Коробка с карандашами

Ее всегда привлекал космос. Какая-то странная болезненная тяга, практически одержимость, переросшая в любимую работу. Джейн работала на износ, вгрызалась и вникала, боролась с сексизмом и снисходительным презрением коллег. Ну что она может поделать, если и фигура есть, и личико миловидное, и мозги присутствуют! Родилась бы дурой, находящей смысл в шмотках, сексе и бесконечном самолюбовании, может, было бы легче. Но Джейн имела мозги и прорву сопутствующих проблем, включая характер, гордость и самомнение. И если в юности она еще вела себя женственно, красилась, хотела одеться красиво, краснела от внимания парней, то чем старше становилась, тем больше отбрасывала внешнюю мишуру. Так было проще. Так обращали внимание на ее мозги, а не на грудь с задницей. Когда Джейн выгрызла грант на свои исследования и начала работать с доктором Селвигом, ей казалось, что она практически добилась того, чего хотела. Вот она, возможность! Она прославится, она станет величиной, ее будут уважать в научном сообществе. И этого она добилась сама, не через постель и не благодаря красивым глазам. К сожалению, реальность жестоко посмеялась, наглядно продемонстрировав, к чему приводит самообман. Сбитый машиной бродяга, которого Джейн, седея на глазах, затащила в машину и отвезла к себе домой, оказался — ни много ни мало — Тором. Поначалу она даже не поняла, в чем дело. О чем этот бугай лепечет. Поначалу она вообще решила, что у него бред или проблема с мозгами. Или удар по литой черепушке взболтал скудное серое вещество, и оно застыло извилинами не той формы, что требуется. К сожалению, он не врал. Джейн смотрела и не верила глазам своим: сверхчеловеческая сила, полное незнание реалий Земли, гонор выше гор, странно формальный разговор… Может, она бы и влюбилась. Как же! Божество! Пусть и падшее, но снизошедшее к ней, простой смертной. Может, и приняла бы его восхваления за чистую монету. Может быть. Кто знает. Хоть раз в жизни она была влюблена в красивого мужчину, уверяя себя в том, что это взаимно. Визит Разрушителя поставил точку в этом романе, Тор обрел свою любимую кувалду, силы и возможность свалить с этой жалкой планеты. Поцелуй на прощание, и царевич вознесся на небеса, готовясь к славной битве, а она осталась с нехорошим вниманием спецслужб и похудевшей кредиткой. Да, роман был хорош, но краток. Может, она и осталась бы с хорошими воспоминаниями. Может, Тор и вернулся бы… Неизвестно, через сколько лет. Что для него, разменявшего вторую тысячу, год? Смешно… Может, он бы и вернулся. Кто знает… В Асгард смертным хода нет. Это Джейн знала четко. И когда Селвиг пригласил ее работать над Тессерактом, Джейн согласилась. Куб сиял нестерпимо голубым светом, так напоминающим глаза Тора. И чьи-то еще. Джейн с коллегами изучали, теоретизировали и строили гипотезы. Пошли эксперименты. И однажды случилось то, что всегда случается. Эксперимент пошел наперекосяк. Поток энергии, вместо того, чтобы открыть «червоточину» в пространстве, разнес помещение. Их всех раскидало в стороны, и Джейн лишь услышала хруст своих костей перед тем, как впасть в забытье от боли и сотрясения. Очнулась она уже в больнице: вся в гипсе и капельницах. Может, толчком к пробуждению воспоминаний стало излучение Тессеракта. Может, клиническая смерть. Может, все сразу. Джейн лежала, смотрела в потолок и мрачно размышляла о том, что история имеет свойство повторяться, превращаясь из трагедии в фарс. Это было просто смешно, как походил Тор на ее первого супруга. Тоже блондин. Тоже высоченный. Тоже голубоглазый. Тоже обладающий сверхъестественными возможностями, не то что она, жалкая смертная. Как и ее бывший супруг, Тор обожал сражаться, был членом общества, в которое ей ходу нет, и жил по другим правилам и законам. Джейн была человеком. Тор — как и ее первый и последний супруг — нет. Тор подавлял и оглушал своей мощью, прогибая под себя реальность. Тор слышал только себя… Как и ее супруг. Тора не интересовал быт и ее устремления, он осчастливил собой красотку — и та должна радоваться и не вякать, когда на нее обращают августейшее внимание. Тор жил в своей реальности, а она — в своей, и эти реальности, как параллельные прямые, не пересекались. Роман был хорош. Слава Силе, что он был короток и не перерос в нечто большее. Второго раза она не перенесет. И не переживет. И то, что она отделалась легким испугом — пара переломов не в счёт, как и сотрясение дурной головы, мечтающей о несбыточном, — это предупреждение. Не лезь. Не наступай на те же грабли вновь. Результат будет предсказуемым и тебе не понравится. Раньше Джейн не восприняла бы данное происшествие всерьез. Сейчас она, получив опыт прошлой жизни, резко помудрела. Не хотелось закончить так же, как и в прошлый раз. А все к тому шло, учитывая, что врачи сообщили, что у нее неожиданно исчез рак на начальной стадии. Кровь облучилась непонятно чем, и Джейн выздоровела. Вот так. Резко. Отогнав жуткие мысли, Джейн порадовалась, что так, что не беременность, и вновь переосмыслила свой роман с Тором. Кто сказал, что такие отношения будут равными? Во всех смыслах. А ведь Тор был без сил… Джейн еще раз вспомнила их последнюю встречу: плевать на доспехи и кувалду, ее едва по земле не размазало буквально излучаемой Тором энергией — магией! — и только уверилась в том, что хватит. Нет. Плясать на этих граблях она больше не станет. Во второй раз может закончиться еще плачевнее, чем в первый. Это тогда, в той жизни и в том мире, у нее были власть и положение. И что, сильно они ей помогли? В этой она простая обывательница. Мошка, которую прихлопнут и не заметят. Нет. Хватит. Решение было настолько твердым и обдуманным, что Джейн просто ощутила, как что-то со скрипом повернулось. Чуточку, но и это хорошо. И когда она, выздоровев, поехала в Лондон на очередную научную тусовку; когда ходила с Дарси по улицам древнего города; когда ее вдруг словно потянуло куда-то в темноту… Джейн развернулась на сто восемьдесят градусов, вцепилась в руку Дарси покрепче и решительно зашагала в противоположную сторону. К ситхам. Ну их нахрен, все эти тайны, магию, амулеты и артефакты. Любовь к Тору — какая мгновенно вспыхнувшая, отрубившая мозги, превратившая ее в романтично настроенную дурочку, сгорела без следа. И, когда Тор вернулся, — все еще царевич, на посылках у занявшего Золотой трон брата, в силах тяжких, кажется, так в легендах говорили? — она лишь приветливо кивнула и пресекла все попытки превратить их короткую интрижку во что-то серьезное. Джейн смотрела в голубые глаза со вспыхивающими в них крошечными молниями и вспоминала золотые с кровавыми отблесками. Хватит. Она научилась говорить самое важное слово: «нет», и плевать на ущемленное самолюбие небожителя. Романы между коронованными особами и плебеями всегда заканчиваются плохо. Она это на собственной шкуре ощутила. А империи и трон? Без нее. Пусть мальчики играются в собственной песочнице, она повзрослела. Теперь ее не интересует тирания, демократия и прочие отрыжки власти, сменяющие друг друга под гром аплодисментов. И платить своей жизнью за чужие амбиции она больше не собирается. Джейн еще раз вежливо отбила попытку Тора настоять на своем, окинув его критическим взглядом. Хорош, стервец, пусть и не Энакин. Вот только она больше не королева Амидала.

Не сотвори себе кумира. Человек-паук/Мстители Питер Паркер, хронофантастика, психология, драма

Первое время он вообще ничего не понимает. То ли очередной мир-отражение, то ли глюки — привет от пошедшей вразнос психики, то ли еще что. Если честно, он настолько устал, что даже не пытался ничего понять. Подолгу смотрел на свою юную морду, усеянную прыщами, в зеркале. Вяло ел. Разговаривал с дядей и тетей на отвлеченные темы. Без энтузиазма ходил в осточертевшую школу, пропуская мимо ушей издевательства одноклассников. Изумленно пялился на Мери Джейн — юную, свежую, веселую, совсем не ту надменную стерву, которой она стала к тридцати. Ступор ничто не могло пробить, и Питера это совершенно устраивало. Он так устал. Он чувствовал себя древним стариком, еле волочащим ноги и мечтающим, чтобы этот кошмар под названием «жизнь» наконец закончился. Даже участие в очередной олимпиаде не радовало, как и победа: все эти задачи теперь казались детским лепетом. Казалось, что он так и продолжит жить в этом тягучем клейком мареве, но тут Вселенная, раздраженная его тупостью, нанесла удар под дых. Питер в очередной раз залез под крышу, на захламленный чердак, уныло глядя в оконце на сереющее небо, и, сделав шаг, споткнулся о стопку каких-то старых журналов, полетев на пол. Естественно, больно ушиб коленку и ободрал ладонь левой руки: тело было обычным, не улучшенным, без прокачки облученным непонятно чем пауком. Он заворочался среди журнальных отвалов, как пингвин на скалах, и совершенно неожиданно зарыдал. Словно плотину прорвало: он, захлебываясь слезами, выл и выл в ладони, которыми зажимал рот, чтобы не тревожить родню, пока полностью не обессилел. Вставать не хотелось. Питер с трудом сел, подтянув ноги, распихал журналы... Спрятанный под рухнувшими теперь стопками деревянный ящик коварно ткнул углом в щиколотку, заставив зашипеть от боли. Питер окончательно разгреб бумажные завалы и полез в ящик, чувствуя себя как в идиотском комиксе или фильме, где по закону жанра главный герой находит на чердаке Наследие. Именно так, с большой буквы. Он, скептически усмехаясь, открыл первый толстый журнал в клетку, заполненный крупным корявым почерком, вчитался... Через пару минут улыбка сама собой стекла с лица, еще через десять минут Питер, подсвечивающий себе телефоном, захлопнул журнал и застыл, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Клише не соврали. Он реально нашел свое Наследие. Что он знал про своего отца? Да, в принципе, почти ничего. Ах какой добрый и чудесный человек был! Ах какая трагедия! Чем занимался? Доктор. Питер всю жизнь считал, что папа трудился в какой-то больнице вместе с матерью. Обнаруженные лабораторные журналы это опровергали: доктор — понятие растяжимое. Ричард Паркер в компании Хенка Пима, Брюса Беннера и Франклина Сторма работал над сывороткой суперсолдата. В журналах, лихорадочно пролистанных утащившим их в свою комнату Питером, не было ничего важного и секретного. Это даже не лабораторные журналы, как он поначалу подумал. Это что-то типа дневника, куда Ричард изливал свои мысли, жалуясь, размышляя, записывая, чтоб не забыть. Питер читал, и руки дрожали: вскользь упомянутые добровольцы, срывы за срывами, неудачи... ругань на Пима, хитрожопого параноидального гения, упоминания разработок Старка, который Говард. Размышления, что зря они во все это влезли. Ни военные не дадут жить спокойно, ни ЩИТ... про генерала Росса и Фьюри Ричард писал особо ядовито. Как и про то, что результаты требуют прямо сейчас, а подопытные — он так и написал, подопытные... подопытные дохнут один за другим. Как и у Старка когда-то. А до архивов Золы не добраться. Но они смогут, и даже без вита-лучей Старка. Последний журнал был наполнен усталостью и паранойей: у них почти получилось. Ричард то сбивался на отвлеченные темы, то упоминал про опыт пять сотен четыре... волосы Питера стояли дыбом. Он моргал воспаленными от слез и бессонной ночи глазами, лихорадочно пробегая строки взглядом. Неудача. Неудача. Неудача. Что-то не то. Почти получилось. Удача. Почти. Через месяц назначены испытания. Питер отодвинул журнал. Если поначалу Ричард вспоминал о нем, что есть такой Питер Паркер, его сын, то чем дальше, тем меньше. Последний год ни одного упоминания его имени. Он посмотрел на дату и молча сложил журналы стопкой. Последний приезд отца с матерью из командировки. Сколько ему было? Десять? Да. Именно так. Через месяц Питер стоял на кладбище, силясь осознать кошмарную реальность. Еще через месяц в прессу начали просачиваться сведения о Халке. Питер сидит на кровати, рядом лежат журналы, и он понятия не имеет, что делать. Пузырь отчуждения лопнул. Он в прошлом, в своем юном теле, до того, как его грызанул чертов паук, пустив всю жизнь под откос, а рядом лежат доказательства, что его папа с мамой были очень даже не просты и погибли или в результате зачистки неудавшегося эксперимента, или, что гораздо более вероятно, в результате побега Беннера, ставшего Халком. Питер не дурак и умеет сопоставлять данные. Работа над сывороткой, появление Халка, смерть его родителей — все это звенья одной цепи. Он отлично помнит, какие разрушения нес Беннер в своем альтер эго. Он сидит и ничего не делает. Зачем? Прошли годы. Лучше он будет вспоминать отца и мать молодыми и веселыми, чем думать о том, что клише очень часто — суровая реальность. Ученые, погибшие от рук, лап, действия своих экспериментов. Он бездумно смотрит на календарь и холодеет: через две недели поездка в Озкорп. Всего две недели. Целых две недели. И он из дрыща-очкарика станет Человеком-пауком. Казалось бы, что такого страшного? Подождет, позволит себя укусить — он отлично знает, где именно будет проползать сбежавшая из лаборатории членистоногая сволочь. И снова приключения, снова встреча со Старком, снова работа супергероем. Сердце бьется как бешеное. Питер сидит каменной статуей. Он думает. Перед глазами проносится та его жизнь: попытки нести добро и справедливость — так, как их понимал шестнадцатилетний задрот, воспитанный на комиксах и поучениях дяди Бена. Большая сила, большая ответственность. Интересно, дядя реально в это верил? Питер отлично помнил, как тяжело стало после гибели дяди. Как они едва сводили концы с концами: повисшие на хрупких плечах тети кредиты и прочее. И он, юный раздолбай, который пытался сделать мир лучше. Ну или хотя бы отдельно взятый город. Не получилось. Полиция его ненавидела. Люди то превозносили, то презирали. Он боролся с разными уродами в костюмах со сверхъестественными способностями, и все это сопровождалось разрушениями. Он пытался сводить ущерб к минимуму, помогать и спасать. Его враги — нет. Неудивительно, что Джей Джемисон поливал его в газете помоями. Тогда он возмущался: как же! Я ж помогаю! Дружелюбный сосед! Сейчас... Питер думает: а какого хрена он выполнял работу полиции и спасателей? Какого хрена он лез туда, где требуются особые полномочия? Ну поймал пару десятков воришек. Ну надавал по морде грабителям. Интересно, а что потом? Расследование. Доказательства. Суд. Это вообще законно было? Суд принял доказательства преступлений? Если честно, он не уверен. Сейчас он очень не уверен. Мысли о пойманных преступниках и законности цепляют следующее: камеры. Питер холодеет. Он помнит, как Старк с помощью искина с легкостью взламывал камеры слежения, лез в архивы и вообще куда угодно. Помнит, как он сам скакал по крышам, переодевался там же, снимал маску... интересно, как долго за ним следили? Насколько быстро опознали? Почему ждали, прежде чем начать вербовать? Тот же ЩИТ? Питер помнит, как ловили Баки Барнса, измученного, с разрушенной личностью. Как гоняли, как зайца. Как... Он не хочет это вспоминать, но память бесстрастно разворачивает картинки. Почему Старк так взъелся на Барнса? Да, он родителей убил. Питер вспоминает Альтрона и Заковию. Одержимую местью Ванду, слетевшую с катушек и ушедшую хрен знает куда. Скольких убил Старк лично? Просто потому, что в пылу борьбы зацепил случайно? Те же Мстители? Вспоминает... Мысли закономерно сворачивают в сторону Старка. Руки трясутся, сердце трепещет. Питер ощущает себя мелкой японской школьницей, идущей на встречу с кумиром. Старк высится в недоступной обычным смертным дали божеством миллионов. Питер трет ладонями лицо и включает мозг. С каких пор он стал страстным поклонником Старка? Питер помнит их взаимодействие. Оно никогда не было равным. Для Старка он, пусть даже и гений, всегда был пузатой мелочью. Ребенком, которому можно и нужно дарить игрушки и хлопать по плечу, мотивируя на подвиги, но, если что, можно и наказать. Питер помнит, с какой легкостью Старк то давал костюм, то забирал, отговариваясь заботой. И его абсолютно не смущало, что Питер и до встречи с ним отлично жил, почему-то считая, что без его облагодетельствования Паркер обязательно загнется. Забота? Старк без зазрения совести потащил его с собой в аэропорт останавливать преступников. Питер отлично помнит, насколько метко стрелял Барнс... Старк был жестким и жестоким бизнесменом в первую очередь, он держал свои компании крепкой хваткой и не стеснялся воевать за выгодные контракты. Он демонстративно спал с кем хотел, квасил, развлекался — зачастую за чужой счет. Делал много хорошего, но и косяков хватало. И очень не любил признавать свои ошибки. Перед глазами стоит Новиград. Когда детское восхищение харизматичной личностью превратилось в фанатизм, оправдывающий любую херню и превращающей недостатки в достоинства? Когда Питер стал фанатиком? Что это? Недостаток отцовского влияния, особенность характера и мозга, просто психическая фиксация? Питер не понимает. И если честно, не хочет в этом ковыряться. Через две недели поход в Озкорп. Питер живет, дни тащатся друг за другом улитками. Питер думает. Думает. Думает. И ничего не может решить. Смотрит на тетю и дядю. Листает журналы отца. Вспоминает то будущее, или прошлое, или что оно там было. Он умер, не дожив до тридцати одного. Мутация. Та самая мутация, которой его наградил паук, его и убила. Пауки и люди слишком разные, чтобы слияние двух генетических кодов прошло бесследно. Если честно, Питер был рад. Опустошенный потерями, измученный превозмоганием, он пытался что-то изобретать, но изменения пошли в таком бешеном темпе, что он при всем желании не успевал. Плюс постоянная депрессия от гибели Старка, плюс взваленные на его плечи обязанности, плюс бесконечные трудности... День экскурсии неуклонно приближается. Питер думает. Бесконечные варианты: а что, если... Он сможет предотвратить гибель дяди Бена. Он сможет наладить нормальные отношения со Старком. Не будет противостояния с Гарри Озборном. Можно будет столько всего исправить. Можно будет... Они идут нестройной толпой по Озкорпу, и Питер задирает голову, рассматривая возносящиеся вверх ярусы башни. Рядом что-то бубнит Флэш, щебечет Мери Джейн, гордо задирает подбородок Гарри. Питер опускает взгляд и видит целеустремленно ползущего к его руке паука. Решение принято, обжалованию не подлежит. Он улыбается.