Я сорок пять минут жду в подъезде у квартиры Ферн. Когда она наконец показывается из лифта, то за минуту выдает миллион извинений за то, что так долго ходила за едой. Я вижу, что у нее в руках пакеты из «Нервного ослика», и не могу сдержать слез.

– Дорогая, что случилось? – спрашивает она, присев на корточки рядом со мной.

– Я такая голодная, – говорю я. – А ты принесла мне еду.

Ферн ласково улыбается.

– Я помнила, как ты говорила, что тебе интересно это кафе. А когда увидела твои панические сообщения, поняла, что момент настал.

– Спасибо, – всхлипывая, отвечаю я и поднимаюсь на ноги, а Ферн тем временем отпирает дверь.

В квартире мы плюхаемся на черный бархатный диван, и Ферн кладет еду на кофейный столик. У меня из горла вырывается сдавленный всхлип, когда она зажигает свечи с осенним ароматом: он напоминает мне о Брэмбл-Фолс и обо всем, что я испортила, когда сломя голову помчалась в Нью-Йорк.

– О нет, – говорит Ферн, с тревогой глядя на меня. Она тут же бросается обнимать меня.

– Что бы ни случилось, все будет хорошо, – шепчет она мне в волосы. Я киваю, хоть и не верю в это, и Ферн разжимает руки и снова смотрит мне в глаза.

– Будет-будет. Я тебе обещаю. – Она хватает с туалетного столика пачку салфеток и протягивает мне. – Съедим эту великолепнейшую еду и будем печь печеньки. А потом можно…

Печеньки. Я прячу лицо в ладонях, потому что от воспоминания о Купере я превращаюсь в хлюпающее желе.

– Эллис, – говорит Ферн, поглаживая меня по спине. – Ты меня пугаешь. Расскажи, что происходит.

Я сморкаюсь и глубоко дышу. Ферн терпеливо ждет, глядя на меня с состраданием и заботой.

Кое-как я пересказываю ей весь тот ужас, который творился между мной, Купером и Джейком. И со слезами на глазах рассказываю про последнюю ссору с Купером, про то, как он решил закончить отношения. Потом перехожу к папе: как он забыл обо мне, как за последние два месяца я перестала для него существовать, про его измену, про то, как он вынудил маму пожертвовать значимой частью жизни.

Ферн откидывается на спинку дивана и качает головой.

– Тебе, наверное, сейчас очень тяжело, Эллис. Мне очень жаль, что все это свалилось на тебя вот так сразу.

Я икаю и снова всхлипываю, тогда Ферн берет меня за руку и пожимает ее.

– Если начистоту, то твой папа – та еще сволочь, это для меня не новость.

Я с удивлением смотрю на нее: Ферн всегда отлично ладила с папой.

– Я ничего тебе не говорила, потому что ты преклонялась перед ним, но у меня всегда было ощущение, что он преследует какие-то свои мутные цели. Теперь, думаю, ты наконец поняла, как он промывал тебе мозги.

Я вытаскиваю последнюю салфетку из коробки и вздыхаю.

– Да, наверное, но теперь уже несколько поздно. Я все испортила, и все меня ненавидят.

Ферн забирается на диван с ногами и поворачивается ко мне в анфас.

– Сейчас тебе кажется, что все хуже некуда, но Эллис, ты же всегда находила выход из любой ситуации. Скажи мне: чего ты сама хочешь? Вообще не думай о том, кто какое будущее тебе готовил.

– Я…

Как ответить на этот вопрос… Теперь я понятия не имею.

– Подумай, – говорит Ферн, распаковывает еду и передает мне пластиковые приборы. – Если бы ты прямо сейчас жила своей идеальной жизнью, какой бы она была? Ты бы жила в Нью-Йорке? Или в том маленьком городке?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Я не знаю, ради чего мне еще здесь оставаться.

– Ну, как минимум, здесь есть я, детка. Но давай зайдем с другой стороны: Купер в твоей идеальной жизни присутствует?

Я решительно киваю.

– Да, однозначно.

Ферн передает мне нечто, напоминающее тако.

– Значит, тебе надо придумать, как помириться с ним, – говорит она, взяв себе контейнер с огромным буррито. – Я понимаю, раны еще свежие, но ты хочешь, чтобы папа присутствовал в твоей жизни? В конечном счете?

Мне щиплет глаза, когда я отвечаю:

– Не знаю, что бы я решила «в конечном счете», но сейчас – нет, не хочу.

– Значит, одним пунктом в списке меньше. Но должна напомнить тебе, что без отца у тебя вряд ли будет возможность выбирать между Нью-Йорком и Брэмбл-Фолс – если только твоя мама не разрешит тебе пожить у меня.

– А она не разрешит.

Ферн качает головой.

– Нет, не разрешит. По крайней мере, до следующего года. Значит, тебе нужно решить, стоит ли жизнь в Нью-Йорке примирения с отцом.

Я смотрю себе под ноги. Я даже представить не могу, как теперь разговаривать с ним.

– Но с мамой тебе в любом случае нужно помириться, так?

– Конечно, – киваю я. Я такого ей наговорила…

– Хорошо, тогда, думаю, план такой: ты возвращаешься в Коннектикут и объясняешься со всеми там. А когда выдохнешь, решишь, что в итоге с твоим папой и Нью-Йорком.

Она права. Это единственное, что я могу сейчас сделать.

Я не могу думать о поступлении, о Нью-Йорке, о «Стрит Медиа» или о будущем, пока не помирюсь со всеми в Брэмбл-Фолс.

– Что ты сейчас будешь делать? – спрашивает Ферн.

Изначально я планировала, что останусь у нее. Что мы поедим, я выплачу все слезы, а потом мы поставим какой-нибудь фильм.

Но теперь, когда у меня появилось представление о том, что делать дальше, мне неприятно от одной мысли, что я буду тут валяться и терять драгоценное время.

– Поеду обратно в Брэмбл-Фолс, – говорю я. – Многое еще предстоит сделать.

– Ты уверена? Ты всегда можешь переночевать у меня, – говорит Ферн, прожевав кусок буррито.

Я улыбаюсь подруге и чувствую, как в моей груди разрастается тепло. Боже, как же я рада, что у меня есть Ферн. Она всегда придет мне на помощь, так же как и я ей. Пусть с папой сейчас ничего не понятно, но благодаря Ферн я по-прежнему чувствую себя в Нью-Йорке как дома. Моя связь с этим городом не оборвется, и, когда придет время, меня потянет назад. А сейчас мне пора на север.

– Я знаю, – говорю я. – Но я все-таки поеду. Спасибо тебе за все.

Я поднимаю повыше свой тако.

– Особенно за еду. Это идеальный обед перед долгой дорогой.

– Всегда пожалуйста. Позвони потом и расскажи, как все прошло, – говорит Ферн.

Мы обнимаемся на прощание. Город уже окутан тьмой, когда я сажусь в автобус до Коннектикута, оставив позади свою прежнюю жизнь. И я всеми фибрами души надеюсь, что успею вернуться до того, как закончатся Тыквенные танцы.

* * *

К тому времени, когда автобус приезжает на вокзал, Брэмбл-Фолс уже погрузился в тишину. Нигде уже не видно ни запоздалых парочек в праздничных нарядах, ни остатков декораций, не слышно музыки, и на главной площади уже нет временного танцпола.

Уже поздно стучаться к Куперу, но я должна поговорить с ним прямо сейчас, иначе я вообще ничего не смогу делать. Я должна все исправить. Поэтому все равно иду к его дому.

Свет в его комнате не горит, зато видны отблески телевизора.

Я: Ты не спишь?

Я жду ответа, но безрезультатно, хотя сообщение прочитано. Ну ладно.

Я: Выйди на улицу.

Через несколько секунд Купер выглядывает в окно. Сначала на его лице читается удивление. Но потом – грусть и раздражение.

Осенний Купер: уходи.

– Купер, я никуда не пойду. Выходи сюда, – кричу я. И пусть я весь квартал сейчас перебужу, мне все равно.

Купер закатывает глаза и отходит от окна. Через несколько секунд мы встречаемся на крыльце.

– Привет, – тихо говорю я.

– Чего тебе надо?

– Поговорить.

– Я не хочу разговаривать, – отвечает он.

– Тогда послушай.

Он скрещивает руки на груди, как будто хочет защититься от меня.

– И слушать не хочу.

– Пожалуйста, Куп. Мне стыдно, что я сбежала от тебя и пропустила Тыквенные танцы. Мне стыдно, что я не осталась. Это была ошибка.

– Это было предсказуемо.

Мне щемит сердце.

– Пожалуйста, не говори так.

– А что, по-твоему, я должен сказать? Я весь день мучился и думал только о том, мог ли я поступить иначе, Эллис, и пришел к выводу, что мне вообще не стоило разговаривать с тобой. Я не должен был впускать тебя обратно в свою жизнь. – У него в глазах та же пустота, что я чувствую внутри. – Знаешь, есть старая поговорка: первое впечатление самое верное.

– Но я вернулась, – слабым голосом говорю я.

– Какая разница! – орет он. – Как я могу быть уверен, что ты останешься, если ты постоянно убегаешь? Тебе наплевать на всех и вся, кроме своих целей. И знаешь, что хуже всего? Ты так усиленно думаешь о конце пути, который тебе проложили, что даже не замечаешь людей, которые идут по нему рядом с тобой. Вместо этого ты идешь по головам, как будто мы стоим у тебя на пути. Как будто мы осложнения или препятствия, которые надо пройти, чтобы реализовать мечты твоего отца. Потому что давай начистоту, работа в его компании – это не твоя мечта, Эллис. Все, кто тебя знают, понимают это. Но все это не имеет значения, потому что в глубине души ты сама все понимаешь, но не хочешь признавать. Не хочешь прокладывать собственный путь.

Он качает головой и окидывает взглядом листья, которыми сейчас усыпан весь двор.

– А мне совершенно не интересно быть очередным человеком в твоей жизни, который выполняет исключительно функцию группы поддержки. Человеком, на которого тебе наплевать.

Я вся сжимаюсь по мере того, как его слова тяжелым грузом ложатся мне на плечи. Я не могу сказать, что он не прав.

У меня дрожат губы, когда я делаю шаг к Куперу.

– Мне очень жаль. Я хочу…

– Мне вообще-то все равно, чего ты хочешь. И твои пустые извинения мне не интересны. Я могу понять, что ты не хочешь здесь жить и что ты расстроилась, когда узнала, что твоя мама собирается купить дом. Но я не могу встречаться с человеком, который вычеркивает весь город из своей жизни, даже не подумав, как это отразится на других людях.

Он пожимает плечами, словно не знает, что еще мне сказать. Словно все кончено.

– Ты всегда думаешь только о себе, и с меня хватит. Я не совершу одну и ту же ошибку дважды. Так что оставь меня в покое.

Он уходит в дом, и я не пытаюсь его остановить.

Потому что какой в этом был бы смысл? Я всегда хотела быть как папа, именно такой я и стала.

Я не заслуживаю такого парня, как Купер Барнетт.