый посмотрел и будто не заметил ничего.

— Ну, садись, — говорит, — будем яичницу есть.

Себе шматочек оставил, а Коське полную тарелку наворотил. Задохнулся Коська от одного запаха. Подцепил на вилку кусок и чуть язык не проглотил. Вот так яичница! С помидорами, с салом, с луком зеленым. Коська такую яичницу только дома, в деревне, едал, когда маленький был. С тех пор не пробовал.

Ест, торопится, а сам думает: «Нехорошо, надо бы потише есть». Стыдно ему — по-человечески есть разучился… А бородатый смотрит, смеется.

— Ешь, ешь, — говорит. — У тебя, брат, небось в животе черти пляшут?

Коське уж не страшно. Слезы высохли. Сам посмеивается.

— Пляшут, — отвечает. — Еще как.

— Ну и шамай, брат. А зовут-то тебя как?

— Коська.

— Во, брат! Удивительно. И меня тоже, представь себе, Коськой зовут.

Смешно Коське. Такой дяденька и вдруг тоже Коська.

— Зовут меня дядя Костя, а прозвище мое Борода. В Сибири меня так прозвали. Знаешь ты, где Сибирь помещается?

— Знаю, — говорит Коська. — Это куда жуликов посылают.

— Нет, брат. Туда не только жуликов… Я, брат, сам в этой Сибири двенадцать лет отгрохал.

Рассказал Коське, как он в царское время в Сибирь на каторгу попал. За. политику. Потому что он коммунист был, партийный.

Потом Коську расспрашивал. Кто он, откуда, где родителей потерял. Коська все честно рассказал. Ему скрывать нечего: матку сыпняк угробил, а батьке ногу немец шашкой отрубил. Приехал он в деревню, пожил месяца полтора и помер. Кровь потому что спортилась.

И про Сашу рассказал. Как жалела она его, вместо матери была, последний кусок отдавала. А потом и сама свалилась. Голодно потому что стало в деревне. Вот он, Коська, и пошел тогда по миру, куда глаза глядят…

Слушал Коську бородатый, не улыбался. Только вилкой по столу постукивал, головой качал да приговаривал:

— Ты ешь, брат, ешь.

А Коська разошелся. Дядей Костей стал бородатого называть.

Потом чай пили. А потом бородатый гитару со стены снял и пел хриплым голосом:

А портрет все так на подоконнике и лежал. И за весь вечер бородатый о нем ни одного слова не сказал.

Уж небо вызвездило, когда уходил Коська. Бородатый ему, когда прощался, три рубля в руку сунул.

— На, — говорит, — возьми. Должен я тебе.

Взял Коська, подумал и назад деньги подает.

— Нет, — говорит. — Я у вас стекло выдавил.

— Глупости, брат. Ты завтра приходи, мы с тобой вместе его обратно вдавим. Идет?

— Идет.

— Ну, прощай.

— Прощайте, дядя Костя Борода!..

Вышел Коська. Темно на улице, а Коське кажется, что светло. Петь хочется.

Идет Коська по улице и хриплым голосом поет:

А как дальше, и не вспомнить… Забыл.

Плохо спалось Коське в эту ночь. Кряхтел, ворочался, не мог дождаться, пока утро настанет. Еще дождик, как назло, всю ночь бубнил. И ветер дул. И фонарь качался и скрипел над Коськиной головой.

Чуть свет забрезжил, Коська уже вскочил. Хотел сразу бежать к дяде Косте, а потом думает: нет, неудобно так рано заявляться.

С полчаса у мельницы походил, потом на базаре потолкался. Потом на фонтан сходил, умылся как следует, водички выпил и побежал.

Бежал — посвистывал. А прибежал, на крыльцо заскочил и чуть не заплакал.

— Ах, черт! Надо же!..

Видит — висит на дверях замок. Ушел, значит, дядя Костя. Ну, ясно: на работу ушел. Эх, Коська, Коська!.. Надо было тебе на базаре толкаться, да у фонтана красоту наводить. Вот и прозевал дядю Костю. Жди его теперь до вечера.

Сел Коська на ступеньку. Сидит мрачный, под ноги себе глядит. И вдруг — что такое? Видит, на крылечке, между двумя балясинами бутылочное стеклышко блестит. А под стеклышком какая-то бумажка белеет.

Поднял Коська бумажку, развернул, а это записка. А в записке большими буквами синими чернилами написано:

«Костя! Ключ на том месте, где ты вчера выйти хотел. Заходи, пей чай, шамай. Сахар на полочке. Наколи дров, если умеешь. Я буду в 5 часов. Дождись меня.

Прочел Коська записку, и первым делом уши у него загорелись.

«Как же это? — думает. — Что же это такое? Не боится, значит? Знает ведь, что вор я, а не побоялся… Заходи, — пишет».

Потом еще раз перечитал записку. Думает: «А где же ключ? Как это понимать надо: «Где ты вчера выйти хотел»?» Подумал Коська, подумал, в затылке почесал и догадался: через окно ведь он вчера вылезти хотел. Значит, там и ключ искать надо.

С крыльца сошел и сразу увидел: окошко, где стекла высажены, фанеркой заколочено. Сунул палец между фанерой и переплетом — таки есть: ключик туда засунут.

Посмеялся Коська.

«Эх, — думает; — ну и хитрый ты, дяденька Костя!»

Не сразу Коська в дом вошел. Неудобно было. А потом думает: «Ладно, войду». Замок отпер и вошел.

Всюду походил, все осмотрел. Есть не стал и чай пить не стал, а дрова переколол все, какие были, и двор подмел, и все щепочки до одной в кухню, перетаскал. Потом стал ходить и думать: «Что бы еще сделать?» Видит — портрет на подоконнике лежит. Надо повесить. Нашел гвоздик и приколотил портрет над дяди Костиной койкой. Потом воду переменил в баночках, где цветы стояли. Пол в комнате чисто подмел. Потом сел на койку, думает: «Буду ждать дядю Костю». Потом разморило его в теплой комнате, прилег он, голову на подушку уронил и заснул.

И вдруг сквозь сон слышит:

— Костя, обедать пора!

Вскинулся Коська, встрепенулся: что такое? Где он? Кто это его обедать зовет?

Видит — у стола дядя Костя хлопочет. Над столом пар клубится. И в комнате чем-то горячим, съедобным пахнет.

Вскочил Коська.

— Ой, — говорит, — дядя Костя!! Когда вы пришли?

— А я, — говорит, — минут сорок уж как пришел. Выспался?

— Выспался, — говорит Коська. Стыдно ему. Как же это он так заснул, да еще на чужой постели.

— Вы, — говорит, — простите, что я на вашу койку лег.

— Не за что прощать, — говорит дядя Костя. — Койка для того и стоит, чтобы на ней спали.

Потом говорит:

— Ну, садись, будем картошку есть. Сходи в сени, руки сполосни.

Пообедали они с дядей Костей. Потом стали стекла вставлять. Коська замазку месил, гвоздиков из проволоки нарубил, как дядя Костя ему показал. Потом чайник воды на таганок поставил, чай пить сели.

Дядя Костя у Коськи спрашивает:

— Ты как, брат, работы не боишься?

— Нет, — говорит Коська, — не боюсь. Какую хошь давайте работу — все сделаю. Дров нарубить, воды натаскать, пожалуйста. Пол даже могу мыть. Рубаху вам, если хотите, и то могу зашить. Только иглу подлиннее дайте.

Смеется дядя Костя.

— Нет, — говорит, — я не об этом. Я не о такой работе говорю. Я думаю, тебя бы на место определить надо.

— На какое место?

— А это мы, погоди, обмозгуем. Тебя бы по правилам в интернат, в школу определить следовало, да, к сожалению, сейчас чересчур переполнено всюду. Больно уж много на белом свете вашего брата, бездомников, развелось. А насчет работы это мы, брат, непременно обмозгуем. Ты как на это?

— А примут меня?

— Почему же!

— Мне ведь тринадцати еще нет.

— Какую-нибудь работенку найдем. Тебе пролетарская закалка нужна. Говори правду, Коська, хочешь быть пролетарием?

— Хочу, — говорит Коська. — Только… что это значит — пролетарий?

— А это значит человек, который честным трудом на хлеб себе зарабатывает.

— Да, хочу, — сказал Коська. И голову опустил. И вздохнул. Больно уж ему надоело нечестным трудом колотушки на базаре зарабатывать.

И вот устроил дядя Костя Коську на работу. Работа, правда, пустячная — афишки по городу расклеивать, — а все хлеб. Сказали Коське, что будут платить ему восемнадцать рублей и восемьдесят копеек в месяц. Очень был рад Коська, а еще больше рад, что дядя Костя его жить у себя оставил.

— Я, — говорит, — хоть и с бородой, а такой же, как и ты, круглый сирота. Правда, есть у меня один милый человек, так он не здесь, а в Питере живет. Живи, пожалуйста, мне даже очень приятно, не так скучно будет.

— А жены у вас разве нету, дядя Костя? — спросил Коська.

Помолчал дядя Костя, по комнате походил и ответил:

— Это ты еще мал немножко, не поймешь такие вещи. И есть и нету.

Не понял Коська: как это и есть и нету?

А дядя Костя к окну подошел, пальцем по стеклу постучал. Потом говорит:

— Ты, брат, на меня внимание не обращай. Не стесняйся. Живи, пожалуйста, пока живется. Ты мне этим одно удовольствие доставишь.

Коська у него и поселился. Из двух ящиков койку соорудили, в мешок сена наклали — получилась постель. Одеяло ему где-то дядя Костя раздобыл. А подушку Коська из первой получки на базаре купил. За четыре рубля. С наволочкой.

И стал Коська жить припеваючи.

Утром вставали вместе, оба на работу шли. Дядя Костя в каком-то партийном архиве работал. Книги все читал. И писал чего-то.

А Коська по городу бегал, афишки на столбах расклеивал.

К полудню Коська освобождался, бежал домой. Дрова колол, в комнате убирал. Очень старался, чтобы дяде Косте угодить. А тот его ругал.

— Ты, — говорит, — у меня не денщик и не домработница. Мы с тобой друзья и должны все на па́ру делать.

Обед вместе готовили. После обеда дядя Костя или вслух читал, или Коську заставлял вслух читать. Коське — тому лучше слушать, чем самому читать. Но все-таки, чтобы дядю Костю не обидеть, читал. И приохотился постепенно. Потому что книжки дядя Костя умел забавные доставать. Начнешь читать — интересно, что дальше будет.

Пели вместе под гитару. В садике иногда кое-чем занимались. В кино раза четыре ходили. В шашки Коська научился играть.

Совсем не узнать стало Коську. Приоделся. К сапогам стал привыкать, мылся каждый день, волосы под польку подстриг. Митька Ежик его на улице встретил — не сразу узнал.

— Ты что, — спрашивает, — с фартом? Воруешь?

— Нет, — говорит Коська. — Ошибся маленько. Я теперь не вор, а пролетарий.

Но все-таки дал Ежику двадцать копеек на папироски. Потому что, хоть он, Митька, и вор, а курить ему нечего. А Коське не жалко. Тем более что сам он курить бросил: дядя Костя этого не любит, говорит: буржуазная привычка.

Вот жили они так месяц или полтора. А потом вдруг видит Коська — дядя Костя скучный ходит. Сядут обедать — он не говорит, думает о чем-то. Придет с работы:

— Ну как, новенького ничего?

— Нет, — говорит Коська. — Все по-старому.

Походит дядя Костя по комнате, походит, по стеклу постучит.

— Ну, а твои как дела?

— Дела идут, контора пишет, — говорит Коська.

Смеется Коська, шутит, а самому не смешно.

— Так, так, — говорит дядя Костя. — Это, брат, очень хорошо, что контора пишет. А мне вот она не пишет.

А один раз посмотрел на Коську и говорит:

— Растешь ты, парень. Вот что я думаю: в школу тебе надо определяться.

Испугался Коська:

— В интернат?

— Ну, это не обязательно. Это мы обмозгуем.

Приуныл Коська. Думает: «Надоел я ему, вот он и хочет на учебу меня определить».

А дядя Костя сказал и забыл, о чем сказал. С Коськой он ласковый, шапку ему купил с ушами и с тесемками, а только видит Коська, что он не о нем, а о чем-то другом думает. Ночью дядя Костя спать перестал. Поспит немножко, проснется и опять не спит. В сени часто выходит, воду пьет. Или свет зажжет, лампу газетой прикроет, чтобы Коське спать не мешала, сидит и читает что-то.

И вот — уж зимой дело было — приходит раз Коська с работы и видит: в замочную дужку на входных дверях бумага какая-то всунута. Удивился Коська, посмотрел, а это письмо, конверт. На конверте — марка, печать стоит, адрес, и маленькими буковками написано:

Константину Игнатьевичу Ходоровскому.

А, это дядю Костю так зовут — Константин Игнатьевич Ходоровский.

Взял Коська письмо, пощупал, понюхал. На свет посмотрел. Но, конечно, читать не стал, спрятал.

Дядя Костя, приходит:

— Ну, что новенького?

— Новенького ничего, — говорит Коська, — а придется вам плясать, дядя Костя.

— Это с какой же мне радости плясать?

— Угадайте.

— Не знаю.

— Письмо для вас получено.

— Ну, брат? Врешь! Покажи!..

Смешно даже: как маленький, обрадовался дядя Костя. Схватил письмо — и к окну. Конверт растормошил, бумагу вытащил и читает. Читает и смеется. Даже брови у него на лоб полезли.

Коська постоял, посмотрел, вздохнул и в сени вышел. Дверь тихонько притворил, взял нож, лучину стал щипать.

Слышит — дядя Костя зовет его:

— Кось!

— Ну?

— Ты что там делаешь?

— Ничего. Лучину готовлю.

— Успеешь. Иди сюда.

Вошел Коська. Опять ходит дядя Костя по комнате. Но только теперь он веселый ходит. Руки в карманы засунул. Большие шаги делает. Помолодел даже как будто.

— Ну вот, — говорит, — и я дождался. Теперь и мне контора пишет.

Коська постоял, помолчал.

— А что, — спрашивает, — хорошее пишут?

— Очень даже хорошее.

Потом говорит:

— Так как же, брат, сплясать тебе?

— Нет, — говорит Коська. — Не надо. Ведь я пошутил это.

— А то я могу. Пожалуйста. Я даже вприсядку могу, если желаешь.

Еще немного времени прошло. Как-то — под самый Новый год дело было — доклеивал Коська остатки афиш.

Вечерело, снег падал.

Бегал Коська от столба к столбу, ведерком размахивал, торопился. Завтра праздник, надо печку истопить, в комнате прибраться да в лавку еще за керосином сбегать.

Только приклеил Коська последнюю афишку, слышит — сзади кто-то подошел и через плечо его афишку читает:

— В чет-верг пер-во-го ян-ва-ря гранди-оз-ный бал-маскарад.

Голос тоненький такой, как у птички.

Обернулся Коська и обомлел.

Стоит перед ним девчонка, однолетка его или чуть побольше. У девчонки нос кверху вздернут. Глаз левый прищурен — смеется, что ли?

Точь в точку портрет, что украл когда-то Коська на вокзале и продал за три рубля бородатому дяде Косте. Портрет и сейчас над дяди Костиной койкой висит. Только у этой девчонки галстук из-под заячьей шубейки выглядывает красный, а не черный, и глаза голубые и щеки румяные, а не серые, как на том портрете.

Стоит Коська и глазами моргает.

«Что, — думает, — за чертовщинка?»

А девчонка тоже смотрит на него и улыбается.

— Холодно? — спрашивает.

— Нет, — говорит Коська. — Не очень холодно.

А сам думает: на кого же это она похожа? На Сашу? Нет, пожалуй, на Сашу не очень похожа. Только что глаза веселые.

— Клей у тебя течет, — говорит девчонка.

Поглядел Коська — и правда, клейстер на валенок ему течет. Загляделся он и ведерко опрокинул.

— Фу! — говорит.

А девчонке смешно.

— Что ты, — говорит, — чумовой какой!

Коська нагнулся, снегом валенок почистил, девчонка ему помогла, ведерко подержала.

Взял у нее Коська ведерко.

— Спасибо, — говорит и побежал в контору. Некогда. Надо еще в лавку за керосином сбегать. А сам все думает: «Что же это? Неужто она самая?»

И что-то ему скучно стало. И за керосином неохота бежать.

В контору пришел, ему говорят:

— Ты что, Константин Михайлов, заболел, что ли?

— Нет, — говорит Коська, — я здоровый.

— А что ж это у тебя такая наружность, как будто ты гриппом хвораешь? А ну, получи зарплату и беги домой. С Новым годом тебя!

А Коська деньги сосчитал и думает: «Плохой у меня, кажется, Новый год будет».

Пришел домой, думал, дяди Кости нет еще. А он дома.

В комнате с кем-то сидит разговаривает. Коська дверью неосторожно с размаху хлопнул, дядя Костя услышал, кричит:

— Костя, это ты?

— Я.

— А ну, поди сюда…

Вошел Коська в комнату и сразу увидел: сидит на его ящиках давешная девчонка. Шапку она сняла, шубейку сняла, в одном сером свитере сидит. Веселая такая, смеется, ногами болтает.

А Коське не смешно. Стал Коська у порога, шапку снял.

Дядя Костя говорит:

— Вот это, Наташа, он самый и есть, о котором я тебе писал и рассказывал. Знакомься, Костя. Это моя дочь Наташа.

А девчонка ногами болтает, смеется и говорит:

— Ха! Да мы уже знакомы.

— Как так? Где вы успели?

— Представь себе, успели.

Коська голову чуть-чуть поднял, на Наташу взглянул, потом на портрет посмотрел: «Так и есть. Она самая».

Вздохнул Коська. Шапку в руках потискал и говорит:

— Так я пойду, дядя Костя.

— Куда пойдешь? За керосином? Успеешь.

— Нет… я вообще…

— Куда это вообще?

— Одним словом… я ведь теперь у вас лишний буду.

Рассердился дядя Костя. Никогда его таким Коська не видел. Как начнет ходить по комнате. Как начнет кричать.

— Ты что же это, — говорит, — свою сестренку хочешь бросить?! И не стыдно тебе? Она из Питера ехала, думала, у нее братишка есть, а он — вон он какой!

Стоит Коська, с ноги на ногу переминается, в руках шапку тискает, не знает, что и сказать. Только губами чего-то шепчет.

А Наташа с ящика соскочила, к нему подошла, говорит:

— Дай руку!

Дал Коська руку.

— В сестры меня возьмешь?

Засмеялся Коська. Носом зашмыгал. Засопел.

— Я-то, — говорит, — возьму. Пожалуйста. А ты меня в браты возьмешь?

— Возьму.

— Ну, и кончено, — говорит дядя Костя. — А теперь айда — вместе за керосином бегите!

Оделись ребята, побежали в лавку за керосином. До угла добежали, Коська и говорит:

— Погоди, Наташа, мне тебе одну вещь надо сказать.

— Какую? Ну, говори.

Покраснел Коська.

— Вот чего, — говорит. — Ты это… ты, брат, прости меня, знаешь, что украл я тебя давеча из корзинки…

Не поняла Наташа: из какой корзинки? Удивилась. Засмеялась.

— А ведь и верно, — говорит, — чумовой!..