1

Сколько себя помню, всегда не переносила, когда за мной кто-нибудь наблюдал.

Думаю, это из-за того, что в такие моменты чувствуешь себя беспомощной. Мы ведь не позволяем, чтобы кто-то прикоснулся к нам без нашего на то согласия, верно? А вот запретить смотреть не можем.

Как, например, этот парень. Сидит, развалившись на трех сиденьях в вагоне поезда, попивает «Ред булл» и смотрит на меня из-под слегка опущенных век.

– Поезд идет на Эштон-Бэй, – говорит голос из динамика. – Следующая станция Хэвипорт…

Я игнорирую парня с «Ред буллом» и смотрю в окно на проплывающие мимо скалы цвета ржавчины. Оказывается, я уже совсем позабыла этот последний отрезок пути; здесь железная дорога, извиваясь, словно цепляется за край берега, в то время как внизу, прямо под тобой бурлит море. Если посмотреть вниз, вполне можно почувствовать себя плывущей по воде, а не пассажиркой поезда. То есть такое ощущение, будто ты прибываешь на край света.

– Если заметите посторонние предметы, пожалуйста, сообщите об этом машинисту или любому сотруднику…

Бросаю взгляд вправо. Он все еще на меня смотрит.

«Глупышка, – сказала бы мама, – это все твое воображение».

И отец бы покачал головой: «Не все в этом мире вертится вокруг тебя, Беккет».

Они вполне могли бы так сказать, если бы оба не умерли на прошлой неделе.

– Мы знакомы?

Видишь, мама, он со мной заговорил.

– Эй… девушка!

Я притворяюсь, будто увлечена своим телефоном, но этот парень явно не собирается играть по правилам, поэтому я смотрю на него.

– Я вас где-то уже видел? – не унимается он.

– Нет, не видели.

– Нет, видел, – говорит парень, кивая, как голубь перед голубкой. – Та статья в газете. Видел вашу фотографию, ну и статью почитал.

Я морщу лоб. Статья – это ладно, но фото… Мне не кажется, что это было необходимо.

– В реальности вы гораздо симпатичнее.

– Хэвипорт, – оповещает голос из динамика, и я встаю со своего места.

– Прям даже не верится, – продолжает парень, пока я качу свой чемодан к дверям. Поезд постепенно останавливается. – Вы та писательница, Беккет, как там, Беккет Райан. А правда… Эй, погодите…

Я нажимаю на кнопку на дверях, и они с шипением открываются.

– Это все правда, да? – спрашивает мне в спину тот парень, пока я выхожу из вагона на холод. – Вы убили своих родителей?

2

Хэвипорт, южное побережье, ворота на Английскую Ривьеру.

Колесики моего чемодана скрипят по асфальту, пока я качу его с автостоянки у железнодорожной станции в сторону городской площади и дальше по небольшому кварталу с маленькими заведениями кафе-мороженого и сувенирными лавками. Накрапывает мелкий дождик, воздух насыщен запахами водорослей и соленой морской воды с легкими оттенками фритюрного масла. От ряда пустующих залов игровых автоматов доносится какофония разных режущих слух мелодий. Чайки чертят круги в небе.

Вот это почти на сто процентов соотносится с моими воспоминаниями, и это далеко меня не радует, скорее погружает в депрессию.

– Эй, девчуша, куда это ты бредешь?..

Через дорогу от меня какой-то тощий старикан с пинтой пива в костлявой руке, покачиваясь, стоит у облицованной галькой стены паба «Рекерс армс». Он указывает в мою сторону и, улыбаясь беззубым ртом, снова вопрошает:

– Эй, куда бредешь, девчуша?

Потом поднимает свою пинту в приветствии, да так, что пена переливается через край бокала. Я ускоряю шаг и, просто потому, что не могу положиться на свою память, достаю телефон и набираю нужный адрес. На стене общественного туалета можно прочесть граффити, приветствующие мое возвращение домой, начертанные с помощью пульверизатора.

Ад пуст. Все бесы здесь[1].

Дальше дорога круто уходит вверх и, петляя, ведет мимо банка, почты и целой череды заколоченных зданий. На улице тихо, но тихо – это не значит безлюдно. Я чувствую на себе взгляды… Невысокая дородная женщина с распухшими продуктовыми пакетами, судя по лицу, явно не в духе; парочка тинейджеров хрустит чипсами и о чем-то переговаривается, прикрывая рот ладонью.

Ты убила своих родителей.

Что ж, будем надеяться, здесь у них это не общепринятая линия партии.

Ближе к вершине холма ряды кафешек и лавок постепенно уступают место однотипным домам с террасами. Приземистые, потемневшие от дыма и выхлопных газов, они жмутся друг к другу и наблюдают за тем, как я сворачиваю с главной улицы и направляюсь в восточную часть Хэвипорта, в этот кроличий садок из муниципальных домов и промышленных зон. Каждая улица похожа на предыдущую, но некоторые кажутся мне знакомыми, и по мере продвижения к цели моя карта в телефоне словно бы обновляется. Когда в поле зрения появляется поворот на Умбра-лейн, я убираю телефон в карман.

До поворота остается всего несколько метров, и тут я кое-что замечаю. Высокая каменная арка в стороне от дороги стоит на страже нескольких бетонных зданий и явно измученного жаждой поля для спортивных игр. Я сбавляю шаг и останавливаюсь.

Средняя школа Хэвипорта.

В центре арки на красном камне вытравлен герб школы – увитый канатом корабельный якорь. На гербе девиз: «Лучшее будущее для всех».

В школе еще идут занятия, так что ограждение по периметру закрыто, но перелезть через него для меня не проблема. Я хватаюсь за верхнюю перекладину, подтягиваюсь и, перевалившись через нее, спрыгиваю на мокрый асфальт. Потом уверенно шагаю к главному входу, но, немного не доходя, сворачиваю направо, туда, где в угловой части здания находится просторный кабинет директора школы. Там, заглянув в окно, можно увидеть его стол. Я бью кулаком по стеклу и сразу вскрикиваю от боли; стекло разбивается, и я отдергиваю руку, а на осколках остаются следы крови.

Господи, Беккет.

Хватит.

Делаю выдох, смотрю через дорогу в сторону минимаркета «Паундпушер» и вижу бесконечные полки с бутылками вина.

У меня першит в горле; определенно, надо выпить.

3

Линн

Я уже двадцать лет мечтала о том, когда это наконец случится.

Беккет Райан в моем городке, она так близко, что я вижу телефон у нее в заднем кармане.

Когда Беккет доходит до конца улицы, какой-то фургон останавливается на светофоре и перекрывает мне вид. Я смещаюсь в сторону по скамейке на автобусной остановке, пока снова не вижу ее, а она тем временем открывает дверь «Паундпушера» и заходит внутрь, закатывая за собой чемодан. Чемодан очень маленький, так что ясно: надолго она в городе не задержится. У меня сжимается сердце; я думала, что времени будет больше.

Что ж, надо по максимуму использовать то, что есть.

Беккет идет по магазину, глядя то вправо, то влево. У нее короткая стрижка, наверняка стриглась в одном из этих модных салонов, где клиентам предлагают шампанское. Стрижка «пикси»: сзади коротко, а рваная челка с филировкой длинная, такая, что падает на один глаз. Она то и дело откидывает челку, а я смотрю на нее и представляю ее на лондонских книжных вечеринках в окружении поклонников. И там она в длинном черном вечернем платье.

Отрывисто рычит двигатель притормаживающего автобуса. Я от неожиданности подпрыгиваю на месте и теряю из виду Беккет. Автобус подъезжает к остановке, я смотрю под ноги и считаю комочки жевательной резинки на тротуаре.

– Едешь сегодня, милая? – спрашивает водитель.

Я, продолжая смотреть под ноги, отрицательно мотаю головой. Водитель бормочет что-то нечленораздельное, и двери закрываются.

Когда автобус отъезжает, снова смотрю в сторону магазина. Беккет стоит у кассы с бутылкой вина в руке. В винах я не разбираюсь, но уверена, что она-то уж точно знает в них толк. Готова поспорить: Беккет даже различает по качеству сорта винограда и, покупая вино, совсем не смотрит на ценник.

Беккет Диана Райан пьет только лучшее красное вино.

Беккет

Это самое дешевое вино в магазине, знаю, потому что просмотрела все ценники на полках.

– Итого девять семьдесят пять, – говорит кассир, отставляя бутылку к пяти выбранным мной пакетам лапши быстрого приготовления.

– Карточка?

Кассир отрицательно качает головой.

– Только после десяти фунтов, минимум.

Открываю кошелек и, пока он складывает мои покупки в синий полиэтиленовый пакет, достаю наличку. И в процессе этих действий случайно замечаю приклеенное к стеклу объявление, напечатанное на листе формата А4.

Понедельник, 20 ноября, 19:00, Ратуша Хэвипорта.

Открытое собрание, посвященное обсуждению наследия Гарольда Беккета Райана, всеми любимого директора средней школы Хэвипорта и высоко уважаемого члена общества…

– Мисс?

Я тяжело сглатываю.

– …мисс?

Кассир смотрит на меня, удивленно изогнув брови. Достаю из кошелька пригоршню мелочи, но рука меня не слушается, и монеты рассыпаются по прилавку, некоторые даже скатываются на пол.

Выйдя из минимаркета, ставлю чемодан и пакет с покупками у стены, а сама, зажмурившись, давлю на глаза кончиками пальцев.

Просто дыши.

Надо на чем-то сосредоточиться, хотя бы на этой пустой автобусной остановке через дорогу.

Наследие Гарольда Беккета Райана.

Только не испорти мне все, девочка.

Я смотрю в сторону остановки так напряженно, что начинает резать в глазах. Смотрю, пока не начинает казаться, будто все вокруг плывет. Считаю до десяти.

Пульс постепенно приходит в норму, и мир вокруг тоже: продавец в магазине отвечает на звонок по телефону, в небе противно кричат чайки.

Беру свой пакет с покупками, указатель на Умбра-лейн зовет меня продолжить движение к цели.

Нельзя вечно это откладывать.

И вот я стою и смотрю на Чарнел-хаус, на его темные окна, а они смотрят на меня в ответ. Все дома на Умбра-лейн превосходят любые здания Хэвипорта, но дом моего детства, он превосходит их всех: в нем свободно может проживать семейство из шести человек, и стоит он отдельно от соседних – отгорожен от них проржавевшим забором. Массивный, как танк, он доминирует над всеми жилищами вокруг: громада из серого камня словно возносится к самому небу.

Я крепко сжимаю ручку чемодана и какое-то время просто смотрю и принимаю или, точнее сказать, вбираю в себя эту картину.

В тени портика с колоннами широкие парадные двери из массива красного дерева. Каменная кладка возрастом в два века минимум уже начинает дряхлеть. Три окна на первом этаже достаточно высокие, чтобы разглядеть через них человека в полный рост.

С тех пор как я в последний раз стояла на этой садовой дорожке, прошло уже больше десяти лет; ничего не изменилось, только в окне хозяйской спальни занавеску никто ожидаемо не отодвигает.

Я подхожу к парадному входу.

В доме холодно до мурашек. Дышу в сложенные горстью ладони и оглядываю холл. Картина мрачная: пустая вешалка для одежды, под потолком – темная люстра, справа – массивная дверь, за дверью – кабинет отца (но это если мне память не изменяет). Сама того не желая, но не в силах побороть любопытство, тянусь к латунной дверной ручке. Замечаю на ней странный, напоминающий выброшенную на берег медузу, ребристый узор и тут же отдергиваю руку.

Потом нащупываю на стене выключатель. Люстра оживает, холл заливает тусклый свет, и я невольно вскидываю брови.

Да, дом далеко не в лучшем состоянии: мебель покрыта слоем пыли, плинтусы все в пятнах плесени. А в одном углу под потолком зияет маленькая, похожая на открытый рот ребенка дыра; я смотрю туда и гадаю, что же может скрываться за этими стенами.

Черные точечки плесени и мурашки по коже.

Пронзительный телефонный звонок бьет по ушам с эффектом старого пожарного колокола. Обернувшись, замечаю на покрытом салфеткой столике древний дисковый телефон родителей. Смотрю на него и не уверена, стоит ли отвечать на звонок; ощущение такое, как будто кто-то пытается дозвониться из моего прошлого.

В итоге поднимаю трубку, она холодит щеку.

– Э-э… алло?

– Мисс Райан? – спрашивает женский голос с легким, возможно азиатским, акцентом.

– Слушаю вас.

– Это баронесса Джавери из Анкора-парк. – Звонившая выдерживает паузу, чтобы ее титул как-то улегся в моем сознании, и продолжает: – Друг ваших родителей.

Последняя фраза звучит как-то странно, неправильно, что ли. Для меня родители никогда не ассоциировались с парой, у которой могут быть друзья.

– Их смерть для меня настоящая, невосполнимая потеря, мисс Райан.

– Вы… зовите меня Беккет.

– Вряд ли вы меня помните, Беккет, но я была знакома, то есть знала Гарольда и Диану много лет. Прекрасные были люди.

– Могу ли я чем-то вам помочь? – спрашиваю я, слегка подергивая телефонный провод.

– Просто хотелось убедиться в том, что мы увидим вас на городском собрании в следующий понедельник. Это собрание будет устроено в память о вашем отце.

– О… понимаю. Боюсь, что…

– Как председатель собрания, я выступлю с предложением, которое может вас заинтересовать.

– Но я должна вернуться в Лондон.

Повисает долгая пауза, наконец баронесса откашливается и продолжает:

– Возможно, вы не совсем сознаете, как много сделал ваш отец для нашего города. Его уход опечалил многих и многих людей.

Я сжимаю кулак, подношу его вплотную к губам и наконец отвечаю:

– Баронесса… Дело в том… Я здесь не с визитом, а просто приехала, чтобы уладить кое-какие дела моих родителей.

– То, о чем я говорю, касается их дел в том числе.

Снова повисает пауза.

Баронесса Джавери понижает голос:

– Не хочу показаться неделикатной, но в ваш адрес, в связи со смертью ваших родителей, выдвигаются довольно резкие и при этом, я бы сказала, голословные обвинения. А теперь, когда вы вернулись, это все может очень плохо на вас отразиться… Если вы не придете на собрание.

Оглядываюсь по сторонам. Парадная дверь все еще открыта, мой чемодан стоит у порога… Я даже еще не сняла пальто.

Толкаю входную дверь ногой, дверь с сухим щелчком закрывается.

– Как вы узнали, где я?

– Это Хэвипорт, люди болтают, от них ничего не скроешь.

Невольно вспоминаю продавца и то, как он вполголоса переговаривался с кем-то по телефону.

Баронесса делает резкий вдох и спрашивает:

– Беккет?

– Послушайте, – говорю я, – а вы не могли бы просто по телефону ввести меня в курс дела?

– Боюсь, это не представляется возможным. Мне на выходных надо еще до мелочей все выяснить, разобраться что и как. – Баронесса умолкает, и я слышу, как где-то там, откуда она мне звонит, тикают напольные часы. – Мы можем рассчитывать на то, что вы придете на собрание?

Прислоняюсь спиной к стене и запускаю пальцы в волосы.

– Хорошо, я приду.

– Вот и славно. – Интонация баронессы смягчается, не очень, но все-таки. – Значит, договорились – в понедельник, в семь вечера. Городская ратуша. До свидания.

Она прекращает разговор, а я смотрю на трубку и слушаю монотонные, как жужжание насекомых, гудки.

4

Стоя у подножия лестницы, наливаю в бокал остатки вина. Дело ближе к часу ночи, и я впервые за время пребывания в доме оказалась именно в этом месте на первом этаже.

Я просто не могла прийти сюда трезвой.

Воздух влажный и неподвижный. Смотрю вверх на лестничную площадку и буквально чувствую, как мне на плечи давит влажная тишина. В этом состоянии и в этой атмосфере даже трудно понять – одна я здесь или вдруг вот прямо сейчас смогу увидеть маленькую девочку – себя маленькую, – которая выглядывает из-за приоткрытой двери, улыбается и сразу исчезает.

Закрываю глаза.

Мама была права.

От воображения никакой пользы, одни неприятности.

Поднимаюсь по лестнице, пальцы тихо скользят по перилам, вино приятно согревает горло. Поднимаясь, чувствую тяжесть дома – вес его арматуры и цементного раствора, – тяжесть комнат, которые едва ли захочу вспомнить.

Добравшись до лестничной площадки, останавливаюсь и жду, пока глаза привыкнут к полумраку. Прямо напротив меня у стены – зеленый комод, а на нем – ваза с длинными засохшими цветами. В зеркале, испещренном ржавого цвета пятнами, отражается мой размытый силуэт. Слева – ванная комната с той самой персикового цвета ванной. Когда-то я все это видела. Я помню.

А дальше – их спальня.

Обстановка похожа на декорации съемочной площадки: просторное, погруженное в полумрак помещение ждет, когда вернутся актеры. Мамины тапочки все еще под туалетным столиком с зеркалом, один лежит на боку. На спинке стула висит кожаный ремень. Высокая кровать с балдахином не прибрана, покрывала на матрасе сбились в складки.

В больнице мне сказали, что именно здесь они и умерли.

Я на родительской кровати никогда не спала и спать не собираюсь.

В этом доме много комнат, но в свои солидные тридцать два года я не желаю спать все ночи уик-энда на полу, так что выход у меня один.

Прекрасно это осознавая, я разворачиваюсь и направляюсь в детскую. Ту, что была когда-то моей.

От вина все немного плывет перед глазами, и дверной проем словно превращается в загадочное зеркало, из тех, за которыми тебя ждет неизвестность: возможно, шагнув в нее, окажешься в воронке смерти.

Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять…

Вхожу в комнату. У дальней стены – односпальная кровать, застелена так, будто ждала меня со дня моего отъезда. Прижимаю холодную ладонь ко лбу и крепко зажмуриваюсь.

Просто засыпай, Беккет.

Ты уже тысячу раз так засыпала.

Открываю глаза.

Надо мной нависает полумрак. Лежу неподвижно, руки и ноги как будто бетоном налились; чувство такое, будто я в течение нескольких часов не двинула ни на дюйм ни рукой, ни ногой.

В голове гудит, как в колоколе, во рту пересохло; облизнув губы, чувствую привкус железа. Переворачиваюсь на бок и обнаруживаю на прикроватном столике винный бокал, весь в красных капельках, как в брызгах после кровавого преступления.

А потом сквозь призму этого бокала вижу через холл нечто в спальне моих родителей, и от этой картины кровь стынет у меня в жилах.

Вдавленные в кровать силуэты.

Силуэты людей.

Нет-нет, перестань.

Я в полусне, еще немного пьяна, и разное может примерещиться. Делаю глубокий вдох, несколько раз моргаю и стискиваю зубы. В памяти оживают события прошлого вечера. Ну вот, все в порядке. Вспоминаю, что, перед тем как пойти спать, заглянула в родительскую спальню и там на кровати увидела эти собранные в складки покрывала. Теперь я снова смотрю на них, и мой мозг стартует раньше сигнального выстрела.

На постели никого нет.

Но тогда почему под покрывалом шевелится чья-то ступня?

Нет.

– Нет!

Это уже я. Кричу громко, хрипло, даже закашливаюсь от выпитого накануне вина. Сажусь и спускаю ноги с кровати.

Да, это глупо, но, если не сделаю этого сейчас, всю ночь не засну. Медленно, словно какой-то ржавый дроид, встаю и, неслышно ступая, выхожу из спальни. Не поднимая глаз, прохожу мимо зеленого комода с вазой с высохшими цветами. В зеркале скользит моя тень.

На пороге хозяйской спальни останавливаюсь и опираюсь рукой о стену. Пульс учащается.

Ты уже рядом, малышка Беккет. Просто подними голову и посмотри. Мы ждали тебя.

Я поднимаю голову и сразу расслабляюсь. Кровать пуста. Она пуста уже почти неделю, и с тех пор ничего не изменилось.

Теперь, подойдя ближе, я отчетливо вижу, где лежала моя мать те несколько часов до своей смерти: на потерявших белизну простынях вырисовывается неглубокая вмятина. Да, картина печальная.

А чего ты ожидала? Естественно, их здесь нет.

Да и откуда им здесь взяться, если меньше чем через семь часов я буду сидеть в зале, полном незнакомцев, которые составят мне компанию на кремации родителей?

5

Линн

Я беру прядь волос и прикладываю к одному глазу, как пиратскую повязку, просто чтобы посмотреть, стану ли похожа на нее, если отращу длинную челку.

Представляю себя героиней телешоу или пресс-конференции.

Репортеры засыпают меня вопросами. Например: «У вас новая стрижка?» или «Вы начали работать над новым романом?».

Смотрю на свое отражение и недовольно хмурюсь. Глупости все это, даже воображать не стоит. Волосы у меня слишком светлые, даже хуже чем светлые: они тусклые… скучно-светлые, не такие темные и загадочные, как у Беккет. Да и я сама недостаточно хороша для такой стильной стрижки, и меня уж точно не будут засыпать вопросами журналисты на какой-нибудь там конференции.

Я бы там совсем растерялась, вообще не нашлась бы с ответами, сидела бы дура дурой.

Поворачиваюсь к своей кровати, где небрежно разложена моя черная одежда. Я – эгоистка и сегодня очень хорошо это понимаю. Беккет сейчас плохо, она убита горем, а рядом нет никого, кто бы ей посочувствовал. Она совсем одна в этом большом доме, ей предстоят похороны родителей, а я тут перед зеркалом, словно какая-то школьница, изображаю разные прически. В итоге разглаживаю морщинки на платье карандаш и делаю глубокий вдох. Может, я и не смогу ей сегодня особо помочь, но попробовать в любом случае стоит. Я могу быть другом, не приятельницей, а действительно хорошим другом.

Потом думаю о своих родителях, так и вижу, как они сидят на старом диване, сидят вместе, но не разговаривают. Я родителей не очень люблю, но, если они умрут, все равно буду горевать. А Беккет предстоит попрощаться и с отцом, и с матерью в один день. Даже не представляю, что у нее сейчас на душе.

Беккет

Быстро вышагиваю в черных кроссовках через автостоянку к крематорию Хэвипорта; на лбу выступил пот, на часах над входом – одиннадцать десять, я опаздываю.

Зазевавшись, ступаю в лужу и забрызгиваю себе брюки. В голове с похмелья гудит, да еще не выспалась и поэтому не сообразила перед выходом из дома подзарядить телефон, он по дороге сдох, и мне пришлось блуждать по улицам и переулкам.

Крематорий находится на другом конце города, еще западнее школы, так что почти всю дорогу я, хоть и было худо, практически пробежала трусцой. В душе теплилась надежда, что мое позднее прибытие останется незамеченным, так как не все придут ровно в назначенный час, но, увы, у входа в крематорий нет ни души.

Прижимаю ладонь к двери и явственно слышу в голове голос отца: «Веди себя должным образом, Беккет. Не заставляй повторять дважды».

В зале прощаний народу битком, но при этом все из уважения к усопшим хранят молчание. Я иду по проходу, и все собравшиеся смотрят в мою сторону, совсем как стебли кукурузы клонятся на ветру в одном направлении.

– А вот и дочь явилась, – шепчет кто-то справа от меня.

– Удивительно, как она набралась смелости сюда к нам заявиться.

– Она что, в джинсах?

Я хмуро оглядываю скамьи и наконец замечаю свободное местечко в ближайшем ряду. Жестом прошу даму на крайнем месте подвинуться, она жестом просит пару секунд подождать, пока все сидящие один за другим не сдвинутся. Наконец я сажусь и благодарно ей киваю, она же просто без выражения смотрит на меня, потом поворачивается к своему, как я понимаю, супругу и что-то тихо бурчит ему на ухо.

Устроившись на скамье, расстегиваю пальто и оглядываюсь по сторонам. В зале прощаний человек двести, может даже больше. Люди передают друг другу бумажные салфетки, некоторые достают из карманов носовые платки; атмосфера несколько напряженная, как будто все как один задержали дыхание.

На деревянном постаменте бок о бок стоят два гроба, латунные ручки и прочая фурнитура поблескивают в лучах холодного зимнего солнца. Я с любопытством их рассматриваю. Гробы, на мой взгляд, всегда какие-то слишком уж большие, прямо как ладьи викингов.

Память подкидывает воспоминание, одно из очень немногих, что сохранились у меня о жизни в Чарнел-хаусе.

Иногда, если я слишком уж громко реагировала на свои ночные кошмары и разные страхи, мама проскальзывала ко мне в комнату и садилась на край кровати. А когда она начинала меня успокаивать, голос ее звучал приглушенно, как из могилы.

Тише-тише, Беккет. Брось ты свои глупости. Это все твое воображение.

– Мисс Райан? – говорит кто-то возле самого моего уха.

– Господи Исусе! – вскрикиваю я от неожиданности.

Рядом со мной стоит полная леди с добрыми глазами; одной рукой она прижимает к груди библию, а вторую кладет мне на плечо.

– Нет, где уж мне, – сдержанно улыбаясь, отвечает женщина. – Я скорее… Его представитель.

Я растерянно моргаю, и она представляется:

– Пастор Вустер. Мы ведь говорили по телефону, помните?

– Да, конечно. – Я прижимаю влажную ладонь ко лбу. – Простите, пастор.

– Ну что вы, вам не за что извиняться. Однако мы скоро начнем, так что… – Пастор мельком смотрит по сторонам. – Вы бы не хотели сесть в первом ряду? Я оставила для вас местечко.

Мой взгляд тем временем перескакивает с одного гроба на другой и обратно, и я думаю о том, что вот Райаны наконец и воссоединились.

– Не беспокойтесь, – отвечаю я, благодарно сложив ладони у груди, – мне и здесь неплохо.

Пастор чуть склоняет голову и уходит к алтарю, кивая по пути знакомым прихожанам. А я откидываюсь на жесткую спинку деревянной скамьи и чувствую, как у меня начинают гореть уши. Теперь уж точно все взгляды устремлены в мою сторону. Прихожане не просто смотрят, они меня оценивают.

А потом что-то привлекает мое внимание. На скамье через проход от меня в ряду мрачных мужчин в серых костюмах сидит довольно миниатюрная светловолосая женщина и смотрит на меня с милой, печальной улыбкой. Я понятия не имею, кто она такая, но ее улыбка странным образом дарит мне утешение.

А когда я улыбаюсь в ответ, ее лицо словно освещается изнутри.

Пастор в обнимку с библией возвращается от алтаря, и оба гроба одновременно медленно опускаются. В зале повисает хрупкая, как тончайшее стекло, тишина, но, когда, усыпанные цветами, гробы исчезают из виду, ее нарушает чей-то сдавленный вскрик, а потом и приглушенные рыдания.

И рыдает не какой-то один человек. Рыдают те, кто сидят передо мной и кто сидит по сторонам тоже. Даже у пастора глаза на мокром месте.

А я… Меня все это просто бесит.

Вы ведь их даже не знали! Никто из вас их не знал!

Хотя могу допустить, что эти люди имеют право вот так скорбеть по усопшим. Они собрались здесь в этом холодном, в смысле бездушном, зале, все оделись в черное и держат друг друга за руки, пока два умерших человека, которых они любили и уважали, медленно опускаются в бушующее пламя печи крематория.

Я лишь жалею, что, стоя здесь, среди этих незнакомых людей, которые с таким пиететом относятся к усопшим Гарольду и Диане Райан, не могу в полной мере разделить их печаль.

В зале неожиданно раздается громкий женский голос:

– Я бы хотела сказать несколько слов.

Головы прихожан одновременно поворачиваются.

Я, естественно, тоже поворачиваюсь и вижу женщину лет сорока пяти – пятидесяти, она прижимает к груди скомканный в кулаке носовой платок, а рядом с ней стоит насупившийся мальчик.

Глаза у женщины покраснели от слез.

– Это ведь… это ведь позволительно? – спрашивает она.

Пастор Вустер, которая стоит у задней стены зала, кивает как-то нерешительно, а потом уже с сочувствием в голосе говорит:

– Да… да, конечно, Джоанна.

Джоанна судорожно втягивает воздух и оглядывается по сторонам, как будто только сейчас понимает, перед какой многочисленной аудиторией ей предстоит «сказать несколько слов».

– Я не… я не собиралась здесь выступать с какими-то там речами, но мне кажется, что я все-таки должна это сделать. – Голос Джоанны подрагивает, а ее маленький сын явно смущен и тычется лицом в бедро матери. – Мой старший, Харви, он хотел быть здесь, но не смог, не смог, потому что он сейчас в Шотландии… Он в университете в Эдинбурге, а я… мне не по карману оплатить его перелет сюда… – Джоанна смотрит себе под ноги и качает головой. – Но… но в любом случае он бы хотел быть здесь сегодня, потому что мистер Райан… Гарольд… изменил его жизнь.

Тут в зале прощаний повисает вполне ожидаемая тишина. Джоанна убирает за ухо прядь волос.

– Харви, он был трудным мальчиком, и когда он поступил в среднюю школу Хэвипорта, он и читать-то толком не умел. В общем, все на нем поставили крест. А я… что я могла сделать, ведь я – мать-одиночка. А вот Гарольд, он разглядел что-то такое в Харви, он упорно с ним занимался, тратил на него вечера в свои выходные, и вот теперь мой сын… – у Джоанны срывается голос, слезы набегают на глаза, и кто-то из ее друзей приобнимает ее за плечо. – И теперь у Харви есть будущее, и этого будущего не было бы без его учителя. – Тут Джоанна с облегчением выдыхает и улыбается сквозь слезы. – Вот и все, что я хотела сейчас сказать.

Люди в зале вокруг меня начинают одобрительно переговариваться, потом кто-то хлопает, и совсем скоро хлопки превращаются в аплодисменты. А сын Джоанны поднимает голову, смотрит на мать и улыбается.

И тут у меня за спиной раздается уже другой голос, хриплый такой и громкий:

– Я бы тоже хотела кое-что сказать.

Аплодисменты смолкают. Слышен звук шагов. Все в очередной раз поворачиваются на голос. В проходе на кресле-каталке пожилая леди, колени ее укрыты шерстяным одеялом.

– Мы из дома престарелых, того, что на холме.

И да, она не одна: по флангам от ее кресла-каталки стоят четверо стариков в униформе.

– И я сейчас расскажу вам о Гарри Райане… О Гарри? Да нет же, он был не просто Гарри, он был самым что ни на есть Бобби Дэззла[2]. – Собравшиеся в зале прощаний умиленно смеются, атмосфера становится почти домашней. – Он приходил к нам раз в месяц и читал нам вслух. Какое же это было наслаждение. И читал он не какую-нибудь там современную чушь, как бы сам Гарри это назвал, нет, он читал нам классику… «Грозовой перевал», Диккенса… О, это было так чудесно. Будь на то моя воля, я бы посвятила его в рыцари.

В зале снова смеются и хлопают в ладоши. Некоторые даже выкрикивают что-то типа мягкой формы «вау!». В общем, церемония прощания начинает походить на ток-шоу.

– И я… я тоже хочу кое-что сказать.

Все головы поворачиваются влево.

А мне как будто иглу в сердце воткнули.

– Я Саймон, Саймон Слейтер.

Голос молодой, даже подростковый.

Он встает в одном из первых рядов. Костюм на нем, прямо скажем, сидит плоховато.

– Некоторые из вас наверняка думают, что я тот еще засранец. – Саймон говорит с улыбкой, и его простодушное заявление вызывает серию смешков в зале. – Но сказать по правде, я не знаю, где бы сейчас оказался, если бы не мистер Райан. – Саймон принимается внимательно разглядывать носки своих туфель. – В школе я действительно был говнюком, да еще и вечно валял дурака, учиться совсем не хотел, но мистер Райан относился ко мне не так, как все остальные, все остальные ведь считали, что от меня одни проблемы и толку из меня никогда не выйдет. А мистер Райан прикинул, что в чем-то же я могу быть хорош, ну и я сказал ему, что хочу стать абористом, это такие специалисты, которые ухаживают за деревьями, как врач за людьми. И перед тем как заболеть, мистер Райан устроил меня на специальные курсы… и… вообще. – Саймон сбивается, мне тоже кажется, что я вот-вот пущу слезу, но он сглатывает и продолжает: – Мой старик бросил мать, когда я был совсем мелким, так что отца у меня, можно сказать, никогда и не было, но мистер Райан, он… он присматривал за мной, как за родным сыном.

Меня словно резко ударяют под дых, сильно так, как тараном. Я хватаюсь за живот и едва не задыхаюсь. Да, ощущение такое, будто меня ударили, хотя ко мне никто не прикасался и даже в мою сторону никто не смотрел.

Начинает кружиться голова.

Так горюют потерявшие близких люди? Скорбь настигает внезапно, как меткий выстрел из арбалета?

Опираюсь на край скамьи и оглядываюсь на вход в зал прощаний. Зрение затуманивается. Я больше не могу здесь находиться. Мне надо отсюда уйти.

Линн

Слезы текут по щекам, все салфетки я уже использовала, щиплет глаза.

Но я плачу не по Гарольду и Диане. И не рассказы Джоан Уизерс и Саймона Слейтера так меня растрогали. Я плачу из-за нее.

– Ну что ж… Всем спасибо за добрые слова, – говорит пастор, и в это время все в зале наблюдают за тем, как Беккет идет к выходу из зала прощаний. – Предлагаю открыть свои программки, сегодняшнюю службу мы закончим гимном с четвертой страницы – «Пребудь со мной».

Двери за ней захлопываются. Начинает играть орган.

А я протискиваюсь мимо людей в моем ряду.

– Простите, извините, простите меня.

Люди перешептываются, но мне плевать, я иду к дверям.

Думаю, я знаю, куда она направилась.

6

Беккет

Я иду на побережье, морской воздух уже покусывает щеки, от встречного ветра приходится пригибаться. Здесь, ближе к скалам, тихо и безлюдно; я, сжав кулаки в карманах пальто, иду прямо посреди дороги.

Он присматривал за мной, как за родным сыном.

Живо представляю мальчишеское лицо Саймона Слейтера: в ярком свете зала прощаний оно было розовым, как ветчина. Парень говорил искренне, не соврал ни словом… Все они там говорили искренне. Но человек, которого они восхваляли, не был моим отцом, это был плод воображения целого города.

Гарри Райан, Бобби Дэззла.

В трудный момент всегда рядом.

Я останавливаюсь и прислоняюсь к столбу в ограде. Легкие работают, как кузнечные мехи, в горле что-то клокочет – не пойму, то ли крик рвется наружу, то ли рыдания, – зажмурившись, тяжело сглатываю. Потом начинаю считать в уме. За веками проплывают разноцветные пятна. Когда досчитываю до десяти, неприятное ощущение постепенно уходит. Прикладываю прохладную ладонь ко лбу и тут же отдергиваю – ладонь вся мокрая. Погода сменилась, утреннее солнце уступило место противному моросящему дождику, надвигаются темные тучи, но я не собираюсь возвращаться в Чарнел-хаус. Пока еще не собираюсь. Покинув крематорий, я тем же путем вернулась на Умбра-лейн, а потом пошла дальше на восток, перешла через железнодорожные пути и пошла дальше, следуя своему чутью, по старой фермерской дороге. По мере моего продвижения ландшафт становился шире, а воздух чище.

А прочувствованные похвалы в адрес отца продолжают звенеть у меня в ушах.

С того места, где я стою сейчас, уже можно услышать, как бурлит, шипит и пенится океан. Столб, к которому я прислоняюсь, соседствует с перелазом, и мой внутренний компас подсказывает: если пройду через болотистое поле, то выйду к обрывистым красным скалам Хэвипорта. Вообще-то, я не до конца понимаю, что здесь делаю, но чувство такое, будто меня влечет какая-то невидимая сила, и я готова ей подчиниться. Я пойду куда угодно, только не в этот дом; надо где-то провести час или два, пока в голове не прояснится.

Пока тащусь вверх по идущему под уклон полю, грязь заляпывает кроссовки, наконец выбираюсь на ровное открытое пространство, где ветер хлещет меня по лицу и дергает за полы пальто, словно нетерпеливый ребенок.

Теперь мне открывается перспектива темного, покрытого рябью Ла-Манша, а на фоне белесого неба вырисовывается одинокий силуэт маяка. Когда подхожу ближе, становится ясно, что маяком не пользуются уже много лет: большинство окон разбиты, краска на рамах облезла, повсюду ржавые пятна. На месте двери зияет, словно разинутая беззубая пасть, огромный проход в стене.

Вглядываюсь туда, пытаясь разглядеть детали обстановки. Я бывала здесь раньше, точно бывала.

Рядом с маяком стоит металлический знак:

ВНИМАНИЕ!

УГРОЗА ОПОЛЗНЕЙ

СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ

НЕ ПОДХОДИТЕ К КРАЮ ОБРЫВА!

Стоит под углом, как будто клонится к земле, сознавая всю тщетность своего существования: люди сюда приходили, и, судя по смятым пивным банкам и серым следам от кострищ на траве, совсем недавно.

Я решаю рискнуть и прохожу мимо знака; в нос сразу ударяет соленый запах моря. Ближе к обрыву ветер становится резче, да еще стонет тоненько так, по-девичьи. У меня даже мурашки по спине пробегают.

– Привет, – негромко говорит кто-то у меня за спиной.

Я вздрагиваю от неожиданности и, обернувшись, вижу возле предупреждающего знака миниатюрную молодую женщину из зала прощаний, ту самую, что печально мне улыбалась.

У меня от удивления челюсть отвисает.

– П-привет, – отвечаю я, но мое приветствие скорее похоже на вопрос.

Что, черт возьми, она здесь делает? Маяк больше чем в миле от крематория.

– Вы были на похоронах.

Женщина чуть наклоняет голову и внимательно на меня смотрит. Сейчас ее черед говорить, но она, похоже, этого не понимает.

– Я Беккет.

Она кивает:

– Беккет Диана Райан.

Очень хочется отступить назад, но обрыв слишком уж близко.

– А вас как зовут?

Женщина морщит нос, как будто я сказала что-то смешное.

– Линн. И давайте на «ты».

Я откидываю с глаз влажную челку и внимательнее ее рассматриваю. Растрепанные светлые волосы цвета капучино, глаза выразительные, чуть раскосые, как у лани, черты лица тонкие, эльфийские, кожа нежная, с россыпью малюсеньких, как у ребенка, веснушек. Она симпатичная, но сама этого не сознает.

Я смотрю ей за плечо.

– Ты могла бы остаться, если б захотела. В крикетном клубе – поминки.

– Знаю, – говорит Линн и делает шаг вперед. – Просто хотела убедиться, что ты в порядке.

Сначала я думаю, что это довольно мило, но потом понимаю, что она, скорее всего, появилась со стороны маяка, как будто пришла сюда раньше меня, как будто знала, что я из крематория направлюсь именно сюда.

– Слушай, а как ты узнала, что я приду к маяку? – спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно, но получается не очень.

Линн краснеет.

– О, это… ну… это долгая история.

– Что ж, готова послушать, люблю истории.

– Знаю, я прочитала все твои книги.

Я искоса поглядываю на Линн и поднимаю воротник пальто.

– Извини, а мы раньше…

– Встречались ли мы? – заканчивает за меня Линн и не может сдержать улыбку, а потом подходит еще ближе и понижает голос, как будто делится со мной некой тайной за семью печатями: – Конечно мы встречались, Беккет. Я – твоя лучшая подруга.

7

Линн

– Ты… прости, что?

Беккет в шоке. Мы только заговорили, а я уже ляпнула что-то не то.

– П-подожди, ты… ты не поняла. – Я запинаюсь и сжимаю кулаки. – Это, наверное, звучит дико…

Беккет не отвечает.

– Я хотела сказать, что была твоей лучшей подругой, когда мы обе были маленькими.

Она вскидывает брови.

– Да-да, все верно. – Беккет смеется. – Прости, я было подумала, что ты маньячка какая-нибудь.

Я понимаю, что она это не всерьез, но ее слова все равно причиняют мне боль.

– Мы в школе учились в одном классе, – говорю я и убираю волосы за уши. – На всех уроках сидели за одной партой.

Я жду. Она молчит.

– На переменках вместе играли, и ты делилась со мной своим ланчем. Мы решили, что всегда будем держаться вместе, даже если… – Я умолкаю, а она морщится. – Ты не помнишь?

– О, ничего личного, поверь. У меня о жизни в Хэвипорте до школы-интерната остались только обрывочные воспоминания, да и то по пальцам сосчитать.

Главное, не паниковать. Она все вспомнит. Ей просто нужно время.

– А теперь, – Беккет взмахом руки указывает на маяк, – вернемся к твоей длинной истории. Ты знала, что я после похорон пойду именно сюда, так?

– Угу.

– Чтоб меня, Линн, даже как-то жутковато от этого.

А я улыбаюсь, знаю, что не следовало бы, но ничего не могу с собой поделать.

– Я не шучу, – говорит она.

Улыбка тут же слетает с моего лица.

– Нет-нет, прости… я… – У меня начинают дрожать колени; кажется, я действительно все запорола. – Я понимаю, что ты не шутишь. – указываю на маяк. – В детстве он был нашим секретным убежищем. Мы постоянно сюда приходили.

Беккет хмурится и оглядывается по сторонам.

– Мои родители разрешали нам здесь играть?

– Мы говорили им, что идем играть ко мне. А мои родители… ну, им было все равно, где я и чем занимаюсь.

Беккет какое-то время молча смотрит на меня, а потом уточняет:

– То есть этот маяк был… нашим личным девчоночьим клубом?

Я радостно улыбаюсь:

– Да! Это был наш личный клуб, и мы всегда могли здесь ото всех укрыться. – Я снова смотрю на маяк. – Там на самом верху, в старой диспетчерской, есть люк; если закрыть его на засов, до тебя никто не доберется. Это было наше тайное убежище.

Беккет прищуривается, как будто пытается что-то припомнить, а я смотрю на пролив.

– В детстве, когда мы из-за чего-нибудь злились или нам было из-за чего-то грустно, мы прибегали сюда, становились на краю обрыва и кричали во все горло. Нам казалось, если будем кричать достаточно громко, ветер подхватит все плохое, что делает нам больно, унесет далеко в море и бросит там, и это плохое больше никогда не вернется.

Птица, охотясь за рыбой, пикирует в черную воду. Я жду, когда она вынырнет.

– И как? Срабатывало?

– Что? – Я поворачиваюсь к Беккет.

Она слегка улыбается:

– Этот наш ритуал. Срабатывал?

– О… не знаю. Иногда.

Беккет поднимает с земли камешек и трет его большим пальцем.

– Интересно, для взрослых такие ритуалы срабатывают? Или только для детей? – спрашивает саму себя Беккет и забрасывает камешек в воду.

Я слежу за его падением.

– О чем ты?

– Да так, ерунда. – Беккет качает головой. – Тебе не обязательно слушать о моих проблемах.

– А ты расскажи, поделись со мной.

Беккет вроде как собирается поделиться, но в итоге не решается и, проведя рукой по волосам, говорит:

– Брось, Линн, ты же не психотерапевт. И мы с тобой, по сути, чужие люди.

– Нет… мы не чужие.

У меня сжимается сердце. Мы не чужие.

– Я просто устала, вот и все. Не могу спать в этом жутком старом доме.

– Правда? А мне он всегда казался таким красивым.

Мне нравилось приходить играть в Чарнел-хаусе, там были такие просторные комнаты и столько мест, где спрятаться.

– Думаю, когда-то он действительно был красивым, но после того, как отец заболел, за домом перестали следить, и теперь он, что называется, пришел в запустение. – Беккет потерла глаза. – Прежде чем выставить его на продажу, там надо провести очень серьезные работы, а я не могу себе этого позволить.

Я морщу лоб:

– А как же гонорары за все твои книги?

Беккет на секунду замирает и смотрит в сторону города.

– Мне пора идти, – говорит она.

Прикусываю язык – снова напортачила.

– Прости, я не хотела совать нос…

– Да нет, все в порядке. Просто… просто мне надо разобраться с кое-какими бумагами в доме. Родительские дела, ты понимаешь…

Дождь усиливается. Тяжелая капля падает мне на шею и скатывается по позвоночнику. Беккет застегивает пальто.

– И спасибо тебе. – Она смотрит на меня. – Спасибо, что пришла, чтобы посмотреть, как я.

– Да не за что. Мне это ничего не стоило.

Я бы для тебя что угодно сделала.

– А теперь… – Она смотрит мне за плечо. – Интересно, какой самый короткий путь домой. Тот, каким я пришла?..

Я кое-что украла у тебя, Беккет.

– Нет, вряд ли. Я поднялась сюда от линии Шоттс…

Я забрала кое-что твое, когда мы были детьми, а потом так и не вернула.

– …на пути будет старая ферма, ее надо обойти…

Однажды, очень скоро, я расскажу тебе об этом. Но не сейчас. Сначала мне нужно, чтобы ты стала мне доверять.

– После перелаза сверни налево, – говорю я, – так выйдешь на главную дорогу, которая приведет тебя к железнодорожному мосту. Двадцать минут – и ты дома.

– Спасибо. – Беккет кивает вниз по склону. – Ты идешь?

Отчаянно хочу пойти с ней, быть с ней – это все, чего я хочу, но действовать надо осторожно. И так уже успела достать ее своими глупыми вопросами. Чтобы стать подругой Беккет, надо держаться холодно, как она.

– Да нет. Побуду здесь еще немного… понаблюдаю за птицами.

Беккет с любопытством смотрит на меня и выше поднимает воротник пальто.

– Понятно. Ну что, еще увидимся?

– Конечно, – говорю я и, провожая ее взглядом, повторяю: – конечно, мы еще увидимся.

8

Беккет

Я сижу на полу в отцовском кабинете с высоким потолком и обшитыми деревянными панелями стенами, причем сижу, вытянув перед собой широко расставленные ноги, совсем как двух-трехлетний ребенок. Рядом картотечный шкаф, нижняя полка выдвинута, на паркете веером рассыпаны старые банковские выписки, у моего бедра пристроилась украденная из родительского домашнего бара липкая бутылка рома.

Когда поднимаю бутылку, ром замедленно плещется, сразу понятно – не какое-то сухое вино. Подозреваю, в детстве мне не дозволялось входить в эту комнату, но я наверняка частенько пробиралась сюда тайком. Пусть я этого не помню, но обстановка в кабинете кажется мне знакомой: двухтумбовый стол с покрытой пятнами столешницей из зеленой кожи; дымный аромат древесины; щель под дверью, достаточно широкая, чтобы выдать крадущегося мимо человека.

Делаю глоток рома и морщусь.

Видел бы ты меня сейчас, отец. Пью твой ром, копаюсь в твоих банковских бумагах. Это послужило бы достаточным оправданием для того, чтобы выкрутить мою маленькую ручонку, верно? Не сильно, а так, чтобы кожа покраснела. Так сказать, предупредительный выстрел.

Под завалом из банковских бумаг пищит мой телефон.

Зейди: Надеюсь, сегодня все прошло не слишком ужасно. З. х[3]

Я отъезжаю по полу назад, прислоняюсь к картотечному шкафу и улыбаюсь, глядя на экран телефона. Из Лондона я уехала меньше двух дней назад, а кажется, что прошло уже две недели.

Беккет: Была на худших двойных похоронах. Теперь отпиваюсь ромом.

Зейди печатает ответ, а я тем временем делаю еще один большой глоток рома.

Зейди: Как там родной городок? С тобой еще не провели ритуал «плетеного человека»?

Беккет: Нет пока. Но ты должна знать… у тебя есть конкурентка.

Зейди: Только не говори, что встретила кого-то, кто может поименно перечислить всю десятку из команды «Блейзинг сквод»[4].

Беккет: Если бы. Но у тебя действительно соперница в департаменте лучших друзей.

Зейди: Объясни.

Поеживаясь возле острого угла шкафа, вспоминаю встречу с Линн на скале у маяка. То, как она неподвижно там стояла и ждала, когда я с ней заговорю. Вспоминаю ее ангельское личико под моросящим дождем.

Беккет: Она пошла за мной после похорон и сказала, что мы с ней в начальной школе были лучшими подружками. Знает мое второе имя и еще много чего. А я ее вообще не помню.

Зейди: Похоже на какой-то подвох.

Беккет: Она действительно… уникум. Чувствуется энергетика сталкера. Вот что происходит, если с детства никуда из Хэвипорта не уезжать.

Вытянув шею, смотрю в эркерное окно на улицу. Припаркованные на ночь машины уже покрылись инеем. В этом городе с наступлением темноты становится очень тихо, я бы сказала – пугающе тихо.

Снова светится экран телефона.

Зейди: Постарайся там, чтобы она тебя не убила. То есть мне, конечно, все равно, но я СЛИШКОМ СТАРА, чтобы искать другую верную собутыльницу.

Беккет: На 70% уверена, что не убьет.

Зейди: Воспользуюсь шансом. Спи спокойно, дорогая. х

Беккет: Доброй ночи х

Закрываю телефон, бросаю его обратно в кучу банковских бумаг и, пока он скользит по счету кредитной карты, вспоминаю, почему вообще сижу в этой комнате. Ситуация моя плохая – об этом я уже несколько месяцев как знаю, – но час, потраченный на изучение финансов Райана, показал, что все еще хуже, чем я думала.

Гарольд и Диана были трудолюбивыми и богобоязненными гражданами. Они, в общем-то, следили за своими финансами, жили по средствам и умудрялись откладывать. Но то, что не было потрачено на лечение деменции отца в домашних условиях, на прошлой неделе было пожертвовано благотворительному фонду по борьбе с домашним насилием в Эксетере, притом что в завещании указано, что, как только Чарнел-хаус будет продан, первые триста пятьдесят тысяч фунтов стерлингов должны быть направлены в среднюю школу Хэвипорта для строительства новой научной лаборатории самого высокого технического уровня.

Тогда, и только тогда будет обеспечено положение завещания, касающееся единственной наследницы покойного.

Думаю о пятнах плесени на стенах, о скрипах и стонах, которые слышу здесь ночью. Дом холодный и запущенный. Рынок недвижимости – не та тема, в которой я разбираюсь, но Хэвипорт вряд ли можно назвать быстро растущим городом, и хотя отцовский дом большой и просторный, все в нем устарело еще десять, а то и двадцать лет назад. Без общего косметического ремонта деньги от его продажи не покроют строительство новой научной лаборатории.

Неуклюже повернувшись на заднице, беру из кучи бумаг потрепанный лист с загнутыми краями и снова заставляю себя прочитать набранный печатными буквами текст. Это не одна из банковских выписок отца, нет, этот документ я привезла с собой.

Вверху страницы жирным красным шрифтом набрано:

ЗАДОЛЖЕННОСТЬ ПО ИПОТЕКЕ ЗАДОЛЖЕННОСТЬ ПО ИПОТЕКЕ

Ref: Беккет Райан, 108 Уолдорф Райз, Лондон, почтовый индекс W11 3VP

Уведомляем вас о том, что, поскольку вы с сентября 2022 года регулярно не погашаете ипотечный кредит, ваша задолженность достигла неприемлемого уровня. С этого момента мы вправе принять меры и в силу этого требуем полного погашения оставшейся задолженности.

Если платеж не будет произведен незамедлительно, у нас не останется иного выбора, кроме как вернуть недвижимость в нашу собственность.

Семь лет назад я подписала самый крупный в своей жизни контракт на написание книги, это была фэнтезийная трилогия «Небеса Хеллоуина», а сумма была шестизначная. Тогда я впервые в своей взрослой жизни почувствовала себя по-настоящему богатой и, не раздумывая, купила квартиру в Ноттинг-Хилл, не гламурное какое-нибудь жилье, а скромную квартирку, но при этом дорогую и желанную плюс в двух шагах от Портобелло-роуд. В то время у меня были деньги и были перспективы и казалось, что так будет всегда. Именно что казалось.

Таким образом, после того как в понедельник будет определена стоимость Чарнел-хауса, я более или менее обрету почву под ногами. То есть пойму, сколько тысяч фунтов смогу «поднять», чтобы спасти мое скромное жилье в самом престижном районе Лондона.

Так и слышу голос матери: «У других людей, в отличие от тебя, есть реальные проблемы, а не какие-то выдуманные».

И она права.

Мама, ты всегда права.

Снова берусь за бутылку рома, поеживаюсь – в доме-то прохладно, – хмуро смотрю на пирата на этикетке. Да, это она бы тоже не одобрила. Женщине не подобает пить крепкие напитки. Закупориваю бутылку.

Впереди ночь в холодном доме, и для согрева логичнее заняться отоплением.

В подвале и без того холодно, так еще и пол каменный. Потерев ладони, щурюсь и смотрю на древний газовый котел родителей. Лет ему немерено, он бы отлично смотрелся в парке аттракционов в стиле стимпанк – эдакое нагромождение или сплетение покрытых известковым налетом труб, воздуховодов и непонятно что показывающих счетчиков.

На вогнутой табличке для пользователей все еще можно прочитать:

ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПОМОЩИ ЗВОНИТЕ ПО ЭТОМУ НОМЕРУ ________________ (ТОЛЬКО В РАБОЧЕЕ ВРЕМЯ)

Посмотрев чуть выше этой таблички, вижу брошюрку, и на душе становится как-то полегче. Руководство по эксплуатации? Встаю на цыпочки, чтобы до нее дотянуться, но теряю равновесие, и брошюрка падает в узкую щель между стеной и котлом отопления. Просовываю руку в эту щель. Ощущение не из приятных… Что там? Паучьи гнезда? Дохлые мухи? Отшелушившаяся человечья кожа?

Просовываю руку до самой подмышки и наконец нащупываю краешек этой самой брошюры.

Перемещаю вес, чтобы ее вытащить, и в этот момент делаю тревожное открытие: не знаю как, но я застряла.

И мне почему-то делается смешно. То есть это все как-то слишком уж глупо, что ли.

Мама, помоги.

А потом смеется кто-то еще, и мне становится совсем не смешно.

Я резко оглядываюсь:

– Кто здесь?

Смеялся не взрослый. Это был ребенок.

Моя рука все еще в капкане у котла. Я напрягаю зрение, пытаюсь разглядеть хоть что-то, хоть какой-то намек на движение в темноте.

Бледный намек на живую плоть.

А потом физически это ощущаю: маленькие холодные пальчики прикасаются к моим пальцам.

– Нет!

Я в ужасе отдергиваю руку и обдираю ее о неровную, колючую стену. Пошатываясь, отступаю на шаг и, бухнувшись на задницу, прижимаю оцарапанную руку к груди… верещу от омерзения, пока у меня по боку, а потом и по животу быстро бежит семейка каких-то насекомых.

– Брысь… пошли прочь…

Отмахиваюсь от них свободной рукой, и они растворяются в темноте. Боль уплотняется под кожей, на ссадине выступают капельки крови, словно головастики вылупляются.

Лежу с открытыми глазами.

Я дома?

Нет.

Здесь слишком темно, прямо как в пещере. И слишком холодно.

Пробую ощупать матрас по бокам от себя, но руки не слушаются. Пытаюсь поджать пальцы ног и повернуть ступни, но они как будто в капкане… И тут я вспоминаю.

Я лежу в своей детской кровати в спальне на втором этаже в Чарнел-хаусе.

От паники замирает сердце.

Я не должна лежать в этой кровати. И вообще не должна быть здесь.

Я внутри дома, и он наблюдает за мной, чуть покачиваясь и поскрипывая, как пришвартованная к пристани лодка. Он знает, что я здесь, знает, что не могу пошевелиться, ему это нравится, и он показывает мне, беспомощной, разные картинки.

Пакеты с мукой в кладовой.

Притаившийся в водоотводной трубе паук.

Тебе надо проснуться, Беккет. Ты еще спишь. Все это не имеет отношения к реальности.

Зловещие красные скалы Хэвипорта. Пенящиеся над склизкими водорослями волны. Покрытый ржавчиной якорь. Маленькая девочка, убившая своих родителей.

Тебе это снится, снится, снится.

Дыхание у меня учащается, становится прерывистым, я чувствую привкус крови во рту и неприятную тяжесть в желудке. Надо проснуться. Надо, чтобы кто-нибудь меня разбудил.

Мама?

Матрас у меня в ногах прогибается под чьим-то весом, одеяло натягивается… Так было всегда, когда она тихо садилась на край кровати, чтобы за мной присмотреть. Я жду, когда мама заговорит. Жду, когда скажет приглушенным, словно доносящимся откуда-то издалека голосом: «Тише-тише. Успокойся, это все твое воображение. Ты в своей постели, ты в безопасности, тебе ничто не угрожает».

Но жду напрасно.

Застонав, приподнимаю голову, чтобы встретиться с ней взглядом, и вижу на краю кровати черную сгорбленную фигуру. У нее нет глаз и рта, нет волос на голове. Безликая фигура смотрит на меня, и стон застревает у меня в горле.

Комнату окутывает тишина.

Фигура наклоняет голову, как какое-нибудь любопытное животное, шея у нее хрустит, как будто кто-то наступил на дровяное коротье для растопки. Звук становится громче, заполняет комнату, и мне уже трудно дышать. Я не могу пошевелиться. Не могу закричать.

Шея этого непонятного существа сгибается под нереальным углом, кажется, еще чуть-чуть – и кожа его лопнет от натяжения, и тут оно падает на кровать, как сброшенная простыня или покрывало.

Я обретаю свободу, как будто с меня сняли наручники. Судорожно ощупываю матрас, приготовившись к столкновению с живым существом, кем бы оно ни было. Но рядом никого нет. В этом доме я абсолютно одна.

Никого и ничего изначально рядом со мной не было.

9

Вечер понедельника, четыре дня с моего прибытия в Хэвипорт. В ратуше людно и шумно, стены эхом отражают людские голоса, ложки позвякивают о края чашек.

Мы с Линн устроились в укромном уголке ближе к задней части зала, но мое присутствие не осталось незамеченным: каждые секунд двадцать кто-нибудь обязательно отвлекается от разговора с собеседником и украдкой смотрит на меня из-за завесы поднимающегося от чашки с чаем пара.

Наконец со сцены раздается голос, который перекрывает всю болтовню и прочие звуки в зале:

– Добрый вечер, всем добрый вечер.

За кафедрой стоит высокая, эффектная женщина; она оглядывает собравшихся и продолжает:

– Ну что ж, полагаю, мы все готовы начать?

В зале воцаряется тишина.

Я стараюсь не смотреть в сторону сцены.

– Добро пожаловать в ратушу на наше открытое собрание. Для тех, кто еще со мной незнаком, представлюсь: я – баронесса Джавери, и это собрание посвящено памяти достойного во всех отношениях Гарольда Райана, который, к нашему прискорбию, почил в своем доме на Умбра-лейн в начале этого месяца…

Голос баронессы звучный и властный, а я, пока ее слушаю, пытаюсь привести мысли в порядок. У меня в голове полная каша: ночью накануне этого собрания я почти не спала, и не только ром тому виной.

Я видела нечто в темноте.

– Как вы, должно быть, слышали, Гарольд проявил необычайную щедрость и завещал значительную часть своего состояния на строительство новой научной лаборатории при средней школе Хэвипорта. – (Теплые, прочувствованные аплодисменты.) – Этот проект преобразит школу, в которой уже много лет не обновлялось оборудование и остро ощущается нехватка учебных площадей. Польза от этих преобразований, несомненно, станет существенной для многих поколений жителей Хэвипорта. И в память об этом на стене школы появится мемориальная доска с именем Гарольда, но не только; там же будут выгравированы имена его отца Уоллеса и его деда Беккета, которые были директорами нашей школы и, кроме того, их почитали в округе за волонтерство и социальную активность.

Стоило баронессе упомянуть моего тезку прадеда Беккета, как тела вокруг меня словно начали слегка вибрировать; это имя незримо повисло у меня над головой.

– Но помимо этого, – продолжает баронесса, – мне хотелось бы обсудить то, как мы, горожане, сможем наилучшим образом выполнить обязательства Гарольда перед нашим городом. Семья Райан заложена в ДНК Хэвипорта, и наш долг сохранить их наследие, как хотели бы того Гарольд и его любимая супруга Диана.

Любимая супруга.

– И благодарю вас всех за то, что пришли.

Я смотрю на Линн, которая сидит рядом со мной, сцепив руки на коленях. Она перехватывает мой взгляд и улыбается.

– Буквально через минуту у каждого из вас будет возможность высказаться, но сначала я бы хотела выступить с предложением, которое, как мне представляется, поспособствует достижению наших общих целей. – Баронесса прикрывает ладонью глаза. – Кен, не мог бы ты чуть убавить свет?

Невидимый Кен откликается на просьбу баронессы, и зал ратуши словно бы погружается в сумерки.

– А теперь взгляните на это фото, – предлагает баронесса.

На стене за трибуной – экран, и на нем появляется не особо четкий слайд. Там – мой отец: ворот рубашки расстегнут, галстук ослаблен, гоняет мяч с командой радостных, возбужденных детей, а на заднем плане какие-то флажки и вроде как палатка с пирожками или пирожными.

– Кто-то из вас, возможно, помнит этот день – июль девятьсот девяносто… девятого? Да, кажется, девяносто девятого. Эта фотография была сделана на одном из мероприятий, которые Гарольд организовал для сбора средств для местной детской благотворительной организации. И мы все, глядя на это фото, можем увидеть, как много для него значила эта деятельность настоящего филантропа…

Июль 1999 года

– Мам, а где папа?

Я в кухне, сижу за столом, завтракаю.

– Говорила же, он весь день пробудет в школе.

Мама стоит у раковины и отвечает мне, даже не оглядываясь через плечо.

– Но сегодня суббота.

На столе рядом с глубокой тарелкой с овсяными хлопьями лежат странички с моим новым рассказом. Я сочиняла его целых четыре недели, скрепила все страницы и даже нарисовала обложку, так что мое сочинение похоже на всамделишную книжку.

– Хочется, чтобы он прочитал мою историю, – говорю я, размазывая ложкой хлопья по тарелке. – Мы ведь почитаем вместе, когда он вернется, да?

– Папа вернется сильно уставшим.

– Так всегда, он всегда устает.

Мама замирает возле раковины, потом стягивает с рук желтые перчатки для мытья посуды и оборачивается ко мне лицом.

– Ты хоть знаешь, чем занят сегодня твой отец? – спрашивает мать и указывает на парадную дверь в дом.

Я отрицательно качаю головой.

– Он сейчас в школе. Он в школе в свой выходной и проводит благотворительный сбор. Сбор денег для нуждающихся маленьких детей. Для маленьких и нуждающихся, а не для таких, как ты, которые живут в больших домах и у которых есть все, что они пожелают. Для маленьких, бедных и, может, даже оставшихся без одного из родителей. Это ты понимаешь?

Я киваю и молча разглядываю скатерть.

– И знаешь, Беккет… Эти твои рассказы… – Мама выдыхает, как будто ей становится грустно. – Неплохо бы нам об этом поговорить.

Я растерянно моргаю. Просто не понимаю, о чем она. А мама кладет перчатки в раковину.

– Твой отец… – говорит мама, – он… Мы считаем, тебе лучше заканчивать с этим сочинительством.

Я морщу лоб.

– Почему?

– Просто мы считаем, что все эти ведьмы и эльфы…

– Тролли, мам.

– Не важно, называй как хочешь, главное, что из-за них тебе снятся кошмары.

Они ничего не понимают. Ничего не понимают и не знают о моих кошмарах.

– Чушь собачья.

Мама распрямляет спину.

– Прошу прощения, что? Ты где таких слов нахваталась?

– Кошмары мне снятся вовсе не из-за моих рассказов. Мои рассказы, наоборот, меня успокаивают, мне лучше становится, когда я сочиняю.

– Твой отец говорит…

– Да что он вообще знает? – Я ударяю кулаком по столу рядом с тарелкой, которая подскакивает и переворачивается, а хлопья оказываются на столе. – Он никогда не читал мои рассказы. И ничего не понимает, потому что никогда их не читал!

Я очень стараюсь не расплакаться, ведь считается, что я уже далеко не ребенок, но слезы все равно набегают на глаза.

Дыхание у мамы учащается.

Молоко капает со стола, а у меня тошнота подступает к горлу.

У кого-то звонит телефон.

– Будьте добры, переведите телефоны в беззвучный режим, – говорит баронесса. – Надеюсь, мы сможем продержаться сорок пять минут без рингтона «Кэнди Краш».

В зале раздаются сдавленные смешки, а потом снова звонок.

Все поглядывают в мою сторону, а я прижимаю ладонь к карману и, поморщившись, извиняюсь:

– Простите, простите…

Достаю телефон. Это мой агент. Отклоняю звонок и перевожу телефон в беззвучный режим.

Спустя несколько секунд на экране появляется сообщение:

Беккет, ты должна что-нибудь для меня написать. Не забыла еще, как это делается? У тебя чертовски хорошо получается. Никакого давления. Говард. х. P. S. Немного давления.

Через несколько рядов впереди меня встает мужчина и, чтобы привлечь внимание, поднимает руки с открытыми ладонями:

– Простите, но я просто не готов это дальше терпеть.

– Вообще-то, Джозеф, я пока еще не давала слово желающим выступить, – говорит баронесса.

– Знаю и прошу прощения за несдержанность, но хотелось бы кое-что сказать, прежде чем мы продолжим. – Джозеф поворачивается и смотрит прямо на меня. – Я считаю, что хватит нам уже притворяться, будто ее тут нет.

Жители Хэвипорта следят за его взглядом, и вскоре я оказываюсь в центре их внимания. Все лица собравшихся в ратуше обращены ко мне.

– Джозеф… – Баронесса отходит от трибуны. – Я не думаю, что сейчас время и место…

– Если кто меня не знает, я – Джозеф Арнольд, мы с женой держим кофейню «На берегу». А еще я пишу для местной газеты, и у многих из вас будет возможность прочитать мою статью, то есть колонку за этот месяц. – В зале раздаются одобрительные возгласы, кто-то даже хлопает в ладоши, а Джозеф снова смотрит на меня. – Мисс Райан, вам это может показаться странным, но смерть ваших родителей отразилась на всех и каждом в этом зале. Мы все скорбим. Я не хочу, чтобы меня сочли мстительным и потому намерен прямо здесь и сейчас поставить вас в известность… – Он затыкает большие пальцы за ремень и продолжает: – Вам следует знать, что мы считаем вас, пусть не на сто процентов, но виновной в их смерти.

Зал согласно гудит. Я бросаю взгляд на баронессу, но она отходит еще дальше от трибуны и прикрывает рот ладонью. Помощи ждать не приходится, и я просто стараюсь дышать ровно и глубоко.

– Деменция пожирала вашего отца… Сколько? Четыре года? Да, это длилось четыре года. – Зал гудит, люди явно недовольны. – И насколько я могу судить, вы за это время ни разу его не навестили. – Гул усиливается, люди начинают выкрикивать в мой адрес едкие, оскорбительные словечки. – Хуже того, даже когда Гарольд умер и ваша мать осталась наедине со своим горем, вы не соизволили явиться, а явились с опозданием на неделю, когда потеря супруга довела ее до самоубийства. Ваши родители всей душой болели за наш город, и вы должны были о них позаботиться, но, как нам всем здесь известно, даже шага в этом направлении не предприняли. Да, вы изволили выкроить время из своего, без сомнения, плотного графика известной писательницы и явились на похороны родителей, но при этом не нашли времени, чтобы поприсутствовать на их поминках. – Тут Джозеф рубит воздух ладонью и обращается ко всем собравшимся в ратуше: – Если хотите знать мое мнение, она вернулась по одной-единственной причине – чтобы заработать на продаже родительского дома.

Это последнее утверждение порождает какофонию голосов; они отражаются от высокого потолка и движутся на меня, словно пчелиный улей, угрожая лишить минимального личного пространства.

Я встаю, мне надо им как-то все объяснить.

– Послушайте, я понимаю, вы сейчас злитесь на меня, и понимаю, что мой отец много для вас значил, но…

– Ты явилась сюда и думаешь, что слишком хороша для нас, но ты ничего не знаешь о нашем городе.

Это уже не Джозеф, а кто-то другой, можно не гадать, кто именно, такое мог сказать любой на этом собрании.

Я в кольце недоброжелателей.

– Может, если б ты меньше болталась по этим модным медиавечеринкам, а больше времени проводила со своими родителями, то они и сейчас были бы живы…

– И вообще, почему бы тебе не вернуться в свой Лондон?

Я пытаюсь что-то ответить, подобрать слова, но ничего не получается, даже челюсти разомкнуть не могу. Возможно, потому, что эти люди правы. В свидетельстве о смерти отца может быть указан инсульт, матери – самоубийство, но это только половина истории. В последний раз я наведывалась в родительский дом больше десяти лет назад.

А одиночество убивает.

– Что? Нечего сказать?

– Они умерли из-за тебя…

И после этого оскорбительные заявления обрушиваются на меня сплошным потоком. Люди вскакивают с мест, что-то выкрикивают, а я сжимаю пальцами виски и чувствую, как в голове усиливается давление. Перед глазами, словно обрывки какой-то старой кинопленки, мелькают картинки: якорь Хэвипорта, мокрый и зеленый; лужица скисшего молока; темные силуэты родителей корчатся и толкаются на кровати в их спальне.

Два горящих гроба, приглушенные голоса за языками пламени.

Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка.

И тут через весь этот гвалт прорывается громкий, едва ли не срывающийся на визг женский крик:

– Заткнитесь! Умолкните! Заткнитесь вы все!

Я, совершенно сбитая с толку, смотрю на сцену.

Это ведь не может кричать баронесса?

А потом снова этот голос на грани истерики:

– Заткнитесь все!

Рядом со мной стоит на стуле Линн.

Она судорожно сжимает кулаки. Ей удалось заставить замолчать весь зал.

– Вы, вы все… – Линн тяжело дышит, лицо у нее покрылось красными пятнами. – Это нечестно. Это несправедливо.

У Линн от напряжения трясутся кулаки. В зале – тишина, только кто-то кашлянул в задних рядах.

– Вы, вы ничего о Беккет не знаете, – запинаясь, продолжает Линн, она кажется такой маленькой на своем возвышении. – И вы не имеете права судить ее. Так что просто… просто оставьте ее в покое. Да, просто оставьте ее в покое.

В зале становится как-то неестественно тихо. Линн, сжимая кулаки, не мигая, смотрит вниз со своего стула, и в эту секунду я представляю наблюдающую за разрушением величественного старинного дома гаргулью.

– А теперь не могли бы мы продолжить? – предлагает вернувшаяся к своей трибуне баронесса. – Это городское собрание, а не турнир по взаимным оскорблениям.

Ее последняя фраза обращена к Джозефу, который теперь сидит, словно кол проглотил, и смотрит прямо перед собой.

– Как я уже говорила…

Линн слезает со стула, садится, а я кладу ладонь ей на колено и тихо, подрагивающим голосом говорю:

– Спасибо.

А она смотрит на мою руку так, будто ей на колено села какая-то волшебная птица.

– Сказанное подводит нас к важной для города теме, – продолжает баронесса. – Джозеф упомянул о возможной продаже Чарнел-хауса, дома Гарольда и Дианы, и это то, что я хотела сегодня вечером со всеми вами обсудить.

Зал ратуши накрывает тишина, я пытаюсь выровнять дыхание. Все успокаиваются, на меня больше никто не смотрит, но я еще слышу шипение недобрых голосов.

– На данный момент Чарнел-хаус остается в собственности семьи Райан, как это и было на протяжении многих поколений. Но в настоящее время, в соответствии с пожеланиями Гарольда, рассматриваются варианты продажи дома, и, учитывая эти обстоятельства, у меня имеется предложение, которое, надеюсь, принесет пользу многим людям на многие годы вперед.

Два ручейка шепотков пробегают по залу, некоторые из собравшихся ерзают на своих местах, по стенам пробегают лучи фар от проезжающей мимо ратуши машины.

– Мы знаем, что Гарольд был крайне обеспокоен тяжелым положением детей из неблагополучных семей Хэвипорта и считал защиту этих детей со стороны городского совета, мягко скажем, недостаточной. – Баронесса обводит взглядом зал и поднимает указательный палец. – И я верю, что мы, как сообщество, в состоянии это изменить. У нас есть уникальная возможность почтить память этого замечательного человека, одновременно инвестируя в будущее нашего города, то есть в его детей и подростков. – Баронесса обхватывает трибуну руками, словно обнимает за плечи старого приятеля. – Друзья, я хочу выступить с предложением, если, конечно, оно удовлетворит пожелания мисс Райан, выкупить дом Гарольда и сообща поучаствовать в открытии совершенно нового для нашего города заведения, и назвать его «Детско-юношеский приют Хэвипорта». Полагаю, все согласятся с тем, что дом, где некогда жил один из самых уважаемых граждан нашего города, – наилучшая локация для подобного заведения.

По залу прокатывается волна одобрения; сидящие по соседству горожане склоняются друг к другу, чтобы поделиться своим мнением об услышанном.

– Естественно, учитывая не самое лучшее состояние городской казны, многие из вас вправе задаться вопросом: откуда возьмутся средства для осуществления этого проекта? И дабы развеять эти опасения, я обязуюсь, по крайней мере на ранней стадии проекта, взять все его финансирование на себя.

Голоса в зале усиливаются, а потом перерастают в аплодисменты, и баронесса позволяет себе скромно кивнуть.

А я смотрю вверх на высокий сводчатый потолок.

Приют для детей.

– Благодарю, – перекрывает баронесса аплодисменты, – и спасибо за ваш энтузиазм.

У меня от всего этого шума начинает звенеть в ушах. Я думаю о фундаментальном изъяне в плане баронессы Джавери и о том, что она скажет, когда о нем узнает.

– Ваша поддержка вдохновляет, и, уверяю, без нее в нашем городе ничего не может случиться…

Сегодня утром была проведена оценка родительского дома. Агент усиленно топтался по половицам, принюхивался к пятнам плесени, открывал и закрывал до упора краны. И все с кислым выражением лица. А под конец энергично, как набивший руку кассир фастфуда, выдал чек. Тут уже скисла я.

На пять тысяч ниже предполагаемой стоимости научной лаборатории Гарольда.

– Скоро у меня на руках будет более подробная информация, касающаяся воплощения этого проекта, ну и конечно, надо будет соблюдать правила охраны труда и техники безопасности, но я уверена: мы пройдем через все эти шторма…

Что бы теперь ни случилось, я потеряю свою квартиру. И выхода у меня два: либо я остаюсь бездомной в Лондоне, либо запертой здесь в Чарнел-хаусе, единственном препятствии на пути к столь необходимому для Хэвипорта детскому приюту. При мысли об этом шея у меня нагревается, как электрод.

– У кого-нибудь есть ко мне вопросы?

К потолку сразу тянется с десяток рук. Баронессе задают самые разные, касающиеся разрешения на производство строительных работ, страховки, безопасности и инженерно-экологических изысканий вопросы. Но я не могу сосредоточиться и практически не слышу, что она отвечает.

Собрание логическим образом подходит к концу.

– Хотелось бы еще раз поблагодарить вас всех за то, что пришли на наше сегодняшнее собрание, и прошу: без колебаний обращайтесь ко мне в ближайшие недели с любыми идеями или пожеланиями. Я надеюсь и верю, что у нас все получится. На этом позвольте пожелать всем доброй ночи.

Итак, собрание окончено, но я решаю уйти последней и пережидаю в дальнем конце помещения. Все перед уходом бросают взгляды в мою сторону и недовольно поджимают губы.

В зале пустеет, я надеваю пальто и поворачиваюсь к Линн.

– Спасибо, что…

Но она не дает договорить и указывает на оставшуюся с вечера ссадину у меня на руке.

– Что у тебя с рукой?

– О, ерунда, подралась с бытовой техникой.

Линн чуть склоняет голову набок:

– Я не понимаю.

– Котел… Впрочем, не важно. – Я сую руки в карманы пальто. – Еще раз спасибо, что за меня заступилась.

Линн смотрит под ноги.

– Тебе не нужно меня благодарить.

Наклоняюсь, чтобы перехватить ее взгляд.

– Но я действительно тебе благодарна. Ты спасла мою шкуру. – Линн робко улыбается, а я закидываю сумку на плечо. – Ты единственная поддержала меня в эти непростые деньки. Завтра я уезжаю, а так бы обязательно предложила вместе где-нибудь потусить.

Линн словно открывается мне навстречу. Какие у нее красивые глаза, совсем как у беспомощного олененка.

– Но…

Нас прерывает уверенный женский голос:

– Беккет!

Мы оборачиваемся.

– Мы можем поговорить? – спрашивает баронесса.

10

Нетерпеливо булькает электрический чайник.

Баронесса берет со стола чашку с блюдцем.

– Чаю?

– А на кофе, как я понимаю, можно не рассчитывать? – интересуюсь я, поборов приступ зевоты.

– Ну конечно, вы натура творческая и, значит, предпочитаете кофе, – с лукавой улыбкой говорит баронесса.

– Совсем не обязательно. Просто жутко вымоталась.

Баронесса ставит чашку на стол.

– Ждите здесь. У меня есть идея получше.

Она стремительно проходит через холл, толкает двустворчатые двери в кухню, и я остаюсь одна в просторной комнате.

Оглядываю ряды пустых кресел, сцену за тяжелым бархатным занавесом, оставленный без внимания электрический чайник и думаю о Линн, о том, как она посмотрела на меня через плечо, прежде чем уйти в ночь. Линн, похоже, была удручена тем, что наши недолгие дружеские отношения прервались, но мы обменялись номерами телефонов, и она, как, впрочем, и все в таких обстоятельствах, обещала позвонить, если будет в Лондоне.

Всегда хотела побывать в Лондоне.

Возможно, я никогда больше ее не увижу.

Из кухни доносится голос баронессы:

– Я знала, что в этой подсобке обязательно найдется нечто особенное… – Двери распахиваются, и снова появляется она, но теперь уже с бутылкой виски в руке. – Вот, осталось после лотереи, что проводил Ротари-клуб. – Баронесса снимает фольгу с горлышка. – Вы к виски как относитесь? Положительно?

У меня слегка першит в горле.

– Э-э… да.

Открыв с легким хлопком бутылку, баронесса ставит на стол два тамблера и наливает две щедрые порции.

Мы садимся.

Баронесса поднимает свой тамблер.

– Ваше здоровье, Беккет.

– Спасибо. – Мы чокаемся. – Простите, но как мне вас называть? Миледи?

Баронесса смеется и качает головой.

– Просто Надия. И давайте без церемоний, ни к чему это.

– Хорошо, Надия. Ваше здоровье.

Она откидывается на спинку стула и внимательно на меня смотрит, а потом спрашивает:

– Итак, что вы думаете о моем предложении?

Причем, как специально, делает это в тот момент, когда я отпиваю глоток виски. Я, соответственно, закашливаюсь и прижимаю кулак ко рту.

– Это… великолепная идея. Да, идея отличная, и поверьте, я не собираюсь вставать между жителями Хэвипорта и городскими благотворительными проектами.

– Но?

Я ставлю свой тамблер на стол.

– Дело не в том, хочу ли я продать дом, а в том, могу ли я себе это позволить.

– Ах вот как.

Смакуя терпкий вкус виски, провожу языком по зубам, а баронесса выжидающе на меня смотрит.

– У меня сейчас не лучшие времена… в финансовом смысле, – признаюсь я и выдерживаю паузу, но выражение лица баронессы не меняется. – В общем, банк вот-вот отберет у меня квартиру, и я надеялась, что продажа дома поможет мне выбраться из этой ямы. Но произойдет это только в том случае, если за дом дадут приличную цену.

– И?..

– Сегодня утром агент по недвижимости провел оценку дома. Результат таков – нужную сумму я смогу выручить, только если проведу капитальный ремонт дома, который на данный момент не могу себе позволить.

– Это мне известно.

Я морщу лоб:

– Что вам известно?

– То, что вы провели оценку дома и в какую сумму его оценили.

– Но я никому… – Тут я откидываю голову назад и безрадостно усмехаюсь. – Нет, можете не объяснять. Это Хэвипорт, и этим все сказано.

Надия приподнимает брови:

– Схватываете на лету.

Я снова беру свой тамблер.

– Ну а вы теперь понимаете, что я влипла. То есть либо я возвращаюсь в Лондон и занимаюсь диванным серфингом[5], либо переезжаю в Чарнел-хаус и жду, пока не появятся средства на его ремонт. А это поставит крест на вашем проекте по организации детско-юношеского приюта.

– То есть вы стоите перед дилеммой.

Я киваю и прикусываю щеку, а Надия закидывает ногу на ногу.

– Не возражаете, если я расскажу вам одну историю? – Я мотаю головой, а Надия ставит тамблер себе на колено и продолжает: – Мои родители прибыли, точнее, приплыли на корабле в Англию из Индии в начале пятидесятых. Сначала «бросили якорь» в Бирмингеме, правда им там никогда особо не нравилось – слишком шумно и грязно. Но отец был человеком смекалистым и практическим, так что очень скоро стал владельцем преуспевающего продовольственного магазина и смог отложить кое-какие деньги. – Вспоминая об отце, Надия тепло улыбается. – У него был план, он хотел жить на берегу моря – на английской Ривьере, так он говорил, – а все считали, что он не в своем уме, потому что в те времена иммигранты из Индии селились сообществами в больших городах: в Лондоне, в Бирмингеме, ну и так далее. Но отец… он у меня был из тех, кто сам выбирает свой путь в жизни. В общем, он переехал в Хэвипорт и открыл индийский ресторан. Здесь я и выросла. Времена были непростые, проявлений расизма хватало, но мы выстояли, и многие местные жители были к нам очень добры, и постепенно мы сроднились с этим городом.

В восьмидесятых я вышла за Эндрю. Он был лихим пилотом вертолета, но, кроме того, оказался бароном и проживал в поместье Анкора-парк неподалеку от города. По тем временам наш брак был событием в некотором роде скандальным, хотя думаю, нынче мало кто обратил бы на это внимание. – Тут Надия вздыхает. – Мы были очень счастливы, но он умер довольно молодым, мы еще и детьми обзавестись не успели, а после я так замуж больше и не вышла.

– Печально слышать, сочувствую.

Надия чуть склоняет голову:

– Благодарю. Но тут мы подходим к моменту, который объясняет, почему я вам все это рассказываю. – Она поднимает указательный палец, мне становится понятно, что это такой характерный для нее жест. – Я стала состоятельной женщиной, и это далось мне не так-то просто. Мой отец прибыл в Великобританию, можно сказать, с пустыми карманами и смог с нуля отстроить свою жизнь. И он передал мне свою целеустремленность. Я прилежно и упорно училась, устроилась миграционным юристом, очень неплохо зарабатывала и стала финансово независимой. Отец часто мне говорил, что до того, как мы переселились в Англию, он считал, что это страна, где у всех хватает еды и есть крыша над головой, но, оказавшись здесь, понял, что это далеко не всегда так. Отец увидел, что некоторые люди в этом городе живут в ужасающей бедности, и это стало для него настоящим шоком. Он всегда говорил: «Если у тебя появится возможность помочь неимущим в нашей общине, сделай это».

Надия умолкает на секунду, облизывает пересохшие губы и продолжает:

– Беккет, я дам вам за Чарнел-хаус на десять процентов больше от запрашиваемой цены. Торговаться не стану, не буду выдвигать никаких требований и не буду давить на вас из-за состояния водопровода, из-за сырости или площади второй спальни.

Я подаюсь вперед, чтобы сказать что-то, но она снова поднимает указательный палец.

– И я прослежу за тем, чтобы все работы по ремонту дома ваших родителей были проведены на самом высоком уровне. Я знаю здешних людей, очень хороших людей, и смогу все должным образом организовать. От вас ничего не требуется, вы просто даете соглашение на продажу дома, и все.

У меня сердце аж в горле пульсирует.

Я хочу что-то сказать в ответ, но Надия решает продолжить.

– При одном лишь условии, – говорит она, наморщив лоб. – Вы должны понимать: то, что сегодня здесь произошло, действительно меня расстроило. Я расстроилась именно из-за вас, потому что нутром чувствую: вы такого отношения не заслуживаете. Но и жителям нашего Хэвипорта я тоже сочувствую. Они расстроены, они даже злятся, и я в состоянии понять почему. И мне по мере моих возможностей хотелось бы это как-то уладить.

Я убираю челку со лба.

– То есть…

– Иными словами, я бы хотела, чтобы вы, несмотря на все обстоятельства, задержались в Хэвипорте на неделю или две, может быть, на три.

– То есть вы всерьез полагаете, что это… поможет? – нахмурившись, спрашиваю я.

Надия кивает.

Я втягиваю воздух сквозь зубы и резко выдыхаю.

– Надия, вы очень добры и вовсе не обязаны… Но у меня уже было несколько конфликтов с местными, чему вы были сегодня свидетельницей. Они презирают меня, да что там презирают, они готовы обвинить меня в смерти родителей.

– Давайте рассмотрим это с их точки зрения, – предлагает Надия и откидывается на спинку стула. – Ваша семья глубоко укоренена в этот город. Школа Хэвипорта на протяжении многих и многих лет давала приют социально уязвимым детям, нуждающимся и пострадавшим от наводнений. Более того, согласно легенде, ваш прапрадед был в команде рабочих, которые в восьмидесятых годах девятнадцатого века переоборудовали ее из старой текстильной фабрики. – Надия демонстрирует мне открытые ладони. – А затем, спустя столетие, юная наследница Беккет делает то, что до нее не делал никто из Райанов – она навсегда покидает Хэвипорт. Вы отказываетесь от места, которое всячески помогали отстроить ваши предки.

– Для меня это никогда не было формой отказа или какого-то там отречения от родных мест.

– Для вас, конечно, нет. Но жители Хэвипорта именно так это и воспринимают.

Разговаривать с баронессой – все равно что боксировать с собственным отражением: она всегда отбивает удар до того, как он достигнет цели.

– И вы… что вы в данной ситуации мне предлагаете?

– Просто хоть на минуту почувствуйте себя на их месте. Попробуйте вспомнить – каково это жить в таком городе, как Хэвипорт.

– Меня отправили в школу-интернат, когда мне было девять. – Я хмуро смотрю в свой тамблер с виски. – И собственно, больше о том времени я толком вспомнить ничего и не могу.

– Воспоминания вернутся, если вы им это позволите. Вы в детстве вели дневник или что-нибудь вроде того? Записки какие-нибудь, например?

– Вообще-то, я из тех детей, кто любит все записывать. Но в доме никаких своих записей не нашла.

Надия отмахивается:

– Это не важно. Вы вернулись в город, а теперь прогуляйтесь по улицам, загляните в кафе, посидите в пабах. Уверена, это повлияет на ситуацию. – Надия наклоняется вперед и опирается локтем на колено. – Эти люди, они, может, вас и не знают, но думают, что знают. То есть для них вы воплощение всех тех высокомерных англичан, кто смотрит на них как на узколобых и ограниченных провинциалов.

– Но это совсем не так.

– Вы уверены?

Я откидываюсь на спинку стула и удивленно смотрю на Надию, а она в ответ поднимает раскрытую ладонь.

– Ничего личного, но Лондон – это пузырь, и пока бултыхаешься в этом пузыре, очень легко забыть о том, как живут люди в других местах по всей стране. – Надия смотрит на стену, как будто может видеть сквозь нее. – В таких городах, как Хэвипорт, люди чувствуют себя забытыми, ненужными для страны, а такие люди, как ваш отец, помогают им почувствовать свою значимость. Многие дети, особенно мальчики Хэвипорта, растут с ощущением безнадеги, они уверены, что у них нет никакой перспективы, а потом у них появляется шанс пойти в школу вашего отца, окончив которую они выйдут сильными и амбициозными личностями. Не все, конечно, но многие. И родители их будут за это благодарны. – Надия снова выпрямляется на стуле и покачивает в руке тамблер с виски. – Гарольд, он был символом надежды, а у нас в Хэвипорте с надеждой на будущее не очень-то хорошо.

Я припоминаю разные картинки, которые успела увидеть с того дня, как приехала сюда: граффити – Ад пуст. Все бесы здесь; целые улицы заброшенных, пустующих домов; пьянчужка возле паба, который таращился на меня через дорогу, – и невольно задаюсь вопросом: насколько это все отличается от того, что можно увидеть в центре города в обычный субботний вечер?

– Все так плохо?

Надия поджимает губы.

– Вы когда-нибудь бывали на заброшенном маяке?

Я напрягаюсь совсем как вызванный к директору школы провинившийся тинейджер и, подумав, решаю соврать:

– Э-э, нет… вроде не бывала.

– За фермой Барнарда, по ту сторону от линии Шоттс? – уточняет Надия. – В общем, край скалы там очень нестабильный. Причем уже много лет. Совет отказывается что-либо предпринимать для изменения ситуации, поэтому мы установили там предупреждающий знак о возможных оползнях и, соответственно, об угрозе жизни. Пока что эта мера срабатывает.

Я вспоминаю раздавленные пивные банки и следы от кострищ.

А вот в этом, миледи, я бы не была так уж уверена.

– Но однажды какой-нибудь местный парнишка, или девчонка, или пьянчужка, или просто кто-то не совсем в своем уме обязательно пройдет мимо нашего знака, край скалы обвалится и несчастный рухнет на камни в море. И только тогда городской совет соизволит взяться за решение проблемы. И вот так местные власти относятся ко всем возникающим в Хэвипорте проблемам. Пока люди не начнут умирать, они деньги тратить не станут.

Я мельком смотрю на ее ухоженные руки и три кольца с бриллиантами и поудобнее устраиваюсь на стуле.

– А если у вас есть свободные деньги, разве вы не в состоянии оплатить укрепление породы или как там это называется? Не об этом ли говорил вам отец?

Баронесса приподнимает бровь и слегка кивает:

– Я понимаю, почему вы спрашиваете, но это все равно что лить воду в дырявое ведро. Решу одну проблему, сразу появятся другие. – Она пристально смотрит мне в глаза. – А детский приют? Инвестируя в этот проект, я решаю проблемы для следующих поколений. Это реальная перемена в жизни города, и приют переживет меня, в отличие от решения одной выбранной наугад проблемы из целого списка подобных.

Надия отпивает чуть-чуть виски, а я прикладываю пальцы к губам и задумываюсь. Меня в городе определенно терпеть не могут, и, что бы там ни говорила Надия, я вряд ли смогу это изменить. Но баронесса – умная женщина и к тому же знает, что положение мое безвыходное.

– Вот таков в общих чертах мой план, – говорит она и стряхивает с юбки невидимые крошки. – А каков ваш?

Плюс ко всему я еще и сообщение от своего агента получила. Сюжета для следующей книги у меня нет, пока нет, но я должна начать писать, иначе какие-то микрозадумки растворятся, как папиросная бумага в воде, и книга вообще никогда не случится. Может, начать писать здесь, пока пережидаю шторм? Свободного времени у меня хоть отбавляй, и в просторном скрипучем доме родителей никто не будет отвлекать от мыслей о будущей книге.

Я допиваю виски и соглашаюсь:

– Ладно, хорошо.

Надия чуть вскидывает голову:

– Что ладно и хорошо?

– Договорились.

Баронесса потрясает поднятым кулаком.

– Отлично, Беккет, вы приняли правильное решение.

– Сомневаюсь, что местные будут такого же мнения.

Надия кривит губы в усмешке:

– Дорогая, вы только дайте им время. Уверяю, жители Хэвипорта гораздо лучше, чем вы о них думаете.

– Что ж, придется поверить вам на слово.

Надия откидывается на спинку стула.

– Уверена, вы не раз слышали о том, что в маленьких городках люди не запирают входные двери. Казалось бы, клише, но в Хэвипорте это действительно так. Или было так до недавнего времени. Люди знают друг друга и, соответственно, друг другу доверяют.

Я поглядываю на оставшийся в тамблере виски и пытаюсь представить, как ухожу из своей лондонской квартиры, оставив дверь незапертой. Или стучусь к соседям ниже этажом, чтобы просто поболтать о том о сем и выпить чашечку чая. Но по правде сказать, я бы с большим трудом смогла узнать кого-то из своих соседей в какой-нибудь очереди, хоть в супермаркете, хоть в аэропорту.

– И вам они тоже станут доверять, если только вы им это позволите.

Тут я слышу скрип и, подняв голову, вижу, что Надия в одной руке держит пробку, а в другой – бутылку.

– Ну что? Еще по глоточку на дорожку?

Я протягиваю баронессе свой тамблер.

– А знаете, вы мне напоминаете Гарольда, – говорит Надия, освежая наши бокалы. – Та же стойкость или, может, устойчивость и этот взгляд… – Она плавно ставит бутылку на стол. – Но что-то мне подсказывает, что вам это не нравится.

Моя рука с тамблером замирает возле губ.

Я могла бы ей обо всем рассказать; могла б, если бы захотела. Например, о том, как уважаемый всеми гуманист, которым она так восхищается, избивал свою дочь. Или о том, что почти ничего не помню о своей жизни до школы-интерната, но очень хорошо помню вот эту картинку: надо мной нависает огр[6] и на моих бедрах появляются кровоподтеки.

Но баронесса не захочет об этом слышать, да и никто другой в Хэвипорте тоже этого не захочет.

Наш маленький секрет. Плохой секрет. Никто не должен о нем узнать.

– Мы с отцом не были близки, – говорю я и отпиваю глоток виски.

Надия отводит взгляд, и я вижу, как она стискивает челюсти.

Какое-то время мы молчим, тишину нарушает только доносящийся снаружи звук прилива. Этот звук, в зависимости от того, где вы находитесь, может быть тише или громче, но Хэвипорт он никогда и ни при каких обстоятельствах не покидает.

Надия выпрямляется на стуле.

– Как насчет того, чтобы встретиться снова в конце недели, а там посмотрим, как и к чему мы пришли? Можете, если пожелаете, посетить Анкора-парк. У меня там имеется первоклассная кофемашина и шеф-повар, он же, если потребуется, бариста.

– О, тут вы ошибаетесь. Дело в том, что в Лондоне у меня шеф-повар – француз, а бариста – итальянец. Настоящие ценители никогда не идут на компромиссы.

Надия понимающе улыбается:

– Значит, в субботу?

– Договорились.

– Вот и чудесно. – Надия встает. – А теперь прошу меня простить…

Она, напевая что-то под нос, удаляется в дамскую комнату, а я достаю телефон и просматриваю контакты.

В этом городе, кроме баронессы, ко мне благожелательно относится только один человек.

Набираю сообщение:

Планы изменились. Останусь еще ненадолго. Не хочешь потусить? Б. х

Она будет рада.

Линн.

До сих пор помню ее лицо, когда я сказала ей о том, что уезжаю из Хэвипорта. Такое печальное и потерянное, как будто она долгие годы ждала моего возвращения, и вот теперь я, едва приехав, решила ее оставить.

И мне действительно хочется снова с ней повидаться.

Зейд – моя единственная настоящая подельница, но наши совместные ночные загулы неизменно заканчиваются какими-то пьяными выходками, и что-то мне подсказывает, что с Линн все будет не так. Она наверняка захочет поговорить, прогуляться, подышать свежим воздухом на побережье.

Возможно, задержаться здесь не такая уж плохая идея. Наверное, это даже пойдет мне на пользу.

Горожане могут этому и не обрадоваться, но мне действительно хочется верить тому, что сказала о них Надия. Надеяться, что люди способны меняться и менять свое отношение к другим. В конце концов, местные могут сколько угодно надувать щеки, но на самом деле никто из них не желает мне зла. Ведь так?

11

Линн

Поглаживаю пальцем буквы на экране телефона: Б-е-к-к-е-т.

Не могу поверить в то, что она уезжает. Не могу поверить в то, что больше никогда не услышу ее голос. Я даже не могу подписаться на нее в соцсетях – ее там просто нет. Да, у меня останутся воспоминания о последних нескольких днях, но мне этого мало. Мне нужно ее увидеть.

Накрываю ладонью обложку ее блокнота.

ДНЕВНИК Беккет ДИАНЫ РАЙАН. 8–9 ЛЕТ СЕКРЕТНО!!! НЕ СМОТРЕТЬ!!!

Брать чужое – плохо. Я это знаю. Но брать чужое, потому что тебе грустно? Или потому, что тебя толкает к этому любовь? Не знаю.

Жужжит телефон – пришло сообщение.

Читаю от кого и чуть не задыхаюсь.

Беккет Диана Райан.

Планы изменились. Останусь еще ненадолго. Не хочешь потусить? Б. х.

Она остается. Она остается! О, как же это чудесно! И она хочет со мной повидаться. У меня даже голова кружится. Нужно придумать что-то действительно классное.

Например, в пятницу она может пойти со мной в паб. Да, было бы здорово позависать там вместе. Но захочет ли она туда пойти? В Лондоне она наверняка ходит во всякие модные места, а наши пабы с ними не сравнить. Смешно сравнивать Хэвипорт с Лондоном.

И потом, что, если они влюбятся друг в друга? Что, если она в него влюбится?

Нет. Нельзя о таком думать. Она не захочет стать моим другом, если я постоянно буду паниковать.

Набираю дрожащими пальцами ответ.

Я рада!!:):) Очень-очень рада. Есть идея: мой парень – музыкант, в пятницу играет в «Рекерс армс». Не против пойти? Л. х

Прикусываю щеку. Не слишком ли? Не слишком поторопилась с ответом?

На экране телефона – бегущие мерцающие точки. Она отвечает.

Забей для меня местечко.

Тут уже я прижимаю ладонь к груди и даже начинаю смеяться, глупо так, прямо как дура.

Она действительно хочет пойти со мной в паб. Она действительно хочет со мной встретиться.

Потом вспоминаю про дневник, что лежит у меня на коленях. На обложке дневника надпись, сделанная ее детским почерком. Не следовало его красть, я это понимаю, мне вообще не следовало воровать ничего из того, что я в своей жизни украла, только тут я ничего не могу с собой поделать – это у меня в крови.

Но случай с дневником – это другое. Худшая кража в моей жизни, потому что предмет кражи принадлежал ей, а не кому-то там еще. Когда стащишь пакет с чипсами или помаду в аптеке – это ерунда… Но то, что принадлежит Беккет, – это совсем не ерунда. Она была моей единственной подругой, и я ее предала.

Я ведь понимаю, как много значил для нее дневник. И как много он бы значил, найди она его сейчас. Перед тем как родители ее отослали, она несколько дней его искала. Мы даже вместе искали, и я постоянно вынуждена была притворяться, будто не знаю, где он.

Она захочет узнать, где он был все это время.

Но я не должна торопиться, мне надо подождать.

Главное, что я прочитала в ее смс, – мы теперь друзья. Настоящие друзья. А если она узнает, что я украла ее дневник, все может измениться.

Но если я все сделаю правильно, мы снова станем лучшими подругами. Ничто не должно встать между нами.

12

Беккет

У нее есть парень?

Такого я не ожидала, мне-то показалось, что у нее никого нет.

Смотрю на экран телефона и представляю ее лицо с этими крохотными веснушками и такими доверчивыми глазами.

Моя лучшая подруга Линн Уайлдинг.

А потом я вижу картинку; она возникает, как негатив фотографии постепенно проявляется под водой. Школьная парта. Время ланча. Несколько лежащих друг на друге маленьких сэндвичей и ярко-зеленое яблоко. Пакетик с «хула-хупс». Два открытых ланч-бокса: один – желтый, другой – серый. Крошки на ламинате.

– Хорошо, Беккет, – говорит Надия, проходя через комнату, и берет со стола свой тамблер. – Итак, на чем мы остановились?

Я поднимаю на нее глаза, но пока еще не могу вынырнуть из-под волны нахлынувших воспоминаний.

Надия морщится:

– С вами все в порядке?

А я вижу то яблоко и почти чувствую его запах. Сладкий и резкий.

– Я, пожалуй, пойду, вы не против?

У Надии округляются от удивления глаза, а я чувствую, что краснею.

– Простите… – Я уже взяла свою сумку. – Не хотелось бы показаться грубой, но мне надо вернуться в Чарнел-хаус. Да… мне нужно вернуться и начать писать.

Надия перестает морщиться и по-доброму улыбается.

– Ну конечно я не против, – говорит она, присаживаясь на край стола. – Если муза зовет, ей нельзя отказывать.

Я допиваю виски и надеваю пальто.

– Это было… вы были… в общем, спасибо вам. Позвоните, когда будут новости насчет дома, хорошо?

– Обязательно позвоню. – Надия поднимает свой тамблер. – Увидимся через неделю.

Я на прощание машу ей рукой и направляюсь к двери.

Вернувшись домой, устраиваюсь за маленьким столом в моей детской спальне, открываю ноутбук и лихорадочно заполняю пустую страницу.

Лично для меня процесс писания никогда не был легким делом, но сегодня я словно попала в поток, и он несет меня, как в те уже почти забытые дни, когда я писала, потому что меня переполняли мысли и казалось, если я их не выскажу хоть в какой-то форме, то просто взорвусь изнутри.

Такого со мной не было уже несколько лет.

«Я знаю – в этом доме никого, кроме меня, нет. Знаю это, но чувствую иначе. В простенках раздаются какие-то звуки, в темных углах притаились смутные силуэты. Мой отец, моя мать. Маленькая девочка спит в своей постели…»

Эти слова никогда ничем не станут, с писательской точки зрения. Это вообще не рукопись. Впрочем, не важно. Я даже не планирую когда-нибудь потом перечитать написанное сейчас. Мне просто надо это все из себя выплеснуть.

«Сначала Чарнел-хаус был последним местом в этом мире, где я бы хотела прожить свою жизнь. А потом я стала в нем растворяться. Клетка за клеткой, атом за атомом…»

Писк телефона выдергивает меня из потока мыслей.

Говард: Ты жива! Прекрасная новость. Мне гораздо легче угощать клиентов вином и ужином, когда они еще живы.

На обратном пути из ратуши я все-таки сдалась и ответила своему агенту. Сейчас он, может, мне и помешал, но все равно заставил улыбнуться.

Беккет: Когда ты вообще угощал меня вином или ужином?

Говард: Угощал разок на Пикадилли, после того как ты выиграла премию Уотрестоунс.

Беккет: Тот ужин оплатил издатель.

Говард: Но ужинал с тобой я? Насколько помню, тогда съел целую гору креветок.

Я смотрю на экран лэптопа. Курсор мигает мне в ответ.

Беккет: Не могу болтать всю ночь. (Эмодзи – зевающая физиономия.) Надо писать.

Тут мне даже кажется, что я слышу, как Говард приподнимается в кресле и расправляет плечи.

Говард: Знал, что вернешься! Браво. Так держать, не буду мешать.

Я на секунду задумываюсь и шлю следующее сообщение:

Беккет: Проясняю – это просто поток сознания. Не книга. х

Говард: Это мне судить. (Эмодзи – подмигивающая физиономия.) Г. х

Переключаю телефон в режим полета и бросаю его на кровать.

Тишина.

Пальцы замирают над клавиатурой, я окидываю взглядом комнату: замысловатые узоры на обоях, трещины в плинтусе, мое бдительное отражение в темном окне.

Этот дом, какой бы гнетущей ни была царящая в нем атмосфера, мне помогает. Он словно хочет, чтобы я писала.

И я начинаю вспоминать.