Эмма была рада немного полежать в своей комнате: у нее так ныла лодыжка, которую она слишком натрудила утром, что о танцах в этот вечер, судя по всему, не могло быть и речи. Девушка была немало огорчена, потому что очень любила танцевать, но чувствовала, что благоразумие требует от нее жертвы, чтобы в дальнейшем не расхроматься еще сильнее. Как провели остаток дня другие гости, она не знала, хотя через открытые окна были слышны звуки музыки и шум веселья, доносившиеся, очевидно, с лужаек и террасы. Отдохнув пару часов в тишине и уединении, около семи часов вечера Эмма отправилась в гардеробную леди Гордон и застала ее за туалетом. Собственное платье и весь облик мисс Уотсон удостоились одобрения как ее подруги, так и горничной. Поскольку платье было подарком первой и делом рук второй, неудивительно, что обе сочли его превосходным. Горничная заметила:

– Шить платья для мисс Уотсон – истинное удовольствие, они идеально на ней сидят, и швы никогда не расходятся.

Вероятно, говорившая рассчитывала на какую‑нибудь должность при будущей леди Осборн, ибо чувства его милости не укрылись от глаз обитателей людской, а потому прислуга относилась к мисс Уотсон с почтением. Пока девушка находилась в гардеробной, туда заглянул сэр Уильям и принялся беспечно болтать. Эмма заметила, что он, вероятно, снова воспрянул духом. Его жена не слыхала слов цыганки, и, воспользовавшись тем, что леди Гордон на минуту отвлеклась, баронет тихонько попросил мисс Уотсон не упоминать о них в ее присутствии. Разумеется, Эмма с готовностью согласилась, хоть и сочла странным, что сэр Уильям придает предсказанию такое значение.

Втроем друзья отправились в парадные залы: там уже вовсю веселились гости, жаждавшие новых развлечений. Когда начались танцы, Эмма удалилась в оранжерею, где было прохладно и свежо, потому что в многолюдной, ярко освещенной бальной зале уже царила духота. Некоторое время девушка прогуливалась здесь в одиночестве. Все друзья и знакомые – леди Гордон, ее муж, брат и мисс Карр – танцевали, поэтому никто не прерывал Эмминых размышлений и грез. Но наконец музыка смолкла, и девушка поняла, что закончился долгий контрданс, после чего многие пары тоже наверняка пожелают освежиться. Она села в освещенном луной уголке, где ее белое креповое платье в мягком, приглушенном свете, среди цветов и кустов казалось изящной драпировкой мраморной статуи. Здесь ее по-прежнему не беспокоили, хотя оранжерея огласилась веселыми голосами, и плеску серебристого фонтана вторили искрометные пикировки и легкий смех.

Немного погодя музыка призвала танцоров обратно в бальную залу, и Эмма снова осталась в одиночестве, но ненадолго: послышались тяжелые шаги, и в тот момент, когда она вставала с места, к ней подошел лорд Осборн.

– Прошу вас, сядьте, – предложил он. – Однако вы так хорошо спрятались, что я уже отчаялся вас найти. Вы что, не собираетесь танцевать?

Эмма объяснила причину; хозяин замка выразил беспокойство, но тут же добавил:

– Впрочем, это, быть может, и к лучшему. Ведь у меня к вам важный разговор, не предназначенный для чужих ушей. Вы готовы выслушать меня прямо сейчас?

Несколько удивленная, Эмма согласилась. Молодой пэр прислонился к стене рядом с ней и приступил к делу:

– Известно ли вам, что поездка, из которой я недавно вернулся, была связана исключительно с вами?

– Вот как? – изумилась девушка.

– Да. Я расскажу вам, в чем дело, только не перебивайте меня, пока не закончу, иначе я спутаюсь. Мисс Карр (которую, если вы знаете, я не жалую и которой, если не знаете, не верю) говорила такие гадости о вас и о том, по какой причине леди Фанни Олстон отказалась взять вас в гувернантки (чему я ни на миг не поверил, не хмурьтесь), что я решил сам отправиться к ее милости и заставил ее опровергнуть клевету. Что вы об этом думаете?

– Вы действительно обратились к леди Фанни? – воскликнула Эмма. – Могу я спросить, кто дал вам право вмешиваться в мои дела?

– Этим правом, мисс Уотсон, обладает каждый мужчина, желающий защитить беспомощную оболганную женщину. Мисс Карр оклеветала вас в моем присутствии перед моей сестрой. Она сослалась на свою кузину леди Фанни как на источник сведений. Я же вынудил леди Олстон раскрыть ее источники и, выйдя на презренную завистницу мисс Дженкинс, заставил эту особу взять свои слова назад и опровергнуть все наветы, возведенные ею на девушку, репутацию коей я всегда считал безупречной. Вы и теперь сердиты на меня, мисс Уотсон? – Последние слова лорда Осборна прозвучали тише, он сник и сделался похож на себя прежнего.

– Я не могу пока ответить, чту чувствую, – нерешительно пробормотала Эмма. – Скажите, что говорит обо мне леди Фанни сейчас?

– Она уверена, что была введена в заблуждение гнусными клеветниками, и хочет, чтобы я, используя свое влияние, убедил вас возобновить переговоры.

– А вы обещали исполнить ее желание, потому и рассказали мне все это? – В голосе девушки послышались шутливые нотки, ободрившие влюбленного пэра.

– Так вы на меня не сердитесь? – спросил он.

– Пожалуй, нет. Отчасти это зависит от ваших мотивов, но в целом я склонна вас простить.

– Тысяча благодарностей! Но если вы все же прощаете меня, дайте мне вашу руку!

Эмма протянула к нему один пальчик, с улыбкой заметив, что вся рука сразу – это слишком много, но юноша не слушал. Он схватил ее руку, крепко стиснул и поднес к своим губам, прежде чем мисс Уотсон смогла вызволить ее из неожиданного плена. Затем, собрав все свое мужество и сделавшись говорливым под влиянием чувств, заставляющих многих красноречивых людей умолкнуть, лорд Осборн добавил:

– Именно ради вашей руки, ради того, чтобы заслужить право на нее, я отправился в путь, встречался с незнакомыми людьми, спорил с ними и уговаривал их. Я не мог допустить, чтобы ваше доброе имя было запятнано, ведь я очень люблю вас! Дорогая Эмма, вы так добры и великодушны, неужто вы не полюбите меня?

– Лорд Осборн, – с величайшей серьезностью отозвалась девушка, – умоляю, замолчите! В моем и вашем положении подобные разговоры неуместны. Я признаю, что обязана вам за содействие, так не уничтожайте же моей благодарности словами, которые не должны прозвучать. Пустите меня!

Но молодой пэр встал перед ней и помешал уйти, тихим, глубоким голосом сказав:

– Вы, должно быть, неправильно меня поняли, мисс Уотсон, иначе не говорили бы так. Разве у меня нет такого же, как у всякого другого человека, права любить то, что прекрасно и совершенно? Если сам я невзрачен и неуклюж, разве моя любовь оскорбительна? А вы – разве вы не заслуживаете того, чтобы вас любил, обожал, боготворил любой мужчина, который окажется рядом с вами? Разве в вас нет всего того, что мне нужно, того, что могло бы украсить гораздо более высокий титул и гораздо более значительное состояние, чем мои? И если у меня их нет, разве я не вправе восхищаться вашими достоинствами, разве не могу предложить свою пэрскую корону той, которой она так подойдет? Корона ваша, если только вы согласитесь принять ее вместе с моей рукой, состоянием, титулом и всем, чем я владею. Дайте же ответ!

Но не успела Эмма вернуть себе дар речи или хотя бы собраться с мыслями, как вопль, донесшийся из бальной залы, заставил их обоих вздрогнуть. Музыка тотчас смолкла, и на мгновение воцарилась тишина, показавшаяся жуткой в сравнении с прежним гомоном. Затем раздался гул, похожий на сто шепотов, слившихся в один, беспрестанно нараставший.

Эмма, содрогнувшаяся от крика, теперь стояла неподвижно, прерывисто дыша и ощущая бешеное биение сердца.

– В чем дело? – воскликнул лорд Осборн. – Пойду посмотрю, а вы присядьте и не волнуйтесь.

Эмме действительно пришлось сесть, поскольку ноги не держали ее. Но не успел молодой пэр сделать и нескольких шагов, как столкнулся с сэром Уильямом.

– Ради бога, Осборн, идите и заставьте всех этих людей разойтись! У вашей сестры припадок, мне тоже почти дурно от ужаса.

– Что вообще происходит? – воскликнул тот, пораженный перепуганным тоном и бледным видом зятя.

– Из Уэльса пришло сообщение о гибели Говарда, – промолвил сэр Уильям. – Он разбился насмерть, упав в горах с лошади. А Роза случайно услышала новость и, боюсь…

– Погиб… Говард мертв… Боже мой! – Лорд Осборн безотчетно оглянулся туда, где сидела Эмма, но сэр Уильям нетерпеливо схватил его за руку и потащил прочь, не заметив мисс Уотсон.

Она осталась наедине со своими чувствами и впоследствии не могла вспомнить, как провела следующие полчаса. Несчастная была не способна ни думать, ни шевелиться. Чувства ее притупились, в ушах звенел неясный шум; за стеной слышались приглушенные голоса, торопливые шаги, скрип колес, после чего все снова стихло. Эмма не могла вычислить, сколько времени просидела на скамье, пораженная ужасом, застывшая. Одна лишь мысль билась в мозгу несчастной: он умер. И как внезапно, как страшно! Немыслимо! И все же, очевидно, это правда. Эмма содрогнулась, после чего, кажется, вновь стала нечувствительной ко всему и уже не замечала ни веселых огоньков, ни ярких цветов, которые как будто насмехались над нею, когда она взглядывала на них.

Когда она почти очнулась, но была еще не в силах шелохнуться, до нее донесся голос сэра Уильяма, вопрошающий:

– Где Эмма, Осборн, вы ее не видали? В бальной зале ее нет.

– Она была со мной здесь, в оранжерее, – ответил его спутник.

– Боже мой, тогда она, должно быть, все слышала! – воскликнул сэр Уильям. Тут он заметил Эммино белое платье и с тревогой в глазах устремился к ней.

Бескровные щеки и потрясенный вид девушки сразу давали понять, что она знает о происшедшем. Однако Эмма, сделав над собой неимоверное усилие, чтобы справиться с чувствами, которые почти душили ее, попыталась встать и подойти к сэру Уильяму. У нее едва хватало сил, так сильно она дрожала, но все же эти старания пошли ей на пользу. Баронет с сочувствием посмотрел на нее, не промолвив ни слова, положил ее руку себе на локоть и повел прочь. Лорд Осборн последовал за ними; на лице у него его запечатлелось глубокое смятение, а во всей фигуре сквозило неописуемое уныние.

– Могу ли я быть чем‑нибудь полезна леди Гордон? – пролепетала Эмма, медленно и с трудом выговаривая каждое слово пересохшими, дрожащими губами.

– Роза немного успокоилась и легла в постель, – ответил сэр Уильям. – Позвольте порекомендовать вам сделать то же самое. Не верится, что вы так долго оставались безо всякой помощи. У вас совершенно измученный вид.

Эмма охотно последовала совету и попыталась забыться сном, но тщетно. Как только она закрывала глаза, ее одолевали страшные видения; в конце концов она встала и распахнула окно, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Луна, еще висевшая высоко в небе, начала бледнеть, и на востоке забрезжил свет. В почти неподвижном воздухе лишь иногда ощущалось легкое дыхание ветра. Время от времени с ближайших деревьев доносился щебет ранних птиц, однако шумливые обитатели находящегося неподалеку от замка грачовника еще молчали. В глубокой предрассветной тишине ухо отчетливо различало рев оленя в парке, отдаленное мычание коров, журчание ручья в долине. Все казалось таким прекрасным, спокойным и счастливым. Неужто за красотой всегда таятся горе, разочарование и муки? Как весело начался минувший день и как печально закончился! Вот они, суетные мирские удовольствия. Так и должно быть, ничего не поделаешь. Счастье навсегда покинуло Эмму. Она никогда уже не встретится с возлюбленным. Перед ней простиралось тихое, унылое будущее, не скрашиваемое ни любовью, ни семьей, ни надеждой. Она навсегда лишилась чувства, погибшего в первую же весну юности, и, если ей удастся выучиться смирению, это большее, на что она может рассчитывать.

Эмма разрыдалась, вернулась в постель и плакала до тех пор, пока не уснула, назавтра же пробудилась очень поздно. Разумеется, спустившись к друзьям, она выглядела ужасно бледной и очень несчастной. Остро сознавая это, девушка страстно желала остаться у себя, но боялась, что это может вызвать еще больше подозрений, чем ее бескровные щеки.

Войдя в гостиную, Эмма с облегчением обнаружила там лишь сэра Уильяма. Лорд Осборн уже позавтракал и ушел. Баронет был печален и угрюм, но на ее расспросы ответил, что жене лучше, однако она еще не настолько оправилась, чтобы выйти из своей комнаты. Он с сочувствием оглядел Эмму и заметил:

– Вы тоже страдаете из-за вчерашних событий. Неудивительно, ведь, когда этот удар обрушился на вас, вы были слишком взбудоражены и утомлены.

Губы у нее задрожали, и она не смогла ответить.

– Мисс Уотсон, – добавил сэр Уильям, – цыганка, вероятно, узнала о происшествии еще до встречи с нами. Должно быть, она намекала именно на это несчастье.

Эмма, сделав над собой усилие, смогла выговорить:

– Конечно. – Затем, после паузы, отважилась спросить: – Откуда вы получили сведения?

Судя по всему, их сообщил один из гостей: то ли его кузен, то ли брат, то ли кто‑то из друзей, только что вернувшийся из Уэльса, узнал о происшествии перед самым отъездом из Денбишира. Этот джентльмен случайно упомянул о гибели мистера Говарда в присутствии леди Гордон. Из-за усталости, возбуждения и духоты в бальной зале Роза в тот момент пребывала в нервном, раздраженном состоянии, и с ней случилась сильнейшая истерика. Бал остановили, а самой леди Гордон пришлось покинуть гостей.

– И, боюсь, мое внезапное появление со страшной вестью ошеломило и вас, мисс Уотсон, – покаянно добавил сэр Уильям. – Столкнувшись с Осборном, я понятия не имел о вашем присутствии и был уверен, что обращаюсь к человеку с крепкими нервами.

– Но даже лорд Осборн должен был испытать немалое потрясение, – отметила Эмма.

– О да, он потрясен, хотя не в его правилах поддаваться чувствам. Никто из знавших Говарда не мог не испытать того же. Какое неожиданное горе! Всего несколько дней назад, покидая нас, он был жив-здоров. Что должна чувствовать его несчастная сестра?!

Сэр Уильям смолк, ибо Эмма отошла к окну, чтобы скрыть слезы и подавить рыдания. Появление мисс Карр, по обыкновению разряженной и благодушной, немало способствовало тому, чтобы Эмма взяла себя в руки, но совершенно вывело из себя сэра Уильяма. Он немедленно покинул гостиную. Мисс Карр подошла к Эмме.

– Какое гнетущее настроение, кажется, царит тут нынче. Не понимаю, почему смерть этого человека (если предположить, что он действительно погиб) до такой степени всех удручила. Дело было в сотнях миль отсюда – и нате вам: Роза в постели, сэр Уильям и лорд Осборн не показываются. Какая досада, не правда ли?

– Полагаю, леди Гордон скоро оправится, – отвечала Эмма, – однако я не удивлена, что она занедужила, учитывая обстоятельства – жару, усталость и вчерашние треволнения.

– Вы уже завтракали, мисс Уотсон? – спросила Фанни.

Та помотала головой.

– Тогда идемте завтракать со мной. – И Фанни взяла Эмму под руку. – Полагаю, незачем голодать. Пусть смерть мистера Говарда и потрясла меня, однако, признаюсь, аппетита не лишила.

Эмма подумала, что проще всего согласиться, и барышни отправились на завтрак. Войдя в столовую, которая была в их полном распоряжении, они обнаружили, что письма, прибывшие с утренней почтой, вероятно из-за царившего в доме смятения, остались лежать на столе, никем не замеченные. Мисс Карр немедленно принялась просматривать их и немного погодя сообщила:

– Вот два-три послания для вас, мисс Уотсон. Странно, что для меня ничего нет!

Эмма взяла письма и изучила адреса, чтобы решить, стоит ли вскрывать их прямо тут. Одно послание было от мисс Бридж, другое от Элизабет, и, рассудив, что чтение позволит ей не слушать болтовню мисс Карр, девушка распечатала второе.

Там содержался подробный отчет о визите лорда Осборна и множество намеков на цель и мотивы его поездки, которые внезапно напомнили Эмме о том, что к этой минуте успело совершенно выветриться из ее памяти: хозяин замка сделал ей предложение и пока не получил ответа. Ей показалось, что сурово и жестоко держать бедного влюбленного в тревожном ожидании, которое неизбежно должно закончиться разочарованием, ибо Эмма ни секунды не сомневалась в своем ответе. Она ни при каких обстоятельствах не станет его женой и не сумеет убедить себя, что он ей по душе. Однако размышления о любви благородного пэра и собственных намерениях по отношению к нему заставили девушку задуматься о ближайшем будущем. Покинет ли замок лорд Осборн, придется ли уехать ей самой, или она, как и прежде, будет жить с ним под одной крышей, не испытывая никакого стеснения? Пожалуй, весьма неприятно ежедневно встречаться с отвергнутым женихом, если только он не окажется намного великодушнее остальных представителей своего пола, ведь для мужчины, судя по всему, нет оскорбления страшнее и раны тяжелее, чем присутствие женщины, которая не оценила его по достоинству и отвергла предложение руки и сердца. Это настолько непростительная обида, что мало сыщется мужчин, которые признаются, что встречались с подобным отказом, а если и признаются, то в хорошо известных выражениях «Лэрда Кокпена»[34].

В конце концов Эмма рассудила, что уязвленное самолюбие лорда Осборна ничем ей не грозит: как только он узнает о ее непоколебимом решении, то наверняка немедленно уедет, чтобы лелеять свою досаду где‑нибудь в другом месте.

Поразмыслив над этим некоторое время, она взяла остальные письма и встала, намереваясь удалиться. Случайно взглянув на марку и адрес на третьем письме, только что замеченном ею, девушка содрогнулась, осознав, что оно из Северного Уэльса – и, если чувства ее не обманывали, написано рукой мистера Говарда!

Открытие это почти полностью лишило Эмму выдержки, и немногих остатков мужества хватило только на то, чтобы сдержать возглас, готовый сорваться с губ несчастной. Поддавшись порыву, побудившему ее искать уединения и свежего воздуха, она бросилась на террасу и спустилась по ступеням в цветник леди Гордон. Там, укрывшись под раскидистым лавром, Эмма попыталась перевести дух и взять себя в руки, чтобы прочитать послание. С бьющимся сердцем и полными слез глазами она дрожащими пальцами сломала печать, торопливо взглянула на дату и подпись, уронила листок на колени, уткнулась лицом в ладони и безутешно разрыдалась.

Неужели рука, написавшая эти строки, никогда больше не дотронется до ее руки? Неужели сердце, продиктовавшее их, навек перестало биться? Он так долго откладывал свое признание, что Эммины слова любви уже никогда не коснутся его слуха! О, почему, почему так случилось? Зачем он подавлял свои чувства? Зачем покинул ее? Зачем так мучил?

Эмма снова схватила письмо, покрыла его поцелуями, а затем попыталась прочесть сквозь слезы. Там содержалось краткое и простое признание в любви и предложение руки и сердца: если мисс Уотсон согласится стать женой бедняка, мистер Говард приложит все усилия, чтобы сделать ее счастливой.

Но теперь было уже слишком поздно. Судя по дате, письмо отправили без малого две недели назад, и только медлительность почты помешала мистеру Говарду получить ответ. А он, вероятно, винил Эмму в молчании и горделивом презрении – и, быть может, со свойственной любви смеси зоркости и слепоты ревновал возлюбленную к лорду Осборну и опасался, что она поддалась влиянию и сделала выбор в пользу его милости. Молодой человек мог объяснить этим Эммино молчание и погиб, осуждая ее за кокетство, холодность и честолюбие. Если бы только она могла рассказать ему о своих чувствах! Но он никогда уже о них не узнает.

И Эмма с легким сердцем дала волю слезам, которые теперь не видела причин сдерживать. Можно не бояться суровых отповедей и осуждения своих чувств: она имеет право горевать, поскольку лишилась того, кто любил ее и кому она отвечала взаимностью, – посмеют ли отныне винить несчастную за бледные щеки и заплаканные глаза?

Эмма не смогла бы облечь свои неясные соображения в слова, однако в глубине души твердо знала, что так и есть, лишь этим утешаясь в скорби.

Много раз перечитав письмо, взвесив и тщательно обдумав каждое слово, разгадав причины выбора каждого выражения, отыскав в каждом изгибе и росчерке пера тревогу и любовь и даже внимательно изучив адрес, девушка аккуратно сложила листок и положила его у сердца, где ему предназначено было остаться навек. Ведь чувство, которое Эмма питала к автору послания, никогда не угаснет. Она не сможет полюбить другого и не услышит нового предложения руки и сердца. Ее участь предрешена, и пожизненное безбрачие – отнюдь не чрезмерная дань памяти того, кого она так нежно любила, но, увы, так скоро потеряла.