Мистер Говард проводил обеих мисс Уотсон до самой калитки, где спокойно, но решительно заверил их, что вскоре привезет с визитом сестру, после чего сел в седло и ускакал домой.

– Ну, Эмма, – проговорила Маргарет, когда они вместе вошли в гостиную, – хорошо бы всем так везло, как тебе. Не понимаю, почему у меня нет столь же высокородных друзей. Смею сказать, я побывала на пятидесяти ассамблеях, но так и не завязала знакомства ни с лордом Осборном, ни кем‑либо из его окружения. Ума не приложу, как тебе это удалось.

– Всё потому, что Эмма добра и хороша собой, – сказала Элизабет, поднимая взгляд от диванного чехла, который прилежно штопала.

– Полагаю, она не первая красивая девица, которую видели на ассамблеях, – отрезала Маргарет. – И кроме того, при чем тут доброта?

– Именно доброта и чуткость побудила ее пригласить на танец маленького Чарльза Уиллиса – и тем самым порадовать его дядю и матушку.

– Ничуть не бывало. Просто ей посчастливилось очутиться рядом с мальчишкой. Сиди она в другом конце залы, вся ее доброта оказалась бы бесполезна. Дело исключительно в везении.

– А если бы ты, Маргарет, просидела рядом с Чарльзом хоть весь вечер, пришло бы тебе в голову его пригласить? – прищурилась Элизабет.

– Вряд ли. Терпеть не могу танцевать с мальчишками. Но мне невдомек, как Эмма ухитрилась свести знакомство с лордом Осборном!

– А вот мне невдомек, почему голова у тебя все утро забита Осборнами, – парировала Элизабет.

– Да ведь мы повстречали их сегодня, и сначала Эмму сопровождал и занимал беседой лорд Осборн, а потом мистер Говард. Неслыханная вещь: он проводил нас до самой садовой калитки!

– Неужели? – изумилась Элизабет. – Вас провожал лорд Осборн?

Маргарет объяснила, как было дело, но ее рассказ был настолько отравлен завистью, что Элизабет, заинтригованная и неудовлетворенная, в поисках правды бросилась вслед за Эммой, успевшей выйти из комнаты в начале разговора.

Даже когда Эмма предоставила сестре подробный отчет, той по-прежнему казалось невероятным, что его милость предложил представить ее своей сестре, а мистер Говард пообещал привезти к ним миссис Уиллис с сыном: это больше походило на сказку, чем на скучную прозу их обыденной жизни.

– Но почему ты отказалась с ней встречаться, Эмма?

– С мисс Осборн? По-моему, подобные неравные знакомства весьма нежелательны и едва ли компенсируют связанные с ними хлопоты какими бы то ни было удовольствиями.

– В глубине души я уверена, Эмма, что ты очень горда, – пробормотала Элизабет обескураженным тоном, почти рассмешившим ее сестру.

– Определенно, я слишком горда для роли угодливой приятельницы мисс Осборн, – заявила Эмма, – слишком горда, чтобы до меня снисходили, поощряли и покровительствовали мне.

– На твоем месте я бы просто подождала и посмотрела, как поступит его милость. Если Осборны пригласят тебя в замок, разве тебе не будет приятно?

– Нет, – покачала головой Эмма. – После роскоши их жилища собственный дом покажется мне жалким, а разница в нашем положении способна внушить прискорбную зависть. Однако вряд ли мне придется принимать решение: если мисс Осборн сама не станет искать знакомства со мной, мы и не встретимся, ибо я, разумеется, не намерена вертеться у нее под ногами.

– Что ж, я менее горда и глубокомысленна, чем ты, Эмма. Признаюсь, я бы приняла подобное приглашение и радовалась передышке от домашних забот, пусть даже временной. Интересно бы знать, насколько сильно мисс Осборн стремится с тобой увидеться. И все‑таки, Эмма, ты же позволила миссис Уиллис навестить тебя – и где твоя гордость в этом случае?

– Элизабет, разве ты не видишь разницы? – Эмма зарделась от досады. – Мистер Говард и его сестра – люди нашего круга, хотя близость к обитателям замка искусственно прибавляет им значимости. С их стороны тут нет никакого снисхождения, и я ничем не буду им обязана, кроме ответного визита.

– Хотела бы я знать, когда они явятся, – заметила мисс Уотсон, – ведь их следует принять в парадной гостиной, а значит, надо снять с дивана и кресел чехлы.

– Обещай, что не станешь чрезмерно суетиться, – встревожилась Эмма. – Надеюсь, это не единственный визит мистера Говарда и миссис Уиллис, и мы не можем вечно сидеть в парадной зале в ожидании гостей. Надо по-дружески принять их в малой гостиной.

Элизабет покачала головой.

– Ты очень странная, Эмма. Ну и суждения! Пока что я совсем тебя не понимаю.

Вскоре со всей очевидностью выяснилось, что мистер Говард не преувеличивал пылкое желание своей сестры завязать с Эммой знакомство на такой основе, которая обеспечит прочность дружеских связей и позволит укрепить взаимную приязнь, поскольку в следующий же понедельник брат и сестра явились с обещанным визитом. Когда объявили о их приходе, Элизабет и Маргарет сидели вдвоем, но первая тотчас вышла из гостиной, чтобы поискать Эмму, хотя была бы очень рада, если бы Маргарет избавила ее от этой заботы. Маргарет же преисполнилась решимости как можно лучше познакомиться с пришельцами из неведомого мира, а посему не сдвинулась с места. Ей страстно хотелось воспользоваться случаем и немедленно вступить в беседу с мистером Говардом, но она не могла придумать, что сказать, и лишь благодаря его сестре тема наконец была найдена. Маргарет, которая поначалу не обратила на миссис Уиллис внимания, поскольку всегда испытывала трудности в общении с женщинами, не могла не почувствовать себя до некоторой степени обязанной благовоспитанной даме, начавшей общий разговор.

– Брат рассказал мне о том субботнем происшествии с собакой, – заметила миссис Уиллис. – Надеюсь, она вас больше не тревожила.

– Ах, – отозвалась Маргарет, – я страшно перепугалась! И, если бы не вмешательство мистера Говарда, непременно упала бы в обморок. Я очень нервная и скорее всю ночь провела бы на улице, чем отважилась пройти мимо этой ужасной зверюги.

– К счастью, я очутился там как раз вовремя, – подал голос мистер Говард, – но, признаюсь, был удивлен черствостью фермера, который позволил себе праздно наблюдать за происходящим.

– Да уж, настоящий дикарь! – воскликнула Маргарет. – Ничем не лучше собаки. Но чего еще ожидать от таких мужланов? Им не присущи ни чувства, ни восприимчивость.

– Не могу с вами согласиться, – возразил мистер Говард. – Поверьте, меня нередко поражают примеры бескорыстной доброты и благородства, встречающиеся среди трудового сословия. Они доказывают, что эти люди наделены необычайной чуткостью.

– Нет в них ни утонченности, ни деликатности, – заявила Маргарет, – а без этого они мне неинтересны. Признаюсь, я питаю слабость к баловням судьбы – людям с благородными, изящными манерами, аристократам по происхождению и воспитанию.

– И все же, думаю, вы несправедливы к нашим крестьянам, если отказываете им в тонкости чувств только потому, что они не умеют как следует выразить свою мысль словами, – не уступал мистер Говард. – Конечно, у них грубые манеры, а их привычки вы сочтете плебейскими, их не терзает жажда недостижимой утонченной жизни, которую привычка сделала необходимой для нас, однако зачатки великодушия, благородства и способности жертвовать собой ради блага других можно найти во многих из тех, кто не умеет складно объясняться.

– Весьма справедливое суждение. И все же я должна заметить, что считаю простолюдинов вульгарными и уродливыми. Смазливые девицы еще иногда попадаются, но мужчины все как один безобразны.

– Я мало что могу сказать об их манерах и наружности, но, поверьте, мне доводилось встречать среди простонародья возвышенные, пусть и неразвитые натуры. Это прирожденные поэты.

– Должна заметить, весьма странные поэты, коль выражаются столь грубым языком, – засмеялась Маргарет: поскольку у нее самой не было ни малейшего поэтического чутья, она не разобралась, что имел в виду ее собеседник, и заключила, что упомянутые им крестьяне изъясняются рифмованным слогом или по крайней мере белым стихом.

В этот момент появление двух других сестер положило конец спору, и тема переменилась. Чарльз, который стоял рядом с матерью и сосредоточенно разглядывал тулью своей шляпы, рисуя пальцем фигуры на бобрике, поднял голову и чрезвычайно оживился, когда Эмма ласково поздоровалась со своим «первым кавалером на первом в жизни балу». Ее радушное приветствие заставило засиять глаза не только самого мальчугана, но и его матери. Восхищение мистера Говарда было не столь очевидным, но, пожалуй, не менее искренним. Минуту спустя в комнату вошел мистер Уотсон: подагра отступила, позволив ему самостоятельно спуститься по лестнице.

Мистер Говард заметил, что именно Эмма придвинула отцу кресло, принесла скамеечку для ног, задернула занавеси, чтобы защитить его от слепящего зимнего солнца, поставила ширму, уберегая от сквозняка, и аккуратно разместила на столике подле батюшки очки, табакерку и письменный прибор. Элизабет в это время беседовала с гостьей, а Маргарет, как всегда в подобных случаях, и пальцем не пошевелила.

Впрочем, на сей раз Эмме почти не пришлось напрягать силы, ибо мистер Говард усердно помогал ей. Вскоре глава семейства был устроен самым удобным образом, какой долгая привычка сделала необходимым. Неторопливо надев очки, мистер Уотсон оглядел собравшихся и, обращаясь к мистеру Говарду, осведомился, кто эта милая молодая дама, разговаривающая с Элизабет.

Получив ответ, что это сестра мистера Говарда, мистер Уотсон вежливо извинился, что не узнал ее, что, впрочем, неудивительно, ибо раньше они не встречались. Разумеется, добавил он, старшей дочери следовало бы представить гостью до того, как отец сел, поскольку вследствие подагры ему чрезвычайно трудно передвигаться. Однако Элизабет не считала себя виноватой и заявила, что ее попытка представить миссис Уиллис сорвалась лишь из-за того, что отец был совершенно поглощен собою, пока добирался до кресла и устраивался в нем. Мисс Уотсон, непривычная к подобным церемониям, выбрала самый неподходящий момент для объявления имени гостьи и, потерпев неудачу, новых попыток уже не предпринимала.

Впрочем, миссис Уиллис легко разрядила обстановку и, обратившись к мистеру Уотсону самым любезным и почтительным тоном, мигом заставила его забыть о возмущении, вызванном столь грубым нарушением этикета со стороны Элизабет.

Между хозяевами и гостями завязалась приятная беседа, но тут вновь заявился Том Мазгроув. Эмма теперь с трудом переносила его присутствие из-за Маргарет, поскольку в обществе Тома манеры сестры нередко вынуждали ее краснеть, а после его ухода та становилась особенно раздражительной, смущая окружающих. Эмма только порадовалась, что мистер Уотсон, судя по его поведению, весьма далек от того, чтобы считать Тома любезным и изысканным джентльменом, каким тот стремился казаться. Ей даже почудилось, что и отец не в восторге от незваного гостя; напротив, мистера Уотсона как будто раздражало вторжение Мазгроува.

– Ну, мастер Том, – сказал он, – каких глупостей вы натворили в последнее время? Сколько лошадиных ног переломали и на какие званые обеды опоздали? Ваш гений едва ли пребывал в бездействии с тех пор, как мы виделись в последний раз. Поведайте же нам своих подвигах.

– Увольте, сэр, – покачал головой Том. – Я не совершил ничего такого, о чем стоило бы рассказывать, во всяком случае такому строгому судье, как вы. У меня были свои маленькие радости, но они не достойны упоминания. Кстати, Говард, надо полагать, Осборн не рассказывал вам, как я на днях побил его в пятерки[9]? Он тоже хороший игрок, но я его обставил.

– Лорд Осборн редко развлекает меня отчетами о своих спортивных проигрышах и победах, – холодно ответил мистер Говард.

– Когда вас поразит подагра, – заметил мистер Уотсон, – вам будет утешительно вспоминать, что в прошлом вы обыгрывали лорда Осборна в пятерки.

– Да, сэр, полагаю, вскоре наступит и мой черед. Надеюсь, как можно раньше: Осборн говорил мне, что у его отца подагра началась в двадцать пять лет. Это аристократический недуг.

– Если у вас нет оснований предполагать, что покойный лорд Осборн является и вашим отцом, – сухо парировал мистер Уотсон, – мне неясно, какое отношение к вам имеют его подагра и аристократизм.

– Вы уже чувствуете какие‑то симптомы? – прошептала Маргарет. – Вам следует позаботиться о себе. Угадайте, кому вас будет очень недоставать, если вы сляжете с этой ужасной болезнью! И кто станет вашей сиделкой в часы страданий.

– О, я сам о себе позабочусь, мисс Маргарет, – язвительно ответил Том. – Однако подагра превращает человека в пленника, а это плохо: я ненавижу любые ограничения, всякое заточение мне противно, особенно домашнее. Свобода для меня означает полную независимость как дома, так и вне его стен. Между прочим, Говард, – продолжал мистер Мазгроув, вторгаясь в приятную беседу, которую этот джентльмен вел с Эммой в сторонке, – по дороге сюда я сразу догадался, что вы здесь, по тому причудливому экипажу, что стоит у дверей. Он наверняка принадлежал еще вашему прадеду: современным мастерам такая конструкция и в голову не придет!

– Одно можно сказать наверняка, – заметил мистер Уотсон, – у мистера Говарда хотя бы был прадед, который мог владеть экипажем: не каждый может заявить о себе подобное.

Это наблюдение заставило мистера Мазгроува слегка поморщиться, поскольку людям памятливым, отлично знавшим, что дед Тома разъезжал по округе на осле, занимаясь прибыльным ремеслом тряпичника, не требовалось напрягать воображение, чтобы заключить, что более отдаленному предку Мазгроува принадлежало столь же скромное средство передвижения.

– Возможно, экипаж у меня не самый элегантный в мире, – добродушно ответил его владелец, – зато по части безопасности он ничуть не хуже любой наимоднейшей коляски.

– Если у вас возникнет искушение расстаться с этой колымагой, Говард, умоляю, уступите ее мне, и я отправлю ее в какой‑нибудь музей, снабдив ярлычком «Колесница Кибелы». Представьте, ваша повозка напомнила мне старинную гравюру с изображением этой мифической колесницы, принадлежавшую моей тетушке.

– Лорд Осборн обещал подарить мне новую карету, когда один из нас женится, – пояснил мистер Говард, – но до той поры я намерен пользоваться этим экипажем.

– А нынче вы приехали свататься от своего имени или как доверенное лицо? – прошептал Том достаточно громко, чтобы Эмма его услыхала. – Сдается мне, семейка подходящая: дважды просить не придется.

– Мистер Мазгроув, – ответил Говард обычным для него спокойным, но твердым тоном, – вы можете сколь угодно глумиться над моим экипажем и сколь угодно пользоваться им в случае необходимости, но помните: есть темы, где шутки неуместны, и места, где они оскорбительны.

Произнеся эту отповедь, он отвернулся и заговорил с мистером Уотсоном, чтобы дать Эмме время справиться с румянцем, который свидетельствовал о том, что она услышала больше, чем ей хотелось бы.

Том лишь глупо разинул рот и после минутного колебания осведомился у Эммы, гуляла ли она нынче утром. Та отвечала односложно, после чего, притянув к себе маленького Чарльза, завела с ним доверительный разговор о деревьях в их саду и о школьных товарищах, а также о сравнительных достоинствах лапты и крикета. Отвергнутый Том повернулся к Элизабет и объявил:

– Что ж, я должен идти, мисс Уотсон, у меня назначена встреча. Я обещал повидаться с Фредом Симпсоном, Боклером и с еще одним приятелем, так что мне пора. Они хотят узнать мое мнение о борзых, которые приглянулись Боклеру. Он не хотел покупать собак, пока я не найду времени осмотреть их. Мои приятели – отличные ребята, нельзя заставлять их ждать. Большие друзья Осборна, уверяю вас.

Против его намерений никто не возразил. Тогда мистер Мазгроув, повернувшись в сторону Эммы, уже тише произнес:

– Право, мне нужно вновь вернуться в школу и поучиться у моего маленького друга искусству поддерживать приятную беседу. В чем твой секрет, Чарльз?

– Легче объяснить на словах, чем научить, – ответила за мальчика Эмма. – Дело в непритворном благодушии, искренности и непосредственности. Только и всего!

Том наконец удалился, и, когда скрип колес его двуколки затих вдали, мистер Уотсон заметил:

– Вот молодой человек, который, доведись ему зарабатывать на хлеб собственным трудом, мог бы стать полезным членом общества. Но, к сожалению, отец его сколотил состояние, и сыну остается лишь выставлять себя на посмешище.