Возвращаясь на Уолдорф-Райз, выбираю маршрут по Портобелло-роуд, и не потому, что это наиболее короткий путь к дому, а просто чтобы окунуться в людское море. А Портобелло сегодня целиком во власти Рождества. Люди теснятся у прилавков, уличный музыкант во все горло распевает песни Мэрайи Кери, торговцы подогревают в огромных емкостях глинтвейн. Кофейни забиты до отказа модными, листающими свои айфоны ребятами лет плюс-минус двадцати.
В какой-то момент я, сама не понимаю почему, останавливаюсь перед витриной одного из магазинов и смотрю на свое отражение. То есть мы с моим отражением смотрим друг на друга.
После Хэвипорта, города, где я за последние двадцать лет прожила наездами считаные дни, я вернулась в мой настоящий дом, здесь мне реально хорошо, потому что шанс, что кто-то меня узнает или, не дай бог, окликнет по имени, стремится к нулю.
Кладу чемодан на диван и сама бухаюсь рядом. Обвожу взглядом гостиную со всеми атрибутами моей прежней жизни.
Постер «Мрачный Жнец» Терри Пратчетта, в рамочке и подписанный автором[24].
Абстрактная картина, которую я по наитию купила в Нью-Йорке за какие-то смехотворные деньги.
Книжная полка с моими расставленными полукругом наградами, которые вынуждены смотреть друг на друга, как испытывающие неловкость подростки.
В руке держу пачку накопившихся за время моего отсутствия писем.
На первом сверху штамп – «просрочено», это точно очередное уведомление о моей просроченной ипотечной задолженности с последним требованием ее погасить. И впервые за несколько месяцев я знаю, как решить эту проблему.
Пройдя на кухню, делаю себе эспрессо; отпив глоточек, протягиваю руку к груде писем на столе, и сразу как будто кто-то в живот кольнул. Ощупываю через футболку повязку на своем «осколочном ранении».
Интересно, шрам останется или нет?
После того как прибывшие к маяку полицейские увезли меня оттуда, я пару дней провалялась в больнице Эксетера. Сама рана была, в общем-то, пустяковая, но за два с лишним часа в прямом контакте с потом и грязью она могла инфицироваться какой-нибудь заразой, и доктора хотели убедиться, что этого не случилось.
В Хэвипорте на поиски тела Кая послали шлюпки со спасателями и водолазов, но все безрезультатно. Я и не думала, что его найдут, разве что случится нечто маловероятное, как в кино, когда какой-нибудь любопытный спаниель находит на берегу оставшееся после прилива тело.
Конечно, для моего душевного спокойствия было бы лучше иметь материальные доказательства его смерти, но приходится довольствоваться заверениями полицейских в том, что после падения с такой высоты, да еще в бурные волны и на острые камни, никто не уцелеет. Так что сейчас его тело, может даже и разодранное на куски, уже покоится на морском дне и служит пищей всяким падальщикам.
Передернувшись от таких мыслей, делаю еще один глоток кофе и смотрю на сваленную на столе корреспонденцию. В основном это счета.
Еще две-три недели назад я бы эти счета, не глядя, отправила в ящик стола, но теперь, когда полученные от продажи Чарнел-хауса деньги поступили на мой банковский счет, я наконец могу приступить к погашению моих задолженностей по кредитам, ипотеке и прочем.
Беру первый попавшийся конверт и уже собираюсь его вскрыть, но тут мое внимание привлекает нечто необычное, а именно уголок затесавшейся в кучу счетов почтовой открытки.
Наморщив лоб, смотрю на изображенную на открытке прямостоящую таксидермированную лису в котелке и с моноклем. Перевернув, читаю послание из одного предложения:
Позвони мне, глупышка. Говард. Х
Усмехаюсь про себя. Говард решил таким способом ко мне подлизаться, чтобы я начала хоть как-то реагировать на его звонки. Впрочем, он по-своему прав, ведь он, пока я была в больнице, звонил мне несколько раз, а я даже эсэмэской не ответила.
Встаю, набираю его номер, медленно прохожу через комнату и, остановившись у окна, смотрю на улицу внизу.
Фургон доставки из супермаркета пытается припарковаться задом в чудом найденное свободное место у тротуара.
– Будь я проклят! Беккет Райан!
– Привет, Говард.
– Ты куда пропала? Злишься на меня, решила помариновать.
– Теперь это называется – игнорить.
– Я тебе всю неделю звонил. Мужчина вправе начать волноваться, если его не хотят.
– Успокойся, не из-за чего тебе волноваться. – Я глубоко вздыхаю и признаюсь: – Я была в больнице.
Пауза. За окном проезжает мотоцикл.
– Ох… дорогая, ты бы хоть смс прислала. Надеюсь, ничего серьезного?
Упираюсь в холодное стекло кончиками пальцев и решаю для себя: стоит ли прямо сейчас начинать этот разговор?
– Нет… ничего серьезного. Но мне по почте пришла твоя лиса с моноклем. Жуть на все десять баллов. И что же я могу для тебя сделать?
Говард прочищает горло и выдерживает необычно долгую для него паузу.
– Говард?
– Не надо меня ненавидеть.
– Что?
– Просто не надо меня ненавидеть.
Вот это заход.
– Ну тогда для начала ты должен поведать мне, за что именно тебя не надо ненавидеть.
Слышу приглушенный нервный смешок и скрип офисного кресла.
– Ну… на прошлой неделе я обедал с одним из моих любимых редакторов. С Мэгги… Уитстабл, в «Шеперде». – Говард запинается, что тоже ему несвойственно, а я возвращаюсь от окна к кухонному столу. – Просто давно не общались и решили наверстать упущенное. Обсудили слияние, новый офис, ну и так далее. А потом она спросила о тебе.
Я медленно сажусь на стул.
– Понятно…
– Мэгги… Ей всегда нравилось, как ты пишешь. И она, как и все мы, искренне недоумевала, почему ты пропала с горизонтов, и… короче говоря… Я понимаю, что не должен был, но я упомянул о твоей новой работе.
Тут я напрягаюсь.
– Говард…
– Клянусь, это не было какой-то там подачей с моей стороны. Но Мэгги сразу заинтересовалась, и я рассказал ей о твоей работе несколько подробнее, она попросила разрешения ознакомиться с каким-нибудь отрывком. Ну, ты понимаешь, слово за слово…
Я же писала ему, что это все строго между нами. Прямо так дословно написала: «Не для общего потребления».
– О чем ты вообще?
– О том, что твой текст ее сразил. Она сказала, что в жизни не читала мемуары такой степени откровенности. И сам посыл ей тоже нравится.
– Что?
– Ну, то, как это можно подать: «Бывшая автор бестселлеров в борьбе с внутренними демонами оставляет… э-э-э… миры фэнтези, благодаря которым стала суперзвездой, чтобы противостоять реальному насилию из своего прошлого». Ну или что-то в этом духе.
У меня сжимается горло, я с трудом откашливаюсь, а Говард продолжает:
– Да, звучит жестковато, но в такого рода делах всегда так. – Теперь уже он откашливается. – В общем, главная новость дня – они бы хотели сделать тебе предложение. Публикация в следующем году. Честно держался несколько дней, я ведь знаю, что это не то, что ты планировала, и если я злоупотребил…
– Ты не имел права…
Говард молчит, а я крепче стискиваю в руке мобильник.
– Я… э-э-э… да, конечно, – блеет Говард.
– Это не книга, я с самого начала ясно дала это понять. – Встаю, с грохотом отодвинув стул. – Это не товар, который выкладывают на прилавках «Сэйнсбери», и не какое-то там сенсационное разоблачение или еще какая бульварщина. Я писала это только для себя, тут мне читатель вообще не нужен.
Но пока все это говорю, ловлю себя на том, что не уверена в собственной искренности, и апеллирую скорее не к Говарду, а к самой себе.
– Дорогая, пойми, я волновался за тебя. Ты по телефону упоминала о проблемах с деньгами, и голос у тебя был такой… То есть я понял, что тебе хреново. А они предложат солидный аванс…
– Но это не про деньги, неужели ты не понимаешь? Я верила, что ты никому это не покажешь. – Говард что-то бормочет себе под нос, я уже жалею, что набросилась на него с упреками, но все равно не могу остановиться. – Господи, они ведь там сейчас организуют детский приют. Ты знал об этом? В нашем бывшем доме – в его доме, – потому что, как оказалось, мой отец был для этих людей героем, и не думаю, что они оценят такую вот сенсационную публикацию. Или ты предлагаешь позвонить в муниципальный совет Хэвипорта и попросить их установить у парадной двери детского приюта табличку: «Добро пожаловать в наш приют. Гарольд Райан любил детей, жаль, что еще он практиковал насилие над детьми»?
– Прости, я не знал…
– Ладно, я сейчас не готова продолжать этот разговор. Мне надо идти.
– Беккет, прошу…
Но я прерываю связь. Кровь шумит в ушах, щеки горят, сердце бешено колотится в груди.
Посидев так какое-то время, дважды набираю Зейди, но она не отвечает, тогда я выключаю мобильник и бросаю его на диван.
Продолжая смотреть в окно, ловлю себя на том, что разглядываю завсегдатаев в местном пабе через дорогу. Они пьют пиво, разговаривают о чем-то… Окна в пабе запотели, свет внутри теплый – оранжевый. Меня там знают. То есть, конечно, не знают, кто я, но всегда подают недорогое красное вино, поддерживают огонь в камине и не задают лишних вопросов.
Я надеваю пальто.
Когда через несколько часов вваливаюсь к себе, я не то чтобы пьяная в хлам, но точно не трезвая. За спиной у меня три обстоятельных разговора на тему коррупции в правительстве, игра в покер с женщиной, которая утверждает, что была любовницей Синатры… Ну и еще минут сорок я гладила бордер-колли, чтобы как-то отвлечься от мыслей о возможной публикации моих так называемых мемуаров. О том, что эти «мемуары» для тысяч незнакомых мне людей будут не просто откровением, а настоящим взрывом мины под их представлениями о порядочности некоего городского морального авторитета.
Бывшая автор бестселлеров в борьбе с внутренними демонами оставляет миры фэнтези, благодаря которым стала суперзвездой, чтобы противостоять реальному насилию из своего прошлого.
«Жестковато», – сказал Говард.
А как еще? Разве возможно в мягкой форме подать то, через что я прошла в детстве? Я вываливаю на целый город свои семейные секреты… И ради чего? Это такая неудачная попытка закрыть гештальт?
Пыхтя, локтем толкаю за собой дверь и, слегка покачиваясь, начинаю расстегивать пальто. На последней пуговице смотрю вниз и случайно замечаю на полу что-то белое. Конверт на придверном коврике. Наверное, еще днем уронила.
Сажусь на корточки, поднимаю…
Адрес написан от руки, почерк красивый и убористый. Вскрываю конверт, достаю и разворачиваю лист кремовой почтовой бумаги. Сердце замирает, когда вижу, что это официальный бланк с гербом Хэвипорта.
Три якоря.
АНКОРА-ПАРК
Хэвипорт
Беккет, нанятые мной строители при разборе хозяйской спальни Чарнел-хауса обнаружили конверт, который я посчитала важным вам переслать.
Счастливого Рождества.
Надия
Представляю мрачную обстановку в спальне родителей, их пустую кровать и завихрения теней в углах комнаты.
Мы с Надией пришли к соглашению. Все в доме: мебель, бытовая техника, – в общем, все, что может быть полезным в детском приюте, они оставляют себе, а от всего прочего вправе избавиться.
Но я не завидую этим самым строителям, которые были вынуждены разгребать завалы прошлого моей семьи.
Отложив на стол короткое письмо Надии, возвращаюсь к конверту и обнаруживаю там еще один, адресатом которого также является Беккет Райан, то есть я.
И меня с головы до ног пронзает жуткий холод.
Почерк моей матери.
Насколько я помню, она вообще никогда мне не писала. Не писала даже после того, как они с отцом отправили меня в школу-интернат. То есть, если бы она не присылала мне открытки ко дню рождения, я бы вообще не знала, какой у нее почерк.
Открываю второй конверт, чувствую запах ее парфюма, и мурашки бегут по коже.
10 ноября 2023
Моя дорогая и любимая Беккет!
Понимаю, ты удивишься, получив это письмо, ведь я никогда прежде тебе не писала, но, поверь, хотела написать, и не раз.
На этой неделе я просматривала наши старые семейные фотоальбомы. Гарольд убрал их, как и многое другое, на чердак, и я, после того как ты уехала, ни разу не пересматривала эти фотографии. Там есть одна, где мы в саду и вместе с нами твоя любимая подружка Линн. Очень грустно, что ее родители оказались такими плохими людьми, это очень помешало ей начать свою хорошую и достойную жизнь, но я знаю, что ваша дружба очень много для нее значила.
Фотография, та, которую я нашла на прикроватном столике в ночь пожара.
Интуиция меня не обманула – последние дни перед смертью мама просматривала старые фотографии и пыталась понять, что в ее… в нашей жизни было не так.
Как бы то ни было, эта фотография напомнила мне о том, что когда-то мы были семьей. И в душе у меня теплится надежда, что после смерти отца ты однажды все-таки захочешь вернуться домой. Я так хочу видеть тебя рядом.
Деменция забирает близкого человека, превращает его в кого-то другого, это, конечно, ужасно, но я должна признать, что в моем случае, на подсознательном уровне это принесло мне облегчение.
Мужчина, который не желал меня, ушел, исчез без следа, и на его месте появился растерянный ребенок, а я снова стала родителем. Беккет, я знаю, что была тебе плохой матерью, но я старалась. И думаю, в этой второй попытке мне удалось стать добрее. Я заботилась о нем, делала все, что в моих силах.
Сегодня днем я пожертвовала все, что осталось от наших сбережений, местному благотворительному фонду по борьбе с домашним насилием. Знаю, большая часть этих денег – твои, но уверена, ты не будешь против. Ты ведь успешная писательница, а солиситор сказал мне, что отец в завещании оставил за тобой право продать дом.
В фонде, естественно, меня засыпали благодарностями, но правда в том, что я просто должна была что-то сделать со своим стыдом и чувством вины за то, что молчала все эти годы. За то, что позволяла ему делать это с тобой.
Из всех допущенных мной ошибок эта была самой страшной. Я знала, что он тебя бьет, и должна была что-то сделать, но не могла, потому что он и меня тоже порой бил и я его боялась. Но я никогда не прощу себя за то, что молчала. Я не смогла защитить тебя от него, и груз вины за бездействие давит на меня каждый божий день.
Я невольно охаю.
Ну конечно она знала.
Знала, но была не в силах это остановить. Совсем как Сэм Гастингс и его младшая сестра. И она достаточно долго прожила в Хэвипорте, чтобы понимать, кто проиграет в случае «слово Гарри Райана против ее слова».
Представляю маму такой, какой она была много лет назад. Ясно вижу, как она стоит в кухне возле раковины, пока я обедаю. Даже как будто чувствую запах тостов и слышу рокот стиральной машинки… И ее силуэт на фоне окна.
Молчание было для нее единственным выходом. У нее не было своего агента, не было обещавшего выгодный контракт издателя. У нее была только я – грустная, часто раздраженная девочка с вечными рассказами о своих кошмарах – и муж, который ненавидел нас обеих. И все это было атмосферой ныне заброшенного отцовского дома.
В последние дни я постоянно чувствую жуткую усталость. Уже не надеюсь снова тебя увидеть, и в этом нет твоей вины. Пожалуй, мне надо смириться с мыслью, что если ты и вернешься в Хэвипорт, то только на мои похороны, а может, и тогда не приедешь.
Мне одиноко, но я справляюсь. Иногда кто-нибудь приходит в гости. А еще есть очень приятный молодой шотландец, он мне в этом году очень много с чем помогал. Его зовут Кай…
Внутри меня поднимается горячая волна, снова резкой болью отдается рана в животе. Крепче сжимаю в пальцах письмо.
Его зовут Кай. Думаю, я могу назвать его другом. Мы познакомились на собрании городского совета. Такой славный мальчик. В общем, он заглядывает, чтобы помочь по дому, и, прежде чем уходит, мы частенько выпиваем по бокалу вина. Иногда он остается, ночует в твоей спальне. В первый раз я ему сказала, что твоя старая кровать наверняка маловата для взрослого мужчины, но он сказал, что сойдет.
Не в силах читать дальше, просто тупо смотрю на письмо. Тот, кто так аккуратно застелил мою детскую постель к моему приезду… Это был он.
У меня начинается дикая изжога.
А теперь мне пора спать. Я действительно очень устала. Кай только что ушел, а от вина клонит в сон. Милая моя девочка, я люблю тебя. Жаль, что я так редко это тебе говорила.
Проверяю дату на письме. Десятое ноября. День ее смерти.
От ужаса кровь стынет в жилах.
От вина клонит в сон.
Кай даже сейчас, когда его тело разлагается где-то на дне Ла-Манша, в двухстах милях отсюда, умудрился сделать мне больно.
Он словно говорит: «Видишь, Бек, я все еще у тебя в голове, да, я внутри тебя, я спал в твоей постели, я отравил твою мать, и ничего тебе с этим не сделать».
Комната как будто накреняется.
– О господи… О боже…
Вдруг вспоминаю, что Кай сказал мне в коридоре своего дома на прошлой неделе. Он сказал, что знал, что я вернусь, потому что все в конце концов возвращаются. Я тогда подумала, что он просто болтает, говорит всякие банальности, первое, что приходит в голову. Но это не было пустой болтовней. Он знал, что я приеду в Хэвипорт, потому что убил мою мать. Знал, что после ее смерти мне, естественно, надо будет уладить массу вопросов, потому что я ее ближайшая родственница. Он расставил ловушку, и я легко в нее попалась.
Вспоминаю, как он прижимал меня полуобнаженную к стене, как его пальцы скользили по внутренней стороне моего бедра, а он шептал мне на ухо: «Бек, у тебя больше никого нет».
Голова идет кругом. Могла ли я все это как-то предотвратить? Если бы заказала билет на поезд на неделю раньше, она бы все еще была жива?
Ближе меня у тебя никого нет, я – твоя семья.
Вообще, на подсознательном уровне я всегда считала, что мама не способна покончить с собой, это просто не в ее характере, а он у нее был истинно английский, то есть сдержанный, да и элементарно воспитание бы не позволило.
Я же не прислушивалась к своей интуиции, а теперь уже слишком поздно, потому что нельзя обвинить мертвеца в преступлении, нельзя подвергнуть труп наказанию. Некого мне винить и наказывать, кроме самой себя.
Отбросив письмо, встаю из-за стола и подхожу к буфету, где, я точно это знаю, за упаковкой спагетти спрятана бутылка дешевого джина.
Но потом вспоминаю, как Сэм Гастингс в «Рекерс армс» покачивал зажатой в руке «розочкой» от бутылки из-под сидра. И сладкий привкус рома, который я пила в ту ночь, когда решила сразиться с бойлером и была уверена, что слышу в пустом доме чей-то смех. Как упивалась «Мальбеком» в молодости, как опрокидывала шоты текилы у Кая. И бокал вина, который убил мою мать.
Надо с этим заканчивать. Нельзя продолжать пить, лишь бы только уснуть.
Оперевшись руками на стол, смотрю на письмо матери и представляю ее искаженное от отчаяния лицо.
Милая моя девочка, я люблю тебя. Жаль, что я так редко это тебе говорила.
Соленые слезы щиплют глаза.
Мне тоже жаль, мама.