Коммунистический режим Мао отодвинул основополагающую концепцию конфуцианства – гармонию – на второй план, и это неудивительно, ведь сам Мао был больше заинтересован в манипулировании конфликтами, которые подрывают, а не укрепляют гармонию. (Его политическую философию часто сравнивали с легизмом)⁴. В годы «культурной революции», когда Мао начал полномасштабное наступление на остатки «феодальной» конфуцианской системы убеждений, «хунвейбины громили конфуцианские храмы, уродуя статуи мудрецов и скандируя “Долой Конфуция, долой его жену!” ‹…› Захоронения семьи Кун[19] были осквернены и разграблены. Трупы были выкопаны из могил на семейном кладбище Кунов и повешены на деревьях. Более 6000 артефактов были разбиты или сожжены»⁵. По легенде, которую невозможно проверить, племянник Мао, Мао Юаньсинь вспоминал слова дяди: «Если для Коммунистической партии наступит такой момент, когда она не сможет править или столкнется с трудностями и ей придется пригласить Конфуция обратно, это будет означать, что конец [партии] близок»⁶.

Но партия все еще была в полном порядке, когда генеральный секретарь Ху Цзиньтао пригласил старого мудреца обратно. Возвращенного из изгнания Конфуция очистили от пыли и пустили в дело. Политический поворот произошел в ответ на рост социальных и политических волнений в условиях нового экономического порядка. Гармонию следовало поставить на видное место: пришло время вновь обратиться к этому принципу, глубоко укорененному в древней традиции. Начиная с конца 1980-х годов конфуцианские понятия гармонии и «гармоничного общества» (хэсе шэхуэй) уверенно завоевывали важные позиции в партийной пропаганде. 11 октября 2006 года председатель КНР Ху Цзиньтао официально одобрил строительство «гармоничного общества» в качестве одной из целей партии. По словам Морин Фань, написавшей об этом на следующий день в газете Washington Post, это означало «смещение фокуса внимания партии со всестороннего экономического роста на преодоление обостряющейся социальной напряженности»⁷. В заявлении, опубликованном после пленума, говорилось: «Китай – в целом гармоничное общество, но существует множество конфликтов и проблем, негативно влияющих на социальную гармонию. Мы должны неизменно сохранять ясную голову и бдительность даже в спокойные времена»⁸. Назвав гармонию приоритетом своего правления, Ху придал ей такое же значение, как и другой важной цели партии – стимулированию экономического прогресса⁹. Морин Фань несколько витиевато написал в своей колонке следующее:

В новом веке Китай определяет гармоничное общество как «демократическое верховенство закона, честность и справедливость, единство и дружбу, стабильность и порядок, исполненный жизненной энергии и гармонии между человеком и природой». Нельзя отрицать, что это определение действительно отражает новые проблемы и вызовы, с которыми столкнулось человечество на новом историческом этапе. И оно очень хорошо передает прекрасное видение счастливого будущего, которое, я верю, станет реальностью, так же как я верю в наступление коммунизма»¹⁰.

Ху в итоге распространил идеологию гармоничного общества на свою внешнюю политику, подчеркивая важность мира и сотрудничества между странами. (Такая гармония, пожалуй, является примером мягкой силы в большей степени, чем хотелось бы Конфуцию.)

Понятие хэсе есть во всех основных китайских традициях (конфуцианской, даосской и буддийской), но особо важную роль оно играет в классических конфуцианских трудах¹¹. Хэ 和 (первая половина термина) встречается во всех частях «У Цзин» (Конфуцианского «Пятикнижия») и в трех частях канонического «Сы шу» («Четверокнижия»)¹². Первоначально оно обозначало музыкальную гармонию[20], важный элемент умения правильно держать себя в обществе – ли (ритуал). Эта гармония возникала в результате сочетания звуков, темпов и громкостей в мелодичное целое и, следовательно, рассматривалась как качество, основанное на соединении различий в процессе благотворного синтеза. Среди музыкальных нот «есть ясные и широкие, маленькие и большие, медленные и быстрые ‹…› – все они уравновешивают друг друга»¹³. Уже из этого видно, что этот музыкальный смысл в применении к социальным взаимодействиям и управлению государством подразумевает, что гармония должна опираться на разнообразие и даже может включать противоположные элементы; один гудящий тон не является «гармоничным». Далее в этом же тексте мы читаем: «Благородный муж слушает такую музыку, чтобы успокоить и умиротворить свои сердце и разум. Когда сердце и разум его спокойны и умиротворены, его добродетель гармонична». Во фрагментах утраченного «Канона музыки» («Юэцзин»), частично сохранившегося в «Ли цзи», говорится, что «первые правители создавали ли [ритуалы] и юэ [музыку] не для того, чтобы ублажить рот, желудок, уши и глаза, но чтобы научить людей умерять свои чувства и придавать им верное направление»¹⁴. Как говорил Конфуций, «Воодушевляйся [Каноном] стихов, опирайся на Правила, совершенствуйся музыкой»¹⁵.

Гармоничная музыка также воспитывает людей – но всегда путем сочетания различий, а не их сглаживания. В «Книге ритуалов» яюэ (ритуальная музыка) поддерживает иерархическую природу гармоничного общества:

Поэтому [когда] музыка звучит: в храме предков государя, где правитель и подданные, верхи и низы, вместе слушают ее, нет никого, [кто бы] нарушил гармонию и отринул почтительность; [когда звучит] во внутренних покоях, где отец и сыновья, старшие и младшие братья вместе слушают ее, нет никого, [кто бы] нарушил гармонию и отринул родственную близость; [когда звучит] в деревнях у старейшин, где старшие и младшие вместе слушают ее, нет никого, [кто бы] нарушил гармонию и отринул послушание ¹⁶.

Даже правитель или цзюньцзы (благородный муж) не должен стремиться к такой гармонии, которая состоит лишь из одного общего мнения¹⁷. Как говорил Конфуций, «благородные живут в согласии [с другими людьми], но не следуют за ними, низкие – следуют [за другими людьми], но не живут с ними в согласии»¹⁸. Иными словами, только ничтожный человек предпочитает вынужденное согласие гармонии. Вот почему в «Цзочжуань» («Хроники царства Цзо») – комментарии к «Весны и осени», государственный муж Яньцзы критикует «неправильную» гармонию придворного, который соглашается с правителем:

Когда правитель-гун говорит «да», Цзюй тоже говорит «да»; когда гун говорит «нет», Цзюй тоже говорит «нет». Это все равно что смешивать воду с водой. Кто станет есть такой суп? Это как оркестр из одного инструмента. Кому понравится такая музыка? Вот почему единообразие вредно¹⁹.

В «Беседах и суждениях» цитируются такие слова Конфуция: «При управлении государством нет у меня радости, кроме той, что никто не перечит ни единому моему слову», а затем в исправление этого ошибочного взгляда говорится: «Если никто не перечит праведным словам, разве это плохо? Но если никто не перечит неправедным словам, не близко ли это к тому, когда одним словом можно погубить государство?»²⁰

Платон тоже писал о связи между музыкой и хорошо (или плохо) устроенной душой, хотя он делал акцент на том, как плохая музыка (и плохая поэзия) развращает душу и разжигает страсти. Так и Конфуций противопоставлял «чистую» или «изящную» музыку (яюэ, 雅乐) вульгарной музыке (суюэ, 俗乐), последняя из которых ведет к смятению и беспорядку²¹. Опять же, как и в конфуцианских текстах, эта связь между музыкой и природой души влияет на социальную гармонию. Сократ сетует в «Государстве»:

Тем, кто блюдет государство, надо прилагать все усилия к тому, чтобы ‹…› оберегать государство от нарушающих порядок новшеств в области гимнастического и мусического искусств. Когда ссылаются на то, что «песнопение люди особенно ценят / Самое новое, то, что певцы недавно сложили», надо в особенности опасаться, что могут подумать, будто поэт говорит не о новом содержании песен, а о новом стиле c напева, и именно вот это одобрить. Между тем такие вещи не следует одобрять и нельзя таким образом понимать этот стих. Надо остерегаться вводить новый вид мусического искусства – здесь рискуют всем: ведь нигде не бывает перемены приемов мусического искусства без изменений в самых важных государственных установлениях ²².

Особенно хорошо заметно, что в «Законах» Платона связь музыки, текста и хора с общественным порядком кажется поразительно конфуцианской. Мы узнаем, что в Египте политическая и нравственная стабильность проистекала из того, что египтяне устанавливали в храмах музыкальные и политические законы (номы), которым должны были следовать граждане. Как говорит афинянин:

…пусть будет допущено это странное обстоятельство, что песнопения станут у нас законами. ‹…› Итак, наше решение пусть будет следующим: никто не должен петь либо плясать несообразно со священными общенародными песнями и всеми принятыми у молодежи плясками. Этого надо остерегаться больше, чем нарушений любого другого закона²³.

Но эти сходства нужно рассматривать в контексте. Платон обсуждал устройство души, города и университета, используя термин порядок (kosmos), а не гармония (harmonia); последняя лишь раз упоминается в «Государстве» по отношению к душе ²⁴. Сократ рассуждает о том, как справедливый человек гармонизирует [ «прилаживает друг к другу»] три начала своей души, и даже делает сравнение с «тремя основными тонами созвучия»²⁵. Но в более раннем диалоге «Федон» Сократ опровергает идею о душе как гармонии, а в диалоге «Горгий» он говорит об этом лишь в терминах порядка²⁶. Во-вторых, в «Законах», как мы только что видели, текст указывает на связь музыки с неизменными законами государства, а не с его поэзией; писаный закон, изложенный под хор и лиру, отражает космический принцип, управляющий небесными телами²⁷. Это не годится в качестве аналогии для современного Китая: можно предположить, что правители, желающие, чтобы народ руководствовался принципами гармонии, не стали бы ссылаться на верховенство закона. Не стал бы этого делать и Конфуций:

Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок при помощи наказаний, народ будет стремиться уклоняться [от наказаний] и не будет испытывать стыда. Если же руководить народом посредством добродетели и поддерживать порядок при помощи ритуала, народ будет знать стыд и исправится²⁸.

Наконец, на более теоретическом уровне, различие между гармонией и порядком должно напоминать нам, что эти два понятия просто обозначают разные вещи; мы используем английские переводы греческих и китайских понятий, ни одно из которых не тождественно другим.

Весьма иронично, что современная западная гармония предполагает, что каждый отдельный инструмент играет чуточку не в тон из-за компромисса, воплощенного в идеале «хорошо темперированного клавира» XVIII века. По словам Сэма Уимстера и Скотта Лэша, «чистый математический рационализм гармонии невозможно в полной мере реализовать на практике ‹…› гармонически он бы звучал “неправильно”». Западная практика настройки клавишных инструментов, темперация, является примером эмпирической подгонки»²⁹. Интересно, что бы бедный Платон сказал о невозможности гармонии с опорой на рациональные математические пропорции³⁰. Темперирование, как показывает западная музыка, на самом деле является результатом «несовершенства рационально замкнутого единства западной музыки»³¹.

Возможно, сейчас нас уже не удивит то, что китайские ученые называют конфуцианское хэсе главной целью «Государства» Платона! Хотя это и подразумевает некие уловки с употреблением понятий хэсе и космос (порядок), это обычная тема в китайских трактовках «Государства» и «Бесед и суждений», на основании которой выводится схожесть Платона и Конфуция как в их стремлении улучшить развращенные общества, так и в их акценте на гармонии³². Например, Ван Юн уподобляет Платона Конфуцию, описывая их обоих как мыслителей, оглядывающихся на смутное время: «первоначально стабильный общественно-политический порядок и прекрасные нравственные традиции более не существуют, духовная жизнь города-государства распалась, а общество пронизано всевозможными видами порочного поведения»³³. И Платон, и Конфуций пытались обратить свои общества к лучшему «путем размышлений над политическими, экономическими и культурными проблемами своего времени». И оба видели, что «главный секрет справедливости – общая гармония, достигаемая путем взаимного ограничения и умеренности»³⁴. Более того, утверждает Ван, верховенство добродетели и верховенство закона не являются абсолютными противоположностями. Они пронизывают и сливаются друг с другом. В законе есть мораль, а в морали – закон. «Верховенство закона должно основываться на верховенстве добродетели, а верховенство нравственности должно дополняться и гарантироваться верховенством закона». В таком стремлении к, м-м-м, гармонии между Платоном и Конфуцием поэзия, добродетель, гармония, мораль и справедливость становятся просто синонимами одного и того же³⁵.

Это широкий взгляд на «Государство», который неоднократно повторяется в статьях, определяющих хэсе как то, что на самом деле лежит в основе «Государства», даже хотя его сквозная тема – справедливость. «Мы видим, что конечной целью платоновской “Утопии” [Каллиполиса] является создание упорядоченного гармоничного общества», – пишет Хоу Дяньцинь³⁶. «Справедливость – это, в сущности, порядок и гармония», – подчеркивает Вэнь Тао, добавляя, что «суть справедливости заключается в гармонии»³⁷. «Справедливость – это гармония и порядок», – пишет Жун Гуани³⁸. Чжан Сяомэй утверждает, что «справедливость была преимуществом гармонии. ‹…› Справедливость представляла собой общую гармонию»³⁹. Ван Бэй отмечает, что Каллиполис воплощает ощущение гармонии и проливает свет на «закон» как основанный на автономии, порядке, правилах, единстве и добродетели. Политики должны иметь особую подготовку, чтобы укреплять страну, и уделять особое внимание формированию граждан в соответствии с потребностями страны⁴⁰. И так далее.

Эти ученые не обязательно антиковеды, но в том-то и дело. Примат древней гармонии (без необходимости в законе) – общая тема, и не только в научных статьях. Вскоре после прихода к власти Ху Цзиньтао газета The Asia Times опубликовала статью «Похищение нравственности», из которой стоит процитировать большой фрагмент:

Западное представление о якобы неразвитости права в китайской цивилизации объясняется незнанием фактов и культурной предвзятостью. Китайское пренебрежение верховенством закона – это не отказ от современности, а отказ от примитивности. Конфуцианцы мало полагаются на закон и наказания в поддержании общественного порядка. ‹…› Предполагается, что конфуцианский кодекс ритуалов Ли цзи – это руководство по цивилизованному поведению, а не свод законов. В конфуцианском мировоззрении закон применяется только к тем, кто вышел за рамки цивилизованного поведения. От цивилизованных людей ожидается соблюдение надлежащих ритуалов. Только социальные изгои не могут контролировать свои действия в отсутствие закона. Таким образом, верховенство закона считается состоянием варварской примитивности, предшествующим достижению цивилизованного состояния добровольного соблюдения надлежащих ритуалов. То, что законно, не обязательно нравственно или справедливо⁴¹.

Для западного человека это, конечно, переворот правовой мысли с ног на голову.

Гармония и гармоничное общество сошлись в новой концепции «сообщества единой судьбы человечества» (Жэньлэй минюнь гунтунти, 人类命运共同体), которая, как и хэсе, в сущности не ограничена по своему охвату⁴². На крупной конференции в Пекине, посвященной «Построению сообщества единой судьбы человечества» и приуроченной к 2570-летию со дня рождения Конфуция (в 2019 году, через тридцать лет после конференции, которой открывалась эта глава), присутствовали высокопоставленные лица и ученые из восьмидесяти стран. Как отмечается в описании этого мероприятия, конфуцианские ценности сыграли важную роль при разработке концепции:

В жарких дискуссиях эксперты и ученые проникли в суть того, как конфуцианская культура может стать идеологической подпиткой и культурной поддержкой в продвижении «сообщества единой судьбы человечества» в области политики, безопасности, экономики, культуры и экологии. ‹…› Неустанное стремление конфуцианской культуры к «Гармонии» и «Всеобщему единству» может послужить историческим зеркалом при «построении человеческого сообщества коллективного будущего»⁴³.

Этот лозунг отражает желание КПК создать новую международную конструкцию стран с широким рядом связей, которые улучшат качество управления во всем мире. Некоторые аналитики приветствовали его как новую важную поправку к внешней политике Китая, в то время как другие просто сочли его одним из многих усилий, прилагаемых к достижению глобального влияния. Как нетрудно догадаться, «построение сообщества единой судьбы человечества» также служит риторическим лицом экономической стратегии Китая «Один пояс – один путь», которая может рассматриваться как альтернатива колонизации и/или развитие более бедных стран, чью инфраструктуру Китай поддерживает (или приобретает)⁴⁴.

«Сообщество единой судьбы человечества» имеет существенное значение на мировой арене. В 2014 году, говоря о внешней политике, Си Цзиньпин заметил, что:

Крупные державы должны уважать основные интересы и главные потребности друг друга, справляться с противоречиями и разногласиями и стремиться к построению нового типа отношений – свободного от конфликтов, неконфронтационного подхода, основанного на взаимном уважении и взаимовыгодном сотрудничестве. Если делать акцент на общении и искреннем сосуществовании, то «ловушки Фукидида» можно избежать. Крупные державы должны относиться друг к другу как к равным, а не заниматься гегемонией, стремясь быть единственными и сильными. ‹…› Мы должны придерживаться принципов мира, суверенитета, инклюзивности и общего управления и сделать области морских глубин, полярных регионов, космоса и интернета новой территорией для сотрудничества всех сторон, а не ареной противоборства⁴⁵.

Конечно, на западе «построение сообщества единой судьбы человечества» считается риторическим лозунгом, придуманным для того, чтобы с морализаторских позиций акцентировать стремление КПК к применению «мягкой силы» за рубежом, то есть спекулировать влиянием, выдавая это за содействие процветанию сообществ и наций. А что, если «сообщество единой судьбы» на самом деле представляет собой прямую угрозу нынешнему мировому порядку альянсов и организаций, которые очень надеются сохранить это положение, сложившееся в 1945 году? Джейкоб Марделл отвергает эту точку зрения, считая, что столь легкое пренебрежение этой концепцией не отражает всей сложности и притягательности идеи, которая живет уже очень долго. «Для циничного западного разума, – пишет он, – такие избитые фразы, как “беспроигрышное сотрудничество” и “мирное развитие”, являются примерами ни о чем не говорящего дипломатического жаргона. Однако такие лозунги не используются бесцельно. Теория и идеология имеют для КПК большее значение, чем может казаться международной аудитории»⁴⁶. Поскольку подчеркивается, что Китай будет оказывать международную помощь, позволяя каждому члену сообщества «выбирать собственный путь развития», эта фраза призвана создать впечатление о Китае как о нравственном агенте, способном заменить США (и американскую демократию) в их старой роли, которую они играют после Второй мировой войны. Китай, конечно, будет делать это без оглядки на западные нормы верховенства закона, честных выборов, уважения прав человека и т. д. Найдут ли китайцы другие нормы, которые понравятся им больше? Один из специалистов по Китаю заметил: «Путь, который выбрал для себя китайский режим, – ничем не сдерживаемая авторитарная однопартийная система, полностью интегрированная в мировую экономику и не демонстрирующая намерения превратиться в либеральную демократию, – теперь подается как «новый вариант для других стран и народов, желающих ускорить свое развитие, сохраняя при этом независимость»⁴⁷.

Учитывая то внимание, которое мы уделили «благородной лжи» Платона и китайским аргументам о том, что правительство неизбежно должно лгать народу, может возникнуть соблазн рассмотреть «Сообщество единой судьбы человечества» как параллель платоновскому «Каллиполису», то есть общество, стабильность которого зависит от благородной лжи Си Цзиньпина («если вы будете хорошо себя вести, то мы все поладим»). Цель этого лозунга – сплотить государство, прекратить конфликты между разными социально-экономическими слоями и объединить «полис». Только сам человек, стоящий за этой ложью, а также его придворные знают правду – что они создают фикцию, но для чего? Чтобы укрепить патриотизм и отвлечь внимание от злоупотреблений КПК? (Я не считаю, что эта тактика характерна только для Китая.) Восхваляя китайский народ как мирный и мудрый, эти слова также объединяют его; а акцент на том, что Китай не станет вмешиваться во внутреннюю политику стран, в отличие от США, призван создать впечатление о Китае как нравственном агенте, способном заменить США. Возможно, все правительства опираются на благородную ложь. Вопрос в том, будет ли Китай связан новопровозглашенной приверженностью конфуцианским ценностям и ролью нравственного лидера для всего мира или же вернется к авторитарным тенденциям, которые демонстрировал Мао Цзэдун?