Наверное, нас не должно удивлять, что в 1980-е годы китайские историки, читавшие содержащиеся в «Государстве» предложения об устройстве иерархического общества на основе фундаментальной лжи, в целом недоумевали по этому поводу примерно так же, как и ученые на западе. Сун Фуган писал о «китайских ученых», критикующих три наследственных сословия на том основании, что это «крайне абсурдное принятие судьбы и кровного родства»; другие сетовали на то, что «наследственный статус в “Государстве” является пожизненным; более того, он передается следующим поколениям»³². Сун не соглашался с этой критикой, но не из-за того, что поддерживал основанную на этих принципах иерархию, а поскольку считал (как и Роуетт), что вообще-то Платон уделял большое внимание различиям между поколениями и подчеркивал, что любой ребенок, продемонстрировавший бо�льшие или меньшие способности, чем у его родителей, должен быть повышен или понижен до соответствующего металлического класса. «Поэтому, – считает Сун, – точнее было бы сказать, что Платон сосредоточился на изменениях в наследственных классах, а не на самих наследственных классах»³³.

Сяо Фань, еще один ученый дотяньаньмэньского периода, утверждал, что Каллиполис не был моделью коммунистического государства. Платона «нельзя [назвать протокоммунистом], потому что идеология обязательно создается в ответ на другую идеологию, а когда Платон писал “Государство”, он не мог реагировать на капитализм, ведь такого явления еще не существовало»³⁴. Хотя Маркс одобрительно писал, что «в республике Платона разделение труда является основным принципом строения государства»[16], Чэнь Гуанхуа был с этим не согласен. Платон, по его словам, хотел «устранить всякую субъективную свободу», сделав невозможным счастье для любого нормального человека; кроме того, его разделение труда не смогло бы подстегнуть производственный энтузиазм «из-за отсутствия надежды получить собственность»³⁵. Ху Чжунпин критиковал Платона иначе, указывая на «невозможность гармоничного развития (нравственного, интеллектуального и физического) в идеальной республике Платона, поскольку она имеет клановую и сословную основу и несправедливо ставит в привилегированное положение немногих избранных»³⁶.

Итак, по тем или иным причинам (интересно, что они различны) в десятилетие, предшествовавшее репрессиям, ученые в целом не одобряли принципы устройства Каллиполиса. Однако в связи с новым конфуцианством и культом личности Си Цзиньпина, в недавно опубликованных китайских работах благородная ложь Платона в основном оценивается положительно. Большинство китайских комментаторов «Государства» – как популярного, так и академического толка, – далекие от мысли, что всеобъемлющая ложь в основе Каллиполиса в корне неверна или что общество с жесткой иерархической структурой ограничивает человеческую свободу и свободу воли, в последние несколько десятилетий утверждают, что Сократ просто констатирует очевидное, когда говорит о неравной ценности каждого гражданина (тем самым занимая конфуцианскую, а не марксистскую позицию). Если требуется идеология, чтобы заставить людей проглотить эту истину, что ж, так тому и быть.

Так считает Чэн Чжиминь, директор Центра антиковедения Юго-Западного университета политических наук и права. Учитывая «ограниченность познавательных способностей и суждений большинства людей», Сократ должен использовать историю как наркотик для общества³⁷. «Не все могут постичь истину, и нужны разные подходы в соответствии с природой и способностями каждого человека», – утверждает Чэн. Благородная ложь должна существовать, поскольку человеческим существам нужны самые выдающиеся люди в качестве правителей, однако они нуждаются в них по той же причине, по которой они их и не назначают. (Большинство) людей недостаточно умны, чтобы понимать, что им следует делать. Если же говорить о молодежи – непосредственных объектах воздействия благородной лжи, то, как отмечает Чэн, их особенно легко обмануть³⁸. С этим согласен профессор Чжан Лили, который, отмечая ошибочность современной политической философии в вопросе о равенстве, весьма смело заявляет, что равенство – это нонсенс, а иерархия – истина³⁹. Ло Синган также одобряет порождаемую благородной ложью иерархическую систему как благо для государства и человека, а Цин Ляньбинь утверждает, что разные навыки требуют разных разрядов заработной платы⁴⁰. «Чтобы мотивировать людей брать на себя бремя этих обязанностей, общество должно предоставлять больше богатства, власти и престижа тем, кто играет соответствующие роли. Таким образом, ввиду неравного распределения ресурсов социальная стратификация неизбежна». Тексты такого рода, например статья Ван Вэньху, восхваляющая социальное расслоение в Чунцине, появляются в ежедневных газетах. Разные социальные классы, пишет он, имеют разные способности и обязанности; если бы все классы могли просто сотрудничать и выполнять свою работу, это бы способствовало социально-экономическому развитию⁴¹.

Блоги тоже вносят свою лепту. Чэнь Янь, автор онлайн-эссе под названием «Размышляя о благородной лжи», пишет, что «Возможно, ложь (если это ложь во спасение) иногда полезнее и выгоднее для города и его жителей, чем правда. Сократ использовал метафору о золоте, серебре, меди и железе в качестве лжи, но действительно ли это ложь? Все люди разные, и им нужна идеология, которая бы их объединяла, с чем согласны даже некоторые представители запада»⁴². Чэнь отмечает, что «Токвиль напоминает нам об этом в анализе догматичных убеждений веры в книге “Демократия в Америке”», и в таком виде эта идея уже не выглядит слишком чужеродной. По словам Чэня:

Идеологические убеждения бывают разными в разные времена. ‹…› Если у общества нет идеологии, оно не будет процветать; можно даже сказать, что общество без коллективных убеждений вообще не способно существовать. Легко убедиться в важности этого вопроса о талантах в развитии человека, а также важности политической структуры в жизни. Например, группа играющих детей всегда выберет «главного» – ребенка с лидерскими качествами. Есть дети, которые с детства демонстрируют особые таланты, не прилагая к этому больших усилий. Некоторые достигают определенных результатов, тогда как те, чья квалификация не очень высока, не могут достичь таких результатов, как бы усердно они ни трудились; наконец, крайний пример: слепой никогда не станет художником. В политическом отборе это также имеет место. Результаты современной эмпирической науки в некоторой степени подтверждают истинный смысл платоновской идеи. Возможно, через эту благородную ложь Сократа Платон говорит нам правду, от которой невозможно уклониться. Без благородной лжи мы получаем пессимистическую ситуацию, которая кажется неприемлемой⁴³.

Это означает, что политика должна основываться на очевидной меритократии, а не на всеобщем избирательном праве. Более того, утверждает Чэнь, сама демократия – это своего рода ложь, но не благородная ложь. Демократия отвергает идею различных классов и потому не имеет возможности создать для себя стабильную политическую ситуацию. Другими словами, настоящая ложь – это то, во что верит демократия; благородная ложь Платона на самом деле является истиной, и, кроме того, эта ложь необходима для процветания лучшего общества.

Ли Юнчэн, профессор Школы международных исследований Пекинского университета, заходит еще дальше, связывая использование благородной лжи с Соединенными Штатами. В статье под названием «Внутренняя политика, внешняя политика и американская дипломатическая ложь. Некоторые вопросы развития китайско-американских отношений» Ли представляет благородную ложь Платона как ранний пример хорошо известной роли идеологий в формировании политических убеждений и национальных культур⁴⁴. Далее Ли определяет роль благородной лжи в американской внутренней и внешней политике. В сущности, утверждает он, американцам промывают мозги ложью, распространяемой их правительством, которую они проглотили целиком, – идеей о том, что американская демократия представляет собой лучший и наиболее справедливый из существующих режимов; что в ней права человека уважаются больше, чем во многих других странах; что свобода личности должным образом представлена политикой «один человек – один голос»; и, наконец, что Америка несет моральную ответственность за распространение этой особой формы демократии по всему миру. Указывая на то, что «согласно опросу, опубликованному Gallup, не менее 73 % американцев верят в “американскую исключительность”, а около 70 % американцев считают, что США обязаны играть роль лидера в международных делах», Ли отмечает эффективность этой американской лжи. Таким образом, эта ложь оказывается способна делать свое дело, которое заключается в сокрытии отвратительных деяний в американской истории и реальных проблем американской демократии, включая те, что связаны с нарушением прав человека, неравенством в распределении богатства и слабостью руководства⁴⁵. Благородная ложь превратилась из инструмента поддержания иерархии в инструмент поддержания демократии! Короче говоря: либо благородная ложь (а) правдива, (б) действует в Китае (где все каким-то образом видят ее насквозь) и (в) идет на пользу народу и государству; либо благородная ложь (а) является порочным инструментом американских демократических лидеров, (б) действует в США, где население принимает ее за чистую монету и (в) пагубна для народа и государства.

И все это восходит к западному протофилософу Платону. Странно, но ни один китайский ученый не отметил, что многим отцам-основателям нравилось «Государство». Эдмунд Бёрк пишет об этом в своем «Письме, адресованном членам парламента»:

Люди обладают качествами, потребными для гражданской свободы, ровно в той мере, в какой они готовы сковать цепями нравственности свои аппетиты ‹…› в той мере, в какой они более склонны внимать советам мудрецов и праведников, предпочитая их лести подлецов. Общество не может существовать без того, чтобы как-то контролировать желания и аппетиты; и чем меньше контроля внутри, тем больше его должно быть снаружи. Так предопределено вечным порядком вещей, что люди невоздержанные не могут быть свободны. Из их страстей выкованы их кандалы⁴⁶.

Джон Адамс также осуждал глупость толпы. Именно по этой причине сенаторы изначально избирались не народом, а законодательными собраниями штатов, вплоть до принятия 17-й поправки к Конституции в 1913 году⁴⁷. Но, справедливости ради, некоторые американские отцы-основатели страстно ненавидели «Государство». В письме Джону Адамсу от 1814 года Джефферсон раскритиковал эту книгу в следующих словах:

[В последнее время] у меня появилось больше свободного времени ‹…› для чтения, и я развлекал себя серьезным чтением «Государства» Платона. Впрочем, я напрасно назвал это развлечением, ибо это был самый тяжкий труд на моей памяти. Прежде я иногда принимался за другие его произведения, но у меня не хватало терпения одолеть весь диалог. Продираясь сквозь причуды, ребячества и невразумительный жаргон этого произведения, я часто откладывал его с мыслью, как могло случиться, что мир уже так долго дает высокую оценку подобной чепухе?⁴⁸

В общем, эта благородная ложь вторит ценностям классической китайской культуры. Конфуцианство не только иерархично, но и не поощряет участие населения в политике, поскольку для большинства это невозможно, а для многих – неприемлемо. Когда один ученик спросил Конфуция, как ему лучше внести вклад в управление государством, в ответ он услышал: «Прояви сыновнюю почтительность»⁴⁹. Другими словами, играй свою роль. Конфуций также считал, что массам можно приказать что-то делать, но их нельзя научить, а Лао-цзы принадлежит знаменитое высказывание о том, что, «когда народ много знает, им трудно управлять». Сюнь-цзы любил подчеркивать, что социальная и политическая гармония требуют ранжирования – это нормативный факт, исходящий непосредственно от самого Шан-ди (Высшего божества)[17].

[Если] разделение равное, то не будет достатка, [если] уравнять положения, не будет объединения; [если] массы будут уравнены, то не будет [способа] заставить [кого-то что-то делать]. Есть Небо и есть Земля, и [поэтому] у верхов и низов есть степени ‹…›. Ведь двое значительных не могут служить друг другу, двое малозначимых не могут заставить друг друга [что-то делать] – такова небесная «математика»⁵⁰.

Базовая идея благородной лжи изначально присутствует в конфуцианской традиции⁵¹.

Еще одна причина поддержки китайцами некоторых идей «Государства» может быть связана с влиянием на них политического философа Лео Штрауса, о котором речь пойдет в пятой главе. Если кратко, то настойчивое подчеркивание Штраусом ценности греческой античности и его явно антидемократическая трактовка многих таких текстов в пользу традиционной этики добродетели сделало его работы приемлемыми для многих китайских интеллектуалов⁵². Как и Платон, Штраус поднимал вопрос о том, могут ли политики быть одновременно правдивыми и эффективными, подразумевая, что благородная ложь на самом деле играет некоторую роль в формировании политической сплоченности граждан. В книге «Город и человек» Штраус открыто утверждал, что миф, подобный тому, что лежит в основе Каллиполиса, необходим всем правительствам⁵³. По словам Дэниела Домбровски, «Штраус не считает “благородную” ложь проблематичной, поскольку не находит обоснованным современное либеральное требование свободы»⁵⁴.

Но это еще не конец истории. Если отвлечься от китайских интерпретаций благородной лжи, то можно задаться более циничным вопросом, не способствуют ли многие подобные статьи сомнениям вокруг, прежде всего, самого коммунистического государства. Если китайские мыслители подразумевают, что благородная ложь необходима для надлежащего управления государством, то не является ли такое открытое и терпимое мнение осуждением социализма с, так сказать, платоновской спецификой, а также всей машинерии КПК? Смысл благородной лжи в том, чтобы граждане «Государства» действительно поверили в нее, а не в том, чтобы они не поверили в нее, но затем осторожно сочли ее необходимой в своих сочинениях. Конечно, невозможно представить себе, чтобы идеалисты-коммунисты первых лет правления Мао считали собственную идеологию благородной ложью. Значит ли это, что одобрение такой лжи есть предположение о том, что идеология, пропагандируемая КПК, прозрачна и очевидна для граждан и, возможно, совсем не отвечает их интересам? Должны ли мы понимать это так, что в современном Китае действует благородная (или не очень благородная) ложь и что одобрение китайскими учеными благородной лжи как блага на самом деле является тайным способом показать, что император голый? Как мы оцениваем то, что Чэн Чжиминь, Линь Цифу, Дун Цуньшэн и другие видят ложь «насквозь» и тем самым показывают, что китайская благородная ложь (скажем, о том, что лучшее общество – это социалистическо-конфуцианское общество во главе с провидческой фигурой) потерпела неудачу? Или же они настолько важные персоны, что просто рекомендуют ее как опиум для народа? Эта спираль толкований приводит нас туда, где религия просто заменена другим «мифом», позволяющим держать народ в узде. Если это так, то Маркс точно переворачивается в могиле.

Неудивительно, что диссидентская позиция менее скользкая. Так, Ху Пин утверждает, что благородная ложь является именно тем, что насаждает китайское правительство⁵⁵. В эссе 2017 года о Платоне и Аристотеле Ху соглашается с необходимостью разделения труда и одобряет классовую мобильность между тремя «кастами» идеального полиса. Однако затем он делает резкий поворот от этой, казалось бы, проиерархической линии. Как создать такой полис? Какие меры должны быть для этого приняты?

Платон предложил два метода. Первый – сфабриковать набор мифов и убедить обывателя, что верховный правитель сделан из особого высокопробного материала (золота), а рядовой работник – из заурядного, например железа. Второй – использовать все возможные меры принуждения, начиная от контроля за привитием культурно-нравственных норм, проверки книг и газет, монополизации инструментов общественного мнения и заканчивая доносительством – какими бы жестокими и хитрыми они ни были. ‹…› Крайнее и несправедливое неравенство в правах между правителем и теми, кем он правит, является для Платона идеальным воплощением справедливости. ‹…› Ложь, донос, убийство – все это становится чрезвычайно нравственным, если только творится руками царя-философа, поскольку воля и справедливость царя-философа изначально являются одним и тем же ⁵⁶.

Разумеется, в платоновском городе нет «инструментов общественного мнения», таких как телевидение или интернет. Но в Китае они, конечно, существуют. Мы очень плавно перешли от государства, которое Платон называл справедливым, к его реальному воплощению в современном Китае, где оно очевидно несправедливо.

Отвержение Ху Пином идеи Каллиполиса – это одновременно отвержение политики Си Цзиньпина. Да, у разных людей разные способности, и в идеале они должны заниматься тем, что у них получается лучше всего. Но, по мнению Ху, метод поддержания такой ситуации и абсолютная власть царя-философа могут привести только к коррупции. Платон предлагает средства противодействия ей – преимущественно основанные на образовании; однако Ху, кажется, предполагает, что Китай ей противостоять не может. Людей нельзя принуждать к должностям, которые им якобы подходят, – они должны выбрать их сами. Даже монархи, руководствующиеся самыми благими намерениями, будут порой ошибаться. Возможно, в мыслях Ху витает призрак Мао, и поэтому Ху утверждает, что воцарение всемогущего монарха – это просто первый шаг на пути к коррупции, потере свободы слова и инверсии морали («справедливость – это несправедливость»). Но пока власть имущие контролируют определение справедливости, так и будет. В таких условиях «идеальная» страна не допускает перемены во имя совершенства, отменяет конкуренцию во имя гармонии, подавляет свободу во имя знания и отрицает индивидуальность во имя порядка⁵⁷.

Китайский экспатриант Цян Чжа, пишущий для западного издания Inside Higher Ed, разделяет точку зрения Ху и сравнивает положение Си с положением рассказчика благородной лжи⁵⁸. Но Цян Чжа также утверждает, что ложь присутствует не только в китайской политике, но и в китайской философии, где могут существовать различные виды благородной лжи. Самой большой, по его словам, является реапроприированный конфуцианский идеал «гармонии» (хэсе, 和谐; подробнее об этом идеале читайте в шестой главе). Ху сурово обличает китайскую правительственную пропаганду вокруг этой концепции, которая была принята самим Дэн Сяопином в качестве идеала, опоры правления КПК, и прославлялась Ху Цзиньтао. Ху Пин пишет:

Многие древние мыслители призывали к гармонии (в том числе и конфуцианство), а некоторые ученые считали, что это очень красивая концепция и хорошее средство против недугов современного общества. Они, похоже, не понимали, что, например, у Платона понятие гармонии является полной производной от понятия справедливости. Используя метафору Платона, можно сказать, что гармония общества подобна гармонии оркестра, суть которой в том, что все беспрекословно подчиняются одному дирижеру. Будь то Платон или Конфуций, гармония, которую они отстаивают, «неоспорима». Она требует, чтобы члены общества отказались от стремления быть независимыми и самостоятельными. При единственно верном правлении благожелательного и всеведущего верховного лидера каждый из вас и всякий элемент общества достигнут предопределенного совершенного состояния⁵⁹.

Ценностью национальной гармонии при такой интерпретации является благородная ложь Китая⁶⁰.

Кто в Китае ценит эти благосклонные к Каллиполису трактовки «Государства» Платона? Это сложный вопрос. С одной стороны, наше представление о том, что все китайские ученые должны быть продемократическими, обусловлено изучением отношения китайского правительства к интеллектуалам и деятелям искусства, таким как Ай Вэйвэй, лауреат Нобелевской премии Лю Сяобо или Ван Юцай, один из лидеров студенческих протестов в 1989 году. Но международные опросы китайских граждан показывают, что многие китайцы более негативно относятся к демократии американского типа, чем к современной китайской системе, поскольку демократия выглядит фундаментально нестабильной. Ее недостатки – то, что она не оставляет места меритократическим соображениям, ошибочно ставит во главу угла интересы индивида, а не государства, уязвима для тирании той или иной группы (скажем, сверхбогатых) и считает себя лучшей формой правления для всех на земле, – якобы перевешивают ее достоинства. Кен Моак недавно написал в Asia Times: «Учитывая как минимум 80-процентную поддержку [китайского правительства] населением, согласно опросам Pew и Gallup, а также способность Китая выполнять большинство своих обещаний (например, улучшать уровень жизни людей), подавляющее большинство населения страны, похоже, удовлетворено пекинской структурой власти»⁶¹. Можно скептически относиться к этим цифрам, которые, безусловно, подвержены влиянию китайских СМИ и государственного аппарата, и все же они свидетельствуют о необходимости скорректировать наши предположения о том, что недавно появившийся китайский средний класс или многострадальная интеллигенция тайно и солидарно жаждут демократии.

Мы получили больше вопросов, чем ответов. Является ли одобрение Платона в Китае актом лояльной поддержки или актом сопротивления в стране, ценности которой вроде бы напоминают о Каллиполисе? Действительно ли китайская критика западного дискомфорта по поводу благородной лжи – это подлинная точка зрения тех 80 %, о которых говорит Кен Моак? Являются ли американцы или китайцы экзотерическими читателями, впитывающими публичное послание «Государства», или эзотерическими читателями, которые ищут истину между строк? (Подробнее об этих терминах Штрауса речь пойдет в пятой главе.) Погрязли ли США в плохой благородной лжи, а китайцы – в хорошей? Как говорит молодой националист Тан Цзе, «поскольку мы находимся в такой системе, мы всегда спрашиваем себя, не промыты ли наши мозги ‹…›. Мы всегда стремимся получать альтернативную информацию по другим каналам. Но когда вы находитесь в так называемой свободной системе, вы никогда не задумываетесь о том, не промывают ли вам мозги»⁶². И в этом кроется финальный парадокс этой главы: только угнетенные понимают, что им промывают мозги, – «свободные никогда этого не замечают».