– Жак, когда ты последний раз спала? – это голос Кендалл. Ее холодные пальцы без разрешения касаются моего лица, вертят и так и сяк, наблюдая.
– В Чикаго, – говорю, сама не зная, ложь это или нет.
– Что с тобой происходит? – спрашивает она. Я ем свой завтрак – одно вареное яйцо за белой мраморной стойкой на кухне нашей виллы. Поблизости даже нет камер. Она просто интересуется.
– Я перестала спать, – говорю, сосредотачивая все внимание на чистке яйца и не глядя на нее. Я все проигрываю в голове свидание с Маркусом. Гадаю, что могла бы сделать иначе, чтобы освободиться.
– Все мы перестали, – трагически говорит она. – Чувствую, как будто из меня всю суть высосали.
– Звучит неприлично, – отвечаю я, отковыривая последний кусочек скорлупки и откусывая верхушку яйца. Я наконец смотрю на нее.
– Я скучаю по Шарлотте, – говорит Кендалл, и я не понимаю: это она меня так на разговор вывести хочет? Может, ее Генри надоумил. – Она всегда меня предупреждала об отвратительно ранних побудках.
– Ага, – соглашаюсь я. У Кендалл на этой неделе повторное свидание тет-а-тет. Всем и так понятно, что мы с ней проходим в эпизод о родных городах. – Мы отписали всю свою жизнь, даже об этом не задумавшись.
– Мы продали свои жизни за славу, – поправляет меня Кендалл. – Нужно быть идиотом, чтобы не понимать, на что подписываешься в этом шоу в наше время. А ты, Жаклин Мэттис, – она указывает на меня пальцем, – совсем не идиотка.
– Прекрати, иначе я могу подумать, что тебе нравлюсь, – отвечаю я.
Она пожимает плечами.
– Как думаешь, есть способ перехитрить продюсеров? – спрашиваю ее.
– Можешь попробовать, но ты за это заплатишь. Как там звали ту девочку, которая пару сезонов назад встретилась со своим победителем без камер? Тамара? Ее даже до родных городов не допустили. Готова страдать?
Я нахожу в себе немного старой враждебности и улыбаюсь.
– Разве я когда-то не страдаю?
– Тогда всегда целься в новичков, – говорит Кендалл. – Обычно именно они лажают.
Я не отвечаю, просто выкидываю остатки своего скудного завтрака в мусорку.
Вечером Рикки совершает героический подвиг и уговаривает Прию заказать нам пиццу. Кендалл уехала на свидание, и на вилле нас осталось четверо: Рикки, Шэй, Юнис и я. Мы сидим вместе с продюсерами и отрываемся. Я съедаю четыре куска пиццы, с жадностью всасывая жир.
– А где Генри? – спрашивает Рикки. Его и правда было видно подозрительно редко в последние несколько дней, и я изо всех сил стараюсь не думать об этом.
– Он пытается закончить с организацией для родных городов, – объясняет Прия, потягивая диетическую колу.
– Странно, что все почти кончилось, – говорит Рикки.
– Кончилось? – посмеивается Прия. – Нам еще больше месяца съемок предстоит. Говори за себя.
– Я имела в виду вот эту часть, наверное. Когда мы все вместе. Не знаю. – Рикки пожимает плечами. – Я буду по вам скучать. Буду скучать по друзьям. Здесь я впервые за долгое время почувствовала, что могу думать о чем-то кроме сестры.
Я беру Рикки за руку. Элоди знающе улыбается.
– Ну что, еще по одной? – спрашиваю, поднимая свой пустой стакан из-под виски. Все согласно кивают, и я отправляюсь на кухню, чтобы обновить наши напитки. Я разливаю не скупясь.
Через два часа все пьяные в стельку. Прия пьяная, Рикки пьяная, Элоди пьяная, Шэй пьяная. Юнис была пьяной, но сказала, что отойдет в туалет, полчаса назад и так и не вернулась.
– Господи, – говорю я, – как же я напилась.
– Я так напилась! – говорит Шэй, поднимаясь. – Я спать.
– Я тоже. – Прия окидывает нас взглядом, как мать-наседка. – Девочки, завтра ранний подъем.
– Рикки, – я небрежно тянусь к ней и хватаю за предплечье, – пойдем еще выпьем на пляже. Я хочу тебе кое-что рассказать.
Прия смотрит на нас, и я замечаю, как она встречается взглядом с Элоди. Джекпот, говорят они друг другу.
– Я еще выпью, – говорит Элоди.
– Во-от, правильный настрой! – отвечаю я, подскакивая, наверное, на две октавы выше своего обычного голоса. Хватаю бутылку водки и выхожу на крыльцо. Элоди, Рикки и оператор следуют за мной.
– Выпьем за настоящее веселье! – говорю я, наливая всем чистой водки и немедленно выпивая.
У Элоди раскраснелись щеки. Она, наверное, примерно ровесница Рикки, ей лет двадцать пять, но личико у нее совсем детское. Она симпатичная – недостаточно симпатичная для «Единственной», правда, но для реальной жизни – вполне.
– Что ты делаешь в реальном мире, Элоди? – спрашиваю, наливая ей еще водки.
Она улыбается мне, откидываясь.
– Я сама из Вирджинии. За «Кавальерс».
– Бу-у, – улыбаюсь я.
– Мне нравится хайкинг, я скучаю по зиме, но неплохо держусь на серфе.
– Крутая, – говорит Рикки. Она приваливается к Элоди, как кошка. – Элоди решила записаться на мои курсы, когда пойдем домой, так ведь?
– А Жак тоже пойдет? – спрашивает Элоди.
Пожимаю плечами.
– Посмотрим. Может, я больше в Калифорнию ни ногой, когда шоу кончится.
– Вот сейчас обидно было, – говорит Рикки.
Я чмокаю ее в щеку.
– Здорово видеть, что ты опять улыбаешься, Жак, – говорит Элоди заплетающимся языком. Мне ее почти жалко, но я все равно подливаю ей еще водки. – Я за тебя беспокоилась.
– За меня? – невинно спрашиваю я. – Но я же не из тех людей, за кого стоит беспокоиться.
Элоди хмурится.
– Конечно.
Я разливаю снова, и снова, и снова и раз за разом выливаю свои шоты, но все равно невнятно что-то говорю и притворяюсь, что вот-вот оброню что-нибудь сочное.
– На месте Маркуса, – говорит Рикки значительно позже, – я бы женилась на Жак.
– Ты такая дурочка, – смеюсь я. – Я бы женилась на тебе.
– Может, нам плюнуть на все и выйти замуж? – говорит Рикки.
Я смотрю на Элоди.
– Колись, Элоди, – говорю, пробуя воду, – кто нравится Маркусу? Серьезно.
Я смотрю на оператора, но он ничего не делает. Он здесь, чтобы продюсеры им руководили.
– Ну-у-у, – тянет Элоди и показывает пальцем на меня. Она подмигивает. – Хорошая попытка!
– Что насчет Кендалл? – не отступаю я.
– Боже, Кендалл! В ее родном городе будет просто кошмар.
– М-м, – говорю, не испытывая удачу.
– Почему? – спрашивает Рикки, делая мою работу за меня. Пока Элоди отвлекается на нее, я подливаю ей еще водки.
– Ее отец умер, когда ей было пять лет. С матерью она не разговаривает, а мы собираемся свести их вместе, да еще и с ее отчимом, которого она до жути ненавидит, – говорит Элоди. – Боже. – Она откидывает голову.
После этого я все-таки выпиваю.
– Безудержное веселье, – бурчу себе под нос.
– Бедная Кендалл, – трезво говорит Рикки.
– Согласись, а? – говорит Элоди и хихикает. – Ну и нажралась же я. Я не должна была напиваться.
Ночь тиха, вокруг нас почти ничего не происходит. Кендалл еще не вернулась со свидания, а может, и вернулась, не знаю. Все, кто может спать, спят, но мы все еще тут, где-то вне времени и пространства.
Я смотрю на Рикки. Она заснула в своем кресле. Всецело сосредотачиваюсь на Элоди, с ногами устраиваясь в своем садовом кресле.
– Ты же была в Шотландии в прошлом году, – говорю я, – так ведь?
– В Шотландии? – не понимает Элоди.
– Маркус и Шейлин, – просто отвечаю я.
Она на миг задумывается.
– О. Да. Я была там, когда они расстались.
Подбираю ноги поближе, опускаю подбородок на колено и смотрю на нее. Как я и надеялась, она начинает рассказывать:
– Генри всегда был с Маркусом. Всегда. Шарлотта думала, он слишком старается, но без Генри Маркус просто затыкался. Даже говорить, считай, не мог. Как будто ему скучно было или что-то такое.
– Почему? – спрашиваю я.
Элоди пожимает плечами.
– Шейлин была готова выйти за него замуж, я уверена.
– За Маркуса?
Она кивает.
– Ага, кажется, все уже было решено. – Я смотрю на нее не отрываясь и пытаюсь понять, как я могла так ошибиться, как могла настолько неправильно считать ситуацию.
– В общем, – продолжает она, – всем было ясно, что Маркуса куда больше интересовала главная роль, чем Шейлин. Прия и Шарлотта заключили с ним сделку за спиной у Генри, чтобы он сказал, что они переспали. Что потом было! Генри как с цепи сорвался – Шейлин была его любимицей. Его за это чуть не уволили.
Я медленно киваю.
– А потом, летом, она пыталась наложить на себя руки, настолько на нее все ополчились в Сети. – Элоди облокачивается на свое кресло и чуть не падает. Я даже не пытаюсь ей помочь, только обдумываю и продолжаю.
– Шейлин пыталась покончить жизнь самоубийством? – шокированно спрашиваю я.
– Джон все уладил, и она вернулась, так что… – Элоди вздыхает и пожимает плечами.
– Почему злодейка – это я? – спрашиваю тихо. – Если все это существует?
Элоди следит за мной, делает еще глоток водки. Я представляю ее в Санта-Монике, в клубе с друзьями, слишком пьяную и раскрывающую все тайны. Вот где мы сейчас.
– Ты не очень милый человек, Жак, – говорит она.
– Справедливо, – прижимаюсь щекой к ноге. Моя кожа все еще липкая от влажности в воздухе, даже посреди ночи. – Я тебе нравлюсь? – спрашиваю.
– Да, – отвечает она.
– Потому что ты пьяная?
– Ты успешная и красивая и слишком грустная, чтобы этим наслаждаться. Америка такое ненавидит, – она икает. – Извини.
– Мне кажется, Америка такое любит. Нам нравится упиваться своими несчастьями, мы просто терпеть не можем, когда кто-то еще делает так же.
– Все не настолько глубоко, – говорит она. Ее веки трепещут. Все вокруг нас становится серым и оживает. – Что ты там хотела сказать Рикки в любом случае?
Я долго смотрю на нее, бледную, совсем молодую и слишком пьяную, чтобы отдавать себе отчет в том, что говорит.
– Неприятно, скажи? – говорю наконец. – Когда тебя одурачивают.
– Что? – спрашивает она, поднимая взгляд, и в этот момент у нее за спиной открывается стеклянная дверь.
– Жак, – говорит Генри. Похоже, он в ярости. Элоди наклоняется, и ее тошнит прямо на его ноги.
– Доброе утро, – говорю я.
Приглашение достается мне последней. Опять. Это так утомительно, но, очевидно, на этом этапе зрители должны так яро желать мне уйти домой, что продюсеры хотят, чтобы они мечтали об этом каждую церемонию исключения (спойлер: так и есть). Против меня выставили мою дорогую Рикки. Она сжимает мою руку, когда Маркус называет мое имя.
Я подхожу и принимаю из его рук приглашение. Маркус мне еще и подмигивает.
– Мне не терпится встретить твою семью, Жак, – говорит он. – Надеюсь, ты не слишком будешь скучать по своей подруге.
А потом он сообщает Рикки, что она, к сожалению, не его единственная.
Брендан улыбается, глядя на нас двоих в своем дурацком розовом костюме, как будто нам всем очень весело, хотя на самом деле Маркус только что лишил меня еще одной фигуры на доске.
Я разворачиваюсь и подхожу к Рикки. Обхватываю ее руками и крепко обнимаю.
– Люблю тебя, – говорю я.
Она грустно улыбается.
– Но не настолько, чтобы меня не использовать, так ведь? – шепчет она, и я не успеваю ничего ответить, потому что ее тотчас уводят. С пустым лицом гляжу ей вслед.
– Поздравляю, Жак, – говорит Кендалл.
– Готовься, – отвечаю я, – они собираются стравить тебя с отчимом.
Кендалл хмурится, но вокруг слишком шумно и слишком много всего происходит, чтобы она могла ответить.
– Давайте-ка соберемся и поднимем бокалы шампанского, – говорит Прия, подзывая Кендалл, Шэй и Юнис и выдавая нам пресловутые бокалы. Элоди я сегодня нигде не видела.
– За четверку финалисток! – говорит Маркус, и мы чокаемся.
– Выпьем за любовь! – эхом отзываются другие девочки.
– Жак… – Я не успеваю даже пригубить свое шампанское, когда рядом со мной возникает Прия. – С тобой кое-кто хочет поговорить. Мы отвезем тебя в отель, где живет съемочная группа, потом вылетаешь в родные города. Ты готова?
Я озадаченно соглашаюсь. Все мои сумки уже собраны, так что я просто иду за Прией к микроавтобусу. Она сажает меня в машину, и Генри, появившись из ниоткуда, садится рядом со мной.
– Что происходит? – спрашиваю я, когда дверь захлопывается и мы трогаемся с места. – У меня неприятности?
Он глядит на меня, приподняв бровь.
– А ты что думаешь?
– Боже, какая скука, – говорю, откидываясь на подголовник. Генри не выражает ни согласия, ни несогласия, так что по пути в отель мы молчим. Когда мы наконец добираемся до курорта, он помогает мне вылезти из микроавтобуса. Я все еще в вечернем платье после церемонии исключения – ох, черт, это же платье Рикки, надо будет его ей вернуть! Генри ведет меня к лифту и с силой нажимает на кнопку с цифрой четыре.
– Просто, – говорит он, когда двери лифта снова открываются. – Ничего не говори, – непонятно заканчивает он.
– Ага, потому что я в этом так хороша.
Он поворачивает в коридор с бежевым ковром и ярко-синими обоями с узором из кокосовых пальм и останавливается у одной из дверей. Стучится.
Несколько секунд спустя дверь открывается. За ней оказывается частично разобранная продюсерская комната, вся заставленная телевизорами и стульями. Ассистенты снуют туда-сюда, разбирая оборудование. В углу, не занятый ничем, кроме своего телефона, сидит белый мужчина средних лет, крупного телосложения, но не настолько, чтобы говорить о лишнем весе. Когда мы с Генри заходим, он тотчас глядит на нас.
– Дайте нам минутку. Uno minuto, – говорит он ассистентам. Темноволосая женщина в черной шапке жестом велит всем покинуть комнату и удаляется сама, закрыв за собой дверь.
– Мисс Мэттис, – говорит мужчина, убирая телефон и поднимаясь на ноги. – Наша звездочка. Ничего, если я буду звать тебя Жаклин?
– Можно просто мисс Мэттис, – отвечаю я.
Он смеется, и я чувствую, как напрягается Генри. Что, это все? Меня сейчас расстреляют?
– Жак, это Джон Апперсон. Он создатель и исполнительный продюсер «Единственной», – говорит Генри. Уточнять ему было не обязательно: я прекрасно помню наш разговор в особняке в Лос-Анджелесе несколько недель назад.
– Я бы сказала, что рада знакомству, но… – пожимаю плечами.
– А ты веселая, – улыбается Джон. Есть в его внешности что-то прилизанно-голливудское: ему под пятьдесят, у него волнистые русые волосы – явно пересаженные. На отечном от злоупотребления алкоголем лице – дизайнерские очки в темной оправе.
– Генри упоминал, что вам нравятся горячие злые женщины.
– Это один из наших общих интересов, – говорит Джон. Смотрю на Генри и вижу, что его щеки раскраснелись. – Но ты перешла за грань дозволенного.
– За какую именно, интересно, – говорю я.
Генри бросает в мою сторону взгляд. Я чувствую, как он нервничает, умоляет меня заткнуться к чертям.
– Он имеет в виду Элоди, – говорит Генри.
– Что бы еще он имел в виду? – легко отвечаю я, не отрывая глаз от Джона.
– Прекрати валять дурака, – говорит мне Джон, переходя к делу. Он не выглядит рассерженным, скорее как отец детей-подростков, который сыт по горло нашими выходками. – Мы все еще можем исправить твою ситуацию. Ты писательница, для тебя из всех участниц в этом году наше дело выгоднее всего. Видит бог, чертовы вымирающие издательства тебе такой отличной рекламы не сделают. Дай мне тебе помочь.
Молчу, как будто обдумываю его предложение.
– Мне вашей помощи уже на всю жизнь хватило. Нет, я, пожалуй, буду теперь играть по своим правилам.
Джон хмурится.
– Нам придется уволить Элоди. Ты же это понимаешь?
Я скольжу пальцами по одному из стоящих рядом приборов, задерживаюсь на колонке. Должно быть, так они нашептывают продюсерам информацию в гарнитуры. Кто-то не обратил на Элоди достаточно внимания прошлой ночью.
– Ей было что сказать. Очень много интересных деталей о Маркусе и Шейлин. Думаю, публике захочется их услышать.
– Ты подписала договор о неразглашении! – рявкает Джон.
– Я не думаю, что вы ее уволите, – говорю, игнорируя его. – Но с другой стороны… – смотрю ему прямо в глаза, – вы запросто пожертвуете женщиной ради этого шоу, разве нет?
– Жак, – шипит Генри.
– Ой, милый, – оборачиваюсь к нему и хватаю за руку, – неужели папочка разозлился?
– Хватит, – говорит Генри. Я вижу, насколько ему стыдно. Он отдергивает свою руку.
Джон уже выглядит не таким веселым.
– Сможешь контролировать ее еще месяц, Генри? – спрашивает он, как будто меня здесь нет.
– Жак не дурочка, – отвечает Генри, – она закончит сезон и будет помалкивать.
– Еще как будет, – говорит Джон, снова глядя на меня, – если не хочет, чтобы ее засудили за нарушение условий контракта.
– Нам необязательно враждовать, – говорю я. – Можете просто выгнать меня. Я могу сохранить в тайне, что узнала о Шейлин.
– Дай-ка я тебе кое-что растолкую, деточка, – говорит Джон, – у тебя здесь никакой власти. Ты уйдешь домой, когда мы скажем. Так что держи рот на замке и устраивай хорошее шоу, иначе тебе будет в десять раз хуже. Потому что мы сейчас ступили на очень темную дорожку, и правила придумывать не тебе.
Я смотрю на него. Глаза жжет от невыплаканных слез. У меня столько козырей, но я все равно знаю, что он прав. Я отписала свою жизнь. Так что вместо этого я отвечаю:
– Делайте что хотите.
– Мы могли бы друг другу помочь, – говорит Джон с очевидным разочарованием.
Я молчу.
– Иди, – он указывает на дверь, – и да поможет господь Маркусу Беллами, если он выберет тебя. Генри, останься.
– Дождись меня, – Генри хватает меня за руку и не дает сразу сбежать. – Это всего на минуту.
Его голос мягок, но Джон все равно нас слышит, видит, как Генри меня трогает.
Я выхожу из комнаты и приваливаюсь к противоположной стене. За дверью Джон повышает голос, но я не могу разобрать, что он говорит.
Где-то минут через десять Генри выходит и поправляет надетый поверх футболки пиджак. Он смотрит на свои дорогие кроссовки, как будто собираясь с мыслями, а потом снова глядит на меня.
– Ну, – говорит он, – поздравляю, ты облажалась.
– Ага, – соглашаюсь я, – что теперь?
Он опускает голос.
– Почему ты сразу в Канкуне мне не сказала, что Маркус сказал тебе, что все знает?
– Потому что я тебе не доверяю, – ни на миг не задумываясь, отвечаю я. Это правда только отчасти, но я не готова в этом признаваться.
Выражение его лица не меняется.
– Тогда я еще мог бы тебя вытащить, если бы знал. Если бы ты сначала со мной поговорила. Продюсеры не любят таких сюрпризов.
– А если бы я ушла? Тогда тебе было бы легче?
– Конечно, Жак. Не спрашивай глупостей. От твоего подхода к вопросу у нас прибавилась еще сотня проблем. Маркус знает и жаждет крови, а Джон угрожает засудить тебя за нарушение договора о неразглашении. Ты мне не доверилась, и вот куда тебя это привело.
– Я просила тебя уйти! – кричу я. Мы оба затихаем и варимся в своем гневе.
Наконец он говорит ровным голосом:
– Твоя просьба была не всерьез. Ты меня испытывала, и ты знала, что я провалю испытание.
Тогда я озвучиваю мысль, которая не дает мне покоя уже несколько дней:
– Почему тебя это волнует?
Генри сглатывает. Мой вопрос повисает в воздухе сейсмическим сдвигом.
– После той катастрофы с Маркусом я поклялся, что ни за что больше не сближусь настолько ни с кем из участников, и посмотри, сколько дров я уже успел наломать.
Кажется, он просит прощения. Возможно, так и есть. На миг мы умолкаем, потом я говорю:
– Я знаю, почему ты не узнал меня тогда, в баре в Санта-Монике.
– Потому что я не запоминаю лица, – непоколебимо, как будто мы все время об этом и говорили, отвечает он.
– Потому что ты не видишь ни в ком из нас настоящих людей. Здесь так нельзя. Только поэтому ты и можешь тут работать.
Он не спорит со мной, просто выглядит немного ошарашенным.
– Ну что теперь будем делать? – спрашиваю я, понимая, что ответить ему нечего.
Он глубоко вздыхает.
– Я всеми силами постараюсь вытащить тебя отсюда, не навредив тебе еще больше.
Я приваливаюсь к стене, закрываю глаза и позволяю его словам впитаться. Больше мы ничего не говорим.
У нас была возможность, но теперь ее нет.
Была возможность, но мы ее упустили.
Рикки, в бикини, пьет из кокоса: Скоро будет жарко!
[В лучших традициях характерного для шоу китча начинает играть какая-то банальная мелодия из семидесятых. Выбывшие участники и участницы «Единственной» встречаются и пьют вместе. Энди знакомится с Джоном Майклом Рестоном, чудаковатого вида мужчиной, ставшим обладателем восьмого места из сезона Шейлин.]
Энди: Что-то в Джоне Майкле меня очень привлекает.
[Кэт Батлер из сезона Амара выходит на пляж.]
Кэт, улыбаясь: Сучка вернулась!
Голос за кадром: Будет еще безумнее, чем обычно!
[Кадры Рикки в компании трех разных мужчин: с одним она под водопадом, с другим на пляжном пикнике, с третьим – в постели на пляже. Наконец, кадры, на которых она плачет в знаменитом баре «Под солнцем».]
Рикки, всхлипывая: Я правда думаю, что люблю его.
Аалия: Не в обиду ей будет сказано, но эта девочка влюбляется в каждого встречного.
Джон Майкл: Ради нее я на все готов.
[Энди всхлипывает.]
[Хенрик из сезона Шейлин идет напролом через пляж и вызывающе приближается к участнику за кадром.]
Хенрик: Хочешь, пойдем выйдем, а, брат?
Голос за кадром: Не упустите ни секунды драмы в восьмом сезоне «Единственной под солнцем», премьера во вторник, сразу после финала «Единственной».