По сравнению со школой в доме тети Наоми царит настоящий бедлам. Из кухни доносятся встревоженные голоса, все кричат что-то про бюджет и требуют к себе внимания. Я просовываю голову внутрь и узнаю почти всех, в том числе маму Купера. Это собрание туристического сектора. Если они все собрались здесь, а не в здании администрации, значит, тут что-то экстренное.

К счастью, никто меня не заметил, и я тихо поднимаюсь на второй этаж. Из маминой комнаты доносится классическая музыка. Не думаю, что когда-нибудь буду готова к предстоящему разговору с ней, но если я буду его откладывать, это никак не поможет мне вернуть все то, что было у меня на прошлой неделе. Если я хочу наладить с ней отношения, мне придется поговорить с ней.

Я стучусь, но мама меня не слышит. Тогда я толкаю дверь и захожу в комнату: мама сидит на своем любимом месте у окна и напевает себе под нос. На огромном холсте перед ней темнеет студеная осенняя ночь в Брэмбл-Фолс. Рыжие и желтые деревья простирают ветки над улицей, освещенной фонарями на черных столбах вдоль дороги. В их свете виден мокрый тротуар и силуэт идущей куда-то парочки. Девочка обнимает мальчика за пояс. Они совсем крошечные, но у девочки волосы такого же цвета, как у меня, а каштановые мазки напоминают мне о том, как Купер убирает свои пряди за уши. Какая-то тяжесть вдруг давит мне на грудь.

– Как красиво, – говорю я, сглотнув сдавленный всхлип, который грозился вырваться изо рта.

Мама вздрагивает и резко оборачивается.

– Я не знала, что ты здесь.

– Я стучала, но ты обычно уходишь в себя, когда рисуешь, поэтому я…

Мама откладывает кисточку и откидывается на спинку стула.

– Как ты?

Я пожимаю плечами и сажусь на кровать.

– Неплохо, наверное. Все ужасно, конечно, но я, кажется, начинаю привыкать.

Я молчу, пытаясь придумать, с чего лучше начать. Затем говорю:

– Прости, что я так защищала папу, это было неправильно.

– Я никогда не обижалась на тебя за это. Тебе и так пришлось разрываться между нами.

– Но почему ты просто не рассказала мне, что он тебе изменяет?

Мама вздыхает.

– Ты всегда обожала отца. Я не хотела разбивать тебе сердце.

– А ты не думала, что я рано или поздно все узнаю?

– Честно? Я надеялась, что не узнаешь, – говорит она и печально опускает взгляд. Я смотрю на нее и думаю, как самоотверженно с ее стороны было защищать мои чувства, когда отец причинил ей столько боли, – тем более что я винила во всем ее. Но после того как я узнала всю правду про отца, я должна не просто извиниться перед ней. В конце концов, я встала на его сторону, в то время как мне следовало поддержать маму.

– Мам, – тихо говорю я, и она поднимает на меня взгляд. – Еще мне очень стыдно за то, что считала, будто у тебя нет никакой цели в жизни. И за все мои ехидные замечания насчет того, что у тебя нет работы. Я не хотела обижать тебя.

Мама наклоняется и берет меня за руку.

– Послушай, я хочу, чтобы ты поняла кое-что. Я знаю, что не сделала карьеру, но…

– Нет, я вообще не должна была ничего такого говорить. Ты не обязана мне ничего объяснять или оправдываться.

– Эллис, дай мне закончить. – Я сжимаю губы и киваю. – Я знаю, что не сделала карьеру, но твое воспитание было для меня важнее всего на свете. Это стало моей новой целью после того, как пришлось отказаться от мечты достигнуть чего-то в мире искусства. И, честно говоря, вырастить ребенка очень непросто.

Быть родителем – значит принимать по сотне решений за день, постоянно волноваться о том, правильно ли ты поступил, винить себя за все, грустить, когда грустит твой ребенок, и тревожиться за его будущее. Не пойми неправильно, все эти старания окупаются сполна, но это очень тяжелый труд. А твой отец во всем этом участия не принимал. Его никогда не было рядом со мной, он не радовался моим победам и не сочувствовал трудностям, не обсуждал, что нам делать, когда Либби Прикетт начала распускать про тебя слухи или когда ты захотела покрасить волосы в красный цвет. Когда ты выиграла первый в своей жизни конкурс, мне не на кого было посмотреть и некому улыбнуться. Твоего отца никогда не было рядом, и я с этим смирилась.

Но когда я узнала, что он мне изменяет, я просто… я не могла это терпеть. Мне нужно было время и место, чтобы разобраться в себе, понимаешь? Честное слово, я собиралась вернуться. Мы должны были вернуться. Но здесь… – мама качает головой, – я поняла, сколько всего он у меня отнял. По кусочкам он отнимал у меня все больше и больше, и в какой-то момент я перестала узнавать саму себя. Я следовала его четкому плану, вместо того чтобы идти своей дорогой – той, в которой есть место искусству, красоте и веселью. И я увидела, что с тобой происходит то же самое, я не знала, как на тебя повлиять и остановить. Ты непременно хотела, чтобы папа тобой гордился, хотела внимания, которого он никогда не уделял ни тебе, ни мне, хотела воплощать его мечты, чтобы обрадовать его…

А когда мы переехали сюда, я увидела, как ты становишься собой, не отражением, не тенью своего отца. Последние два месяца я думала, что же делать. Не знаю, заметила ты это или нет, но прежде ты никогда не была такой счастливой. Эскизы, которые ты нарисовала здесь, уверенность, которую обрела, страсть, которую приняла… все это так вдохновляло меня.

– А меня вдохновляли твои картины, – влезаю я. – Мне так жаль, что ты потеряла себя за годы брака. Жалко, что я раньше не знала про эту часть твоей натуры.

– Я потеряла себя, но у меня всегда была ты, так что все не зря, – отвечает мама, пожав мне руку. – Покупка дома – еще одно до невозможности трудное родительское решение, которое мне пришлось принимать самостоятельно. Но это решение я приняла за нас двоих. Я пойму, если ты все еще злишься. Я говорила с твоим отцом, он сказал, что ты можешь вернуться и жить с ним, если захочешь. И только тебе решать, каким будет твое будущее, – я поддержу тебя в любом случае. Я просто не хочу, чтобы ты потом сожалела о своем выборе.

Мне стоило бы облегченно выдохнуть: мама предложила мне именно то, чего я так хотела с того самого дня, когда меня усадили на диван в гостиной и сказали, что мы переезжаем в Брэмбл-Фолс. Но теперь все изменилось. Я изменилась.

– До переезда сюда я была уверена, что знаю, чего хочу. У меня не было никаких сомнений.

Мама кивает.

– Я знаю. Но такова жизнь. Она непредсказуема, и что угодно может произойти в любой момент. Именно поэтому следует посвящать свое время тому, что тебе действительно нравится. Тому, что зажигает огонь в глазах, что не дает пламени в сердце угаснуть. И честно говоря, мне кажется, что журналистика всегда лишала твою жизнь красок, оставляя лишь черно-белые тона.

– Слова настоящего художника.

Мама улыбается.

– Это только твоя жизнь, Эллис. У твоего отца есть своя история, где он главный герой. Вместо того чтобы быть второстепенным персонажем там, может, стоит создать собственное повествование?

– А что, если у меня ничего не получится?

– А если получится? Что, если ты возьмешь этот мир за рога? – спрашивает мама. – Взрослеть страшно, но зато перед тобой открывается множество возможностей. Нельзя думать только о самом худшем из возможных вариантов.

Она права. Мысль о том, чтобы попробовать себя в мире моды, пугает. Но… может, не стоит запрещать себе заниматься тем, что мне действительно нравится? Как не стоило убеждать маму вернуться к той жизни, где она была несчастна.

– О чем думаешь? – спрашивает мама. Наверное, у меня все чувства на лице сейчас написаны: дикий страх и восторг одновременно.

– Не знаю. Что пойти учиться на модельера рискованно, но у меня дух захватывает от такой перспективы?

– Есть риски, на которые стоит идти, – говорит мама. У меня сжимается сердце. Нечто подобное Купер сказал в кукурузном лабиринте. Думаю, что на этот риск стоит пойти. – Ой. Что такое? Ты сейчас так… сморщилась.

– Я в порядке.

Мама сдвигает брови.

– Пожалуйста, давай без этого. В чувствах нет ничего постыдного. Ты не обязана всегда быть в порядке, Эллис. Рискну предположить, что это из-за Купера, да?

Мама откидывается на спинку стула, а я опускаю глаза.

– Да. Он боится, что я уеду, но готов рискнуть. Я обидела Купа, и теперь он меня ненавидит.

– Он тебя не ненавидит, милая. Он просто хочет удостовериться, что ваши отношения для тебя важны так же, как и для него. Что ради него ты тоже готова пойти на риск.

– Но как я ему это докажу?

– На этот вопрос я не могу ответить. Хотела бы, но не могу, – говорит мама. – Но ты что-нибудь придумаешь. Скорее всего, тебе потребуется некоторое время, но, к счастью, Купер вряд ли куда-то денется.

– Это да.

Мама встает со стула.

– Если мы с тобой все проговорили, то я пойду помою кисти и помогу Наоми.

– Хорошо, – говорю я. – А что там внизу творится?

– Совещание по поводу бюджета, – отвечает мама. – Они собрали меньше денег, чем рассчитывали.

– Ох. И чем это грозит тете Наоми? – спрашиваю я.

– Думаю, ей придется подключить фантазию, чтобы придумать, как финансировать фестиваль в следующем году, но ты знаешь свою тетю. Она всегда найдет выход. – И, улыбнувшись, она договаривает: – Как и ты.

Вслед за мамой я выхожу из комнаты. У лестницы она оборачивается ко мне.

– Ты же знаешь, что я тебя люблю?

– Да, знаю. Я тоже тебя люблю.

Мама обнимает меня и спускается на первый этаж, где из кухни доносятся возмущенные голоса. Я поднимаюсь на чердак, размышляя над словами мамы.

Купер хочет удостовериться, что он важен для меня. Что я понимаю его и сожалею о своем поступке.

Когда я уже на верхней ступеньке, мой взгляд падает на швейную машинку и на шуточный костюм печеньки, который я все-таки доделала пару дней назад. У меня появляется идея.

Мой мозг быстро составляет (потенциально идиотский) план, и я пишу Ферн:

Каковы шансы, что ты успеешь на завтрашний фестиваль Падающих листьев в Брэмбл-Фолс?

Я сажусь за машинку. Но прежде чем начать шить, пишу Слоане:

Беги домой. Ты мне нужна. (Нет, тела здесь нет.)

Если у меня получится провернуть этот план, может быть, ко мне вернется то, чего я по глупости лишилась.