Званый вечер, на который пригласили сестер, ожидался нескоро. До наступления желанной даты, которая сулила столько радости, оставалось еще целых десять дней. Благополучие семьи Уотсонов претерпевало изменения, сравнимые разве что с приливами и отливами, однако на незыблемое постоянство этих колебаний в данном случае рассчитывать не приходилось. Когда Маргарет размышляла о предстоящих удовольствиях, она была более-менее счастлива, но даже возня с нарядом и мелкие затруднения при выборе украшений и обуви могли вывести ее из равновесия и лишить душевного покоя. И все же это и близко не могло сравниться с той желчной раздражительностью, которая проявлялась в характере средней из сестер, когда она вспоминала о величайшем оскорблении, нанесенном ей мисс Осборн, которая не причислила ее к своим подругам и не пригласила погостить в замке подольше.

Однако за три дня до долгожданного утра произошло неожиданное событие, приведшее всю семью в смятение. Как раз в тот момент, когда две старшие сестры собирались в город, чтобы узнать, скоро ли наконец будут готовы их новые капоры, их напугало внезапное появление почтовой кареты. Эмма, как обычно, сидевшая с отцом, тоже услышала скрип колес по гравию и, разумеется, решила, что от дома отъезжает старая коляска Уотсонов, увозящая сестер, но в следующую минуту ее поразил донесшийся снизу оглушительный шум. Громкий смех и оживленные возгласы, почти что вопли, убедили Эмму в том, что происходящее, какова бы ни была его причина, не связано с трагическими известиями, а потому в ней пробудилось любопытство, однако девушка боялась шевельнуться, ибо отец задремал. Вдруг чей‑то особенно пронзительный крик пробудил мистера Уотсона, тот вздрогнул и воскликнул:

– Из-за чего всполошились эти дурочки? Эмма, поди утихомирь их.

Дочь отправилась исполнять приказ. Дойдя до поворота лестницы, она на миг остановилась, чтобы посмотреть, кто приехал, – и услыхала собственное имя.

– Эмма дома, – говорила Маргарет, – а поскольку мне очень нужно уехать, ты можешь пока остаться с ней, Пен.

– Прекрасно, мне все равно, – ответила незнакомка – судя по всему, последняя сестра Эммы, с которой та еще не познакомилась. – Очень не хочется держать тебя взаперти. – С этими словами она опять повернулась к распахнутой двери экипажа: – Эй, кучер, бери вон тот сундук и будь молодчиной, да смотри не переверни его, приятель, иначе, клянусь, шестипенсовика не получишь, ясно?

Кучер, ухмыляясь, стал стаскивать сундук, а Пенелопа Уотсон принялась размахивать зонтиком, словно намереваясь подкрепить угрозу ударами. Впрочем, довольная заботливым обращением с ее имуществом, она все же заплатила вознице и отпустила восвояси, после чего повернулась к сестрам и воскликнула:

– Вы тоже убирайтесь, и побыстрее! Мои капор, платье и все остальное в этом сундуке, и вы увидите их только на мне, иначе попытаетесь скопировать фасон.

– Как дурно с твоей стороны таиться! – возмутилась Маргарет.

– Совсем наоборот. То, что к лицу мне, никогда не подойдет другим, поэтому я лишь не позволяю тебе выставить себя на посмешище. Где Эмма? Я хочу ее видеть.

– Я тут, – проговорила Эмма робко, потому что громкий голос Пенелопы лишил ее мужества.

– «Я тут»! – передразнила ее Пенелопа, приближаясь. – И как же поживает наша маленькая герцогиня, скажите на милость? Почему ты так долго не приезжала, чтобы познакомиться со своей новообретенной сестрицей? Тебе следовало бы поучиться родственной привязанности у Маргарет.

Эмма, не зная, что ответить на эти нападки, с огорчением покосилась на Элизабет.

– Не обращай на Пенелопу внимания, – ответила на ее взгляд мисс Уотсон, – она всегда болтает что заблагорассудится. Что ж, Маргарет уже ждет в коляске, так что мне пора. Эмма, ты не проводишь Пен к отцу? – И с этими словами Элизабет поспешила к экипажу.

Пенелопа повернулась к оставшейся сестре и оглядела ее с головы до ног.

– Ну, полагаю, мне и правда лучше сперва доложиться батюшке, а уж потом можно будет заняться своими делами. Честное слово, Эмма, ты просто красотка. Рада, что у тебя темные волосы и глаза. Терпеть не могу светлолицых, а все из-за Маргарет, которая без конца носится со своей белой кожей. Вот и я, сэр! – провозгласила она, входя в комнату отца. – Приехала пробудить всех вас от спячки. Старый дом выглядит так, будто дремлет с самого моего отъезда, и на окне та же муха! Как поживаете, голубчик?

– Очень плохо, а все из-за проклятого шума, который ты учинила в прихожей. Вы так разгалделись, что я было подумал, не притащила ли ты за собой целый выводок ребятишек. Какая блажь обуяла тебя на сей раз, Пенелопа?

– О, я вернулась по двум причинам: во‑первых, чтобы поехать на бал в замке Осборн, а о второй причине вы узнаете после.

– Знаю, ты вечно в разъездах и всегда стремишься поставить на своем.

– Как и все прочие. Но, в отличие от меня, не каждый знает, как этого добиться. Однако я вижу, что мешаю вам. Пойду-ка распакую свои пожитки, а Эмма меня проводит.

Девушка безотчетно повиновалась, хотя общество сестры не доставляло ей удовольствия. Голос, облик и манеры Пенелопы показались ей столь отталкивающими, что она испытывала неодолимое желание держаться от нее подальше. Пенелопа прошла в гостиную, поворошила угли в камине, придвинула стул поближе к очагу, поставила ноги на решетку и, внезапно повернувшись к Эмме, сказала:

– Итак, наша поездка на бал в замок – твоих рук дело. И впрямь нечто новенькое. Маргарет писала мне, будто вы с мисс Осборн теперь задушевные подруги, это правда?

Эмма зарделась, но не нашлась с ответом.

– Какой у тебя испуганный вид, Эмма, – с досадой бросила сестра. – Можно подумать, ты этого стыдишься. По-моему, весьма умно с твоей стороны подружиться с мисс Осборн и очаровать ее братца. Я уважаю девиц, которые умеют добиваться своего, извлекая из обстоятельств наибольшую выгоду. Что за птица этот лорд Осборн?

– Самый обычный, ничем не примечательный джентльмен, – пожала плечами Эмма.

– Как будто я не знаю! – фыркнула Пенелопа. – Я видела его милость сотни раз, дитя мое, едва ли не до твоего рождения. Мне интересно, приятный ли он человек, много ли вздора болтает, умеет ли расположить к себе.

– Вероятно, это зависит от вкуса, – ответила Эмма. – А что до его болтовни, то даже порядочного вздора от него не услышишь.

– Надо полагать, тебе известно, что такое порядочный вздор, Эмма? Что ж, сдается мне, не такая уж ты и противная.

– Надеюсь, что нет. – Эмма попыталась улыбнуться.

– Я-то боялась, что дядюшка сделал из тебя методистку – а мне такое не по нраву. У этих дряхлых докторов богословия порой бывают странные понятия.

– Пенелопа, я прошу тебя впредь упоминать о покойном дядюшке с должным почтением, – горячо потребовала Эмма.

Пенелопа, явно удивленная отповедью, на минуту замолчала, а затем стала подробно расспрашивать Эмму о качестве, цене и материале платья, выбранного той для предстоящего званого вечера.

– Надеюсь, Маргарет умрет от зависти, когда увидит наряд из настоящего индийского муслина, который я собираюсь надеть, – заметила Пенелопа с нескрываемым удовлетворением в голосе. – Не стану рассказывать тебе, как я его заполучила: еще несколько дней это останется в тайне. Маргарет ужасно завистлива, верно?

Эмма была поражена.

– О, понятно! – расхохоталась Пенелопа. – Ты слишком хорошая, чтобы перемывать косточки сестре: настоящая мисс Доброта или мисс Кротость из нравоучительной книжки для девочек. Но если ты, как старая клуша, стараешься взвешивать любое слово, прежде чем произнести его, то меня это не устраивает. Я всегда говорю напрямик, невзирая на лица.

Впрочем, поскольку Эмма этого правила не придерживалась, она промолчала, и на сей раз сестры не поругались.

– Как Маргарет ладит с Томом Мазгроувом? – продолжала Пенелопа. – Кстати, ты с ним уже знакома?

– Немного, – ответила Эмма.

– Он тебе нравится? Какого ты о нем мнения? Как по-твоему, он влюблен в Маргарет? – затараторила Пенелопа.

– Нет, – решительно сказала Эмма, отвечая только на последний вопрос.

– Я тоже так думаю. Том очарован ею не больше, чем прочими окрестными девицами, включая меня. Но с ним бывает очень весело, когда он в настроении. Эмма, ты умеешь хранить тайны?

– Надеюсь, что умею, когда есть нужда, однако предпочитаю не знать ничьих секретов.

– Что за нелепость! Да ведь не найдешь лучшего развлечения, чем иметь в запасе хорошую тайну! Я бы посвятила тебя в один секрет, если пообещаешь не выдавать его.

– Буду счастлива услышать все, что ты захочешь мне рассказать, и надеюсь, что ты не потребуешь от меня ничего недостойного.

– Недостойного? Ах ты, маленькая святоша, всюду тебе мерещится нечто недостойное! Речь о моих личных делах, и что недостойного в том, что я хочу поделиться с тобой? Если постоянно подозревать окружающих в недостойных замыслах, не легче ли вообще отказаться от разговоров друг с другом?

Эмма, не найдясь с ответом, промолчала, и после короткой паузы Пенелопа продолжила:

– Единственная причина, почему я прошу тебя сохранить тайну, заключается в том, что я хочу позднее поразить новостью всех остальных. Обещай, что не проговоришься!

– Тебе лучше не делиться со мной, Пенелопа, иначе твой секрет окажется под угрозой, – мягко заметила Эмма. – Если уж ты, заинтересованная в сохранении тайны, не можешь удержаться, чтобы не выдать ее, стоит ли ожидать, что я сумею устоять перед искушением?

– Ты очень ошибаешься, – заявила Пенелопа, сердито вскидывая голову, – если воображаешь, будто я не умею держать язык за зубами. Уверяю тебя, когда необходимо, я так же немногословна, как и ты, хотя, в отличие от тебя, не задираю нос перед родными и не строю из себя добродетельную чистоплюйку.

Эмма видела, что рассердила сестру, и, прекрасно понимая причину, все же попыталась извиниться за невольно нанесенную обиду. Впрочем, безуспешно: Пенелопу было не успокоить.

– Осмелюсь сказать, сестрица, что зря ты так заносишься и важничаешь! Я собиралась доверить тебе свою тайну в знак уважения, но коли не желаешь ее слышать, то и не надо. Сдается мне, Маргарет проявит больше интереса к моим делам. Однажды я все ей расскажу.

С этими словами Пенелопа встала и вышла из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью.

В течение трех последующих дней она пользовалась любой возможностью, чтобы в присутствии Эммы выказать исключительное доверие к Маргарет. Две сестры то и дело перекидывались через стол клочками бумаги с таинственными письменами и непонятными значками, шептались по углам и переговаривались жестами, делали намеки, заставлявшие Маргарет трястись от смеха, но совершенно не веселившие непосвященных; словом, употребляли любые средства, дабы возбудить любопытство, призванное польстить самомнению Пен. Элизабет и Эмма переносили испытание с беспримерным героизмом, ибо в душе были твердо убеждены, что тайна, которой всеми силами пытаются придать значимость, едва ли стоит того, чтобы в нее проникать, да к тому же скоро в любом случае сделается достоянием гласности.

Вот в каком состоянии находились дела, когда наступил заветный день, успевший породить в умах четырех сестер столь напряженные размышления и ожидания. Эмма осталась вполне довольна своим туалетом: она надеялась, что не попадет в число самых неказистых или безвкусно одетых гостей, и, разумеется, уложила волосы таким образом, чтобы вызвать восхищение мистера Говарда, ибо имела все основания полагать, что подобные прически в его вкусе.

Сестры своевременно прибыли в замок, вместилище стольких чаяний, и, по мере сил приведя в порядок платья, немилосердно измятые в поездке, были торжественно препровождены по величественной лестнице в парадные залы.

Стоило понаблюдать за выражением лица Маргарет, когда та впервые увидала богатую мебель и прочие приметы достатка, окружившие ее в замке. Самыми очевидными из обуявших бедняжку чувств были гнетущее ощущение собственной незначительности и убежденность в том, что среди такого богатства, красоты и роскоши ее тщательно продуманный наряд останется незамеченным. Она не могла смириться с мыслью, что окажется всего лишь одним из множества мелких мазков, единственное назначение которых – создавать живую и цельную картину празднества. Раньше Маргарет тешила себя мыслью, что будет выделяться на фоне прочих, а ее наряд – самый изящный из всех, когда‑либо ею надетых, – превзойдет платья других гостей, но теперь внезапно поняла, что жестоко ошибалась. Ее со всех сторон окружали веселые компании в гораздо более дорогих одеяниях, перед глазами сверкали драгоценности, шуршали и развевались кружева и индийские шали, бархат и парча. Как бы ни был хорош нынешний наряд в сравнении с обычными ее платьями, многие из дам легко затмевали Маргарет в элегантности, что нанесло ее тщеславию жестокую обиду.

Везде царила радостная суета: со всех сторон Маргарет и ее сестер, увлекаемых потоком гостей в парадные гостиные, окружали возбужденный шепот, смешки, роскошные одеяния и флирт. Девушки почти никого не знали в лицо, и посреди этого многолюдья им не с кем было даже перемолвиться словом; кое-кто окидывал их пристальным взором, иные подносили к глазам лорнет или поджимали губы, видя четырех сестер без сопровождения. Но так вели себя дамы; мужчины же, заметив четырех незнакомок, вновь оборачивались, чтобы взглянуть еще раз, ибо все мисс Уотсон были хороши собой, а красота Эммы не могла не привлечь внимания. Но Маргарет и Пенелопа не довольствовались взглядами: обе желали быть по-настоящему замеченными, завидовали каждой даме, сопровождаемой мужчиной или удостоившейся обращения оного, и чувствовали себя несправедливо обойденными.

Миновав вместе с толпой несколько парадных залов, сестры очутились у входа в музыкальный салон, где наконец встретили мисс Осборн и ее мать. Последняя кивнула им и тотчас отвернулась к кому‑то другому; первая же прервала беседу с окружавшими ее молодыми людьми, протянула руку Элизабет и ее младшей сестре и сообщила, что несказанно рада их видеть, после чего адресовала несколько любезностей двум другим сестрам, представленным ей старшей мисс Уотсон. Элизабет и Эмма были довольны оказанным приемом и выразили желание найти тихий уголок, откуда можно будет наблюдать за обществом, получая, таким образом, ту долю удовольствия, на которую, по их мнению, имели право рассчитывать. Но уговорить на это остальных оказалось не так‑то легко. Маргарет и Пенелопа хотели держаться поближе к мисс Осборн, надеясь, что их вновь заметят, и обе заявили, что не желают прятаться по углам, где их никто не увидит. Чтобы их сердитый шепот не привлек постороннего внимания, Элизабет и Эмме пришлось подчиниться, хотя обе стеснялись расхаживать по залам без дуэньи или сопровождающего их джентльмена. Однако торчать рядом с мисс Осборн тоже было неловко, иначе чрезмерно увеличившаяся свита могла вызвать у молодой аристократки неудовольствие.

В очередной раз проходя по одной из гостиных, девушки впервые приметили знакомого. Это был сопровождавший стайку разряженных дам Том Мазгроув, который либо не узнал, либо не захотел узнать сестер Уотсон. Однако ни Пен, ни Маргарет не желали оставаться незамеченными, и поскольку последней не удалось поймать его взгляд, первая потянула его за локоть, чтобы он обратил на них внимание. Эмма, пристыженная развязными манерами Пенелопы, покраснела.

Том уже не мог делать вид, будто не замечает сестер, однако лишь небрежно кивнул им и снова хотел отвернуться к своим спутницам, но Пенелопа и Маргарет ему не позволили.

– Вот это да, Том! – воскликнула старшая из сестер. – Мы не виделись целую вечность, а у вас, кажется, не нашлось ни словечка для старого друга!

Пока Пенелопа произносила эту фразу, спутницы Тома двинулись прочь, и, едва они отошли на достаточное расстояние, мистер Мазгроув, убедившись, что его не услышат, отрывисто ответил:

– Я очень признателен вам за внимание, мисс Пенелопа, и безмерно рад вас видеть, однако в данный момент я очень занят, ибо сопровождаю дочерей сэра Энтони Барнарда. Прошу меня извинить. Ваш покорный слуга, мисс Маргарет! – И с этими словами он поспешил прочь.

– Какая досада! – пробормотала Пенелопа. – Сдается мне, после моего отъезда мистер Мазгроув сделался настоящим невежей.

– Жаль, что наш отец не баронет и не лорд, – вздохнула Маргарет, – тогда мы не были бы безразличны Тому.

– Зато мне был бы безразличен он сам, – горячо возразила Элизабет. – Кто станет ценить знаки внимания, зависящие от подобных условий?

Сестры остановились, точно не зная, куда податься, как вдруг голос, раздавшийся над ухом Эммы, заставил ее вздрогнуть и затрепетать. Рядом очутился тот, на ком были сосредоточены все ее помыслы, тот, в чьем присутствии она всегда чувствовала себя непринужденно, – словом, это был мистер Говард собственной персоной.

Эмму тронули его участливые расспросы о том, видела ли она леди Осборн и довольна ли праздником, но подлинную радость ей доставило предложение мистера Говарда присоединиться к его сестре, которая ожидала их в музыкальном салоне. Она тотчас избавилась от мучившей ее неловкости: наконец‑то нашлись люди, которые будут разговаривать с ней и в обществе которых она почувствует себя свободно и непринужденно.

Миссис Уиллис, как всегда, была мила и учтива: она сердечно поприветствовала двух незнакомых ей прежде мисс Уотсон и сразу предложила быть дуэньей сестер на балу. На это не смогла возразить даже Маргарет, Эмма же, рядом с которой неотлучно находился мистер Говард, была по-настоящему счастлива. Впрочем, этому счастью скоро был положен конец: не прошло и пяти минут, как Эмма заметила лорнет леди Осборн, направленный в их сторону, а через мгновение стоявший рядом с ее милостью молодой человек, к которому та, очевидно, обратилась с указаниями, подошел к ним и сказал:

– Говард, вас ждут. Ее милости необходимы ваши помощь и присутствие, но прежде прошу позволения занять ваше место, когда вы уйдете.

С явной неохотой – что послужило Эмме единственным утешением – мистер Говард поднялся и, обращаясь к ней, произнес:

– Поскольку я вынужден вас покинуть, позвольте представить моего друга, сэра Уильяма Гордона. Но помните, Гордон, – добавил он со смехом, – я ожидаю, что по моем возвращении местоблюститель тотчас сложит с себя полномочия.

– Не слишком‑то на это рассчитывайте! – парировал баронет, чье веселое, живое лицо, несомненно, расположило бы к нему Эмму, не отошли он прочь мистера Говарда.

Невзирая на непринужденную болтовню нового знакомого, Эмма не сводила глаз с только что покинувшего ее джентльмена. Она заметила, что леди Осборн, перекинувшись с ним парой слов, отправила его с поручением к нескольким молодым дамам в другой конец салона, а затем, после довольно‑таки продолжительной суеты с пересаживанием, ее милости удалось устроить мистера Говарда в уголке рядом с собой. Дальнейшие наблюдения представлялись бесполезными: похоже, у мистера Говарда не осталось ни малейшей надежды на освобождение. Опасаясь, как бы ее взгляды не привлекли внимания и не выдали тайных чувств, Эмма постаралась сосредоточиться на том, что происходило непосредственно вокруг нее. Концерт еще не начался, и баронет с усердием и охотой развлекал свою соседку беседой.

– Вы часто бываете в замке? – спросил он немного погодя. – Не припомню, чтобы видел вас здесь: полагаю, я непременно обратил бы внимание на ваше лицо, если бы мы встречались раньше.

Эмма сообщила, что она сравнительно недавно в здешних местах и нечасто бывает в замке Осборн.

– В таком случае вы, вероятно, мало осведомлены о семейной политике. Знакомы вам позиции здешних партий?

– Увы, я совершенно несведуща по этой части: ничего не знаю и почти совсем не любопытствую.

– Не может такого быть! Все женщины в той или иной мере любопытны. Вам, конечно же, хочется заглянуть за кулисы?

– Ничуть.

– Но это необходимо, иначе вы опять нарушите правила.

– Опять? – слегка встревожилась Эмма. – Разве я уже их нарушала?

– Конечно, – с шутливой суровостью ответил сэр Уильям, – разве вы не повинны в том, что задержали мистера Говарда, когда он срочно потребовался ее милости?

– Вовсе нет! Он ушел сразу же, как только леди Осборн за ним послала, – покраснев, возразила Эмма.

– Ее милость могла бы и не утруждать себя приказаниями: Говарду следовало самому почуять, что в нем нуждаются, и поспешить к ней.

– Вы несправедливы! Мистер Говард не принадлежит к высшей знати, а следовательно, не способен верно оценить подобное положение; к тому же он свободный человек и, безусловно, имеет право выбора.

– У Говарда, без сомнения, есть все необходимые качества: вкус, рассудительность, проницательность, здравомыслие. В некоторых отношениях к его выбору не придерешься, но если он намерен угодить ее милости, то должен выказывать восхищение зрелой красотой, а не цветущей прелестью. Однако я становлюсь все более пристрастным, поэтому умолкаю, чтобы никого не обидеть.

Эмма явно была озадачена.

– Эдвард Говард – мой близкий друг, – добавил сэр Уильям, – и я искренне желаю ему всего наилучшего. Как по-вашему, стоит ему жениться на почтенной вдове?

– Этот вопрос может решить лишь он сам, – сказала Эмма, борясь с мучительными размышлениями.

– В конце концов, не такая уж большая у них разница в возрасте: всего пятнадцать лет или около того. Когда‑нибудь наследство леди Осборн может оказаться в его распоряжении.

– Буду вам очень признательна, если вы найдете другую тему для разговора, сэр Уильям, – решительно заявила Эмма. – Не думаю, что обсуждать хозяйку дома – хороший тон.

– Тогда, быть может, поговорим о ее дочери? Вам не кажется, что она чересчур вырядилась?

– Нет. И на мой взгляд, вам лучше оставить в покое всю семью.

– Пожалуй, последую вашему совету и выберу другую тему. Но какую же? Давайте поговорим о вас. Поведайте мне по секрету о своих необычных предпочтениях, удивительных антипатиях и неугасимых дружеских привязанностях. Сколько у вас задушевных подруг, мисс Уотсон?

– Ни одной, кроме моей сестры, – весело ответила Эмма.

– Сестры? Фи! Кому придет в голову завести дружбу с сестрой! Да вы чудачка. Еще понятно, когда в любимчики выбирают брата подруги, но о собственных родичах и речи быть не может.

– Что ж, значит, я безнадежно устарела, коль скоро у меня нет друзей.

– Ну что вы! Я бы хотел, чтобы вы считали меня одним из них.

Эмма молча покачала головой.

– Уверяю вас, я очень скромен, из меня получится отличный друг, просто попробуйте!

Она ответила лишь недоверчивым взглядом.

– А вот и лорд Осборн появился в салоне! – продолжал сэр Уильям. – У него такой вид, будто он приближается к эшафоту. Посмотрите вон туда, мисс Уотсон.

– Благодарю вас, – бросила Эмма, и не подумав повернуть голову, – но я не стану усугублять смущение лорда Осборна, глазея на него.

– Смущение? Ну и фантазии! Ведь его милость – самый дерзкий человек во всей Великобритании. Как по-вашему, чем подкупила его мать, чтобы заставить появиться в музыкальном салоне?

– Теряюсь в догадках. Приятным обществом и, без сомнения, прекрасной музыкой?

– Едва ли это ему по вкусу. Лорд Осборн – один из самых неотесанных мужланов в округе. Поверьте, его грум по сравнению с владельцем замка – истый джентльмен.

– Стыдитесь говорить такие вещи о хозяине дома! Вы крадете у него репутацию, а воровство строго карается законом.

– Вы ошибаетесь: напротив, я наделяю его хоть какой‑то репутацией. А теперь взгляните-ка на его милость: он направляется к своей матушке. Спорим, что, пересекая залу, лорд Осборн отдавит не одну женскую ножку?

Эмма не сумела сдержать улыбку, однако не обернулась, так как не хотела встречаться взглядом с молодым пэром.

– Надо же, его милость обращается не к леди Осборн, а к Говарду. Интересно, о чем он толкует? Выражение лица Говарда красноречиво свидетельствует о том, что ему не нравятся речи лорда Осборна. Теперь они оба смотрят в нашу сторону. Ах, его милость направляется сюда! Как по-вашему, мисс Уотсон, он идет ко мне? Публичное внимание меня смущает, я такой застенчивый! Не покраснел ли я?

Эмма не могла заставить себя поднять взгляд, ибо понимала, что, покраснел сэр Уильям или нет, ее предательский румянец, без сомнения, не укрылся от его взора. Предположение, высказанное ее собеседником, явно было ошибочным, ибо лорд Осборн направлялся вовсе не к нему, а к Эмме, но мысль о том, что именно мистер Говард, пусть и неохотно, показал его милости, где она сидит, вкупе с лукавым тоном сэра Уильяма совершенно лишили девушку самообладания, несмотря на отчаянные усилия сохранить спокойствие.

– Значит, вы знакомы с лордом Осборном? – спросил сэр Уильям, словно этот вывод проистекал из недавних событий.

– Почему вы так решили? – смутилась Эмма.

– Вы отлично знали, что его милость не стоит вашего взгляда. Если бы вы никогда его не видели, то, несомненно, рассчитывали бы на нечто выдающееся. Следует ли мне уступить свое место лорду Осборну?

– Как вам угодно. Мне это совершенно безразлично, однако не стоит стараться ради меня.

– Какой загадочный ответ. Не знаю, как его понять, ибо, хотя мне отлично известно, что истинное мнение дам обычно противоположно их публичным высказываниям, я все еще в неведении относительно того, кого из нас вы предпочитаете в действительности.

В это мгновение наконец начался концерт, и оркестр, грянувший увертюру, заглушил все звуки, избавив Эмму от необходимости отвечать, что принесло ей немалое облегчение. Надеясь, что внимание сэра Уильяма поглощено другим объектом, она украдкой покосилась в ту сторону, где находилась леди Осборн со свитой. Ее милость величественно восседала на своем месте, а рядом стоял мистер Говард: он наклонился, чтобы с улыбкой выслушать какое‑то замечание своей покровительницы, и у Эммы мелькнула горькая мысль, что слухи об их возможном браке не так уж и беспочвенны. Ей не верилось, что мистер Говард влюблен во вдову, но он вполне мог руководствоваться честолюбием, стремлением к независимости, тщеславием или иными мотивами. Что до ее милости, та, видимо, сама давала поводы для пересудов. Еще год назад Эмма назвала бы подобные разговоры нелепыми кривотолками; однако замужество тетушки, ставшее для нее потрясением, подорвало доверие девушки и к мужчинам, и к женщинам, особенно немолодым состоятельным вдовам. Если характер мистера Говарда именно таков, как ей представлялось, корыстные соображения не оказали бы на него влияния, но ведь она могла заблуждаться на его счет, а значит, лучше не рисковать собственным благополучием, поощряя чувство, которое крепло в ее душе с самого начала их знакомства. И Эмма приняла героическое решение впредь сторониться общества мистера Говарда и сделать все возможное, чтобы вернуть себе душевное равновесие. Поэтому она положила себе больше не смотреть на него и старательно отвела глаза, попытавшись сосредоточить взгляд на оркестре и полностью отдаться музыке, отрешившись от всего прочего. Но очень скоро этому помешало внезапное появление лорда Осборна, наконец добравшегося до Эммы. Обращаясь к ней, он пожаловался:

– Я уже полчаса пытаюсь протиснуться к вам, мисс Уотсон, но из-за этих проклятых любителей музыки тут яблоку негде упасть.

Спокойный, сдержанный ответ Эммы ничем не подтверждал предположения сэра Уильяма Гордона о том, что лорд Осборн ей небезразличен. Мисс Уотсон говорила учтиво, но без малейшего упоения удовлетворенным тщеславием или признаков сердечной привязанности.

– Хорошо бы вы уступили мне место, чтобы я мог сесть, Гордон, – немного погодя заявил лорд Осборн. – Полагаю, вы уже довольно долго здесь торчите. Лучше идите полюбезничайте с мисс Карр: так вы сделаете сразу два добрых дела.

– Почему два, милорд? – полюбопытствовал сэр Уильям, не двигаясь с места.

– Займете ее и освободите место для меня.

– Благодарю вас, но, откровенно говоря, мне не по силам та задача, с которой только что успешно справились вы, ваша милость. Я не сумею преодолеть пространство залы и вынужден просить позволения остаться в этом неприметном уголке, который более всего соответствует моим скромным способностям.

– Вы гнусный себялюбец: у вас лучшее место в зале, и вам это известно!

Сэр Уильям поклонился.

– В таком случае вашей милости едва ли стоит ожидать, что я от него откажусь. Вы ведь отлично знаете, что надобно защищать свои владения.

– Я могу освободить место для вашей милости, – подала голос Маргарет, которая уже давно вытягивала вперед шею в стремлении привлечь внимание хозяина замка: она сидела за Эммой и Элизабет, рядом с миссис Уиллис.

Лорд Осборн обернулся, бросил на говорившую мимолетный взгляд, после чего, наклонившись к Эмме, осведомился, кто эта худощавая девица позади них.

Та сообщила, что это ее сестра.

– Вот как! – изумился молодой пэр. – Нипочем бы не догадался: она совсем на вас не похожа!

В эту минуту Пенелопа, сидевшая на самом краю скамьи, совершила успешный маневр. Она поняла, что общество лорда Осборна сулит выгоду всей их компании, однако, в отличие от Маргарет, мудро сочла, что Эмму ей собою не заменить, а посему спокойно пересела на пустое место рядом с миссис Уиллис.

Его милость тотчас попросил Элизабет поменяться с ним местами и в следующее мгновение уже сидел рядом с Эммой, к чему так давно стремился.

– Какая великодушная особа! – шепотом заметил он. – Кто она?

– Другая моя сестра, милорд.

– Еще одна? Скажите же, ради всего святого, сколько ваших сестер находится сейчас в этой зале?

– Всего трое.

– Всего трое! А сколько их еще?

Эмма заверила его, что больше сестер нет.

– Да, но и трех слишком много, – серьезно ответил молодой пэр. – Должно быть, досадно и хлопотно иметь такую уйму родичей, вы не находите?

– Никогда об этом не думала, что, вероятно, и к лучшему, ибо я все равно ничего не могу поделать.

– Верно, ничего не поделаешь, но от этого не легче: никто не пожелал бы иметь целых трех сестер.

Эмма не сочла нужным отвечать на эти слова.

– Значит, у вашего отца четыре дочери? – продолжал лорд Осборн, как бы подводя итог сложным вычислениям.

– Ваши расчеты совершенно верны, милорд, – улыбнулась Эмма.

– А сколько у него сыновей?

– Двое.

– Итак, шестеро детей. Вот так семейство! Однако это огромное обременение.

– Мне оно не доставляет неудобств.

– Должно быть, потому, что вы очень уживчивы. Лично я не уверен, что смог бы выносить такую толпу.

– По счастью, вам, вероятно, подобное испытание не грозит.

– Если только я не женюсь на женщине, у которой много братьев и сестер.

– Тогда винить вы должны будете лишь себя самого. Учитывая ваше предубеждение против сестер и братьев, я бы, конечно, не советовала вам так поступать.

Последовала долгая пауза. Казалось, все были поглощены музыкой, а когда в конце первого акта снова представилась возможность поговорить, обществом Эммы завладела мисс Осборн, которая подошла, предложила ей свою руку и увела в соседнюю залу, чтобы, как она выразилась, перекинуться парой словечек.

– Как вы находите сэра Уильяма Гордона? – осведомилась мисс Осборн, отворачиваясь к стоявшим рядом цветам.

– Кажется, он словоохотлив и любезен, – ответила Эмма, – но у меня не было времени познакомиться с ним получше, чтобы составить о нем более полное представление.

– На первый танец вас пригласил мистер Говард?

– Нет, я почти не видела его сегодня, – ответила Эмма, в свой черед отворачиваясь, чтобы скрыть выражение лица.

– Какая досада. Жаль, что он не ангажировал вас, – задумчиво заметила мисс Осборн.

– Благодарю вас, но я уверена: если бы мистер Говард захотел, он бы меня пригласил. У меня не больше прав на него, чем у любой другой дамы, – с некоторой надменностью отозвалась Эмма.

Мисс Осборн метнула на собеседницу пронзительный взор, точно стремясь проникнуть в ее мысли. Этот испытующий взгляд слегка встревожил Эмму, и она ощутила немалое облегчение, когда к ним подошли лорд Осборн и сэр Уильям Гордон и попросили их вернуться в музыкальный салон, так как представление скоро должно было возобновиться.

– Вздор, – отмахнулась мисс Осборн, – зачем нам торопиться? К тому же первое действие мне не понравилось. Здесь так хорошо! Прошу вас, сядьте, мисс Уотсон, а ты, братец, веди себя тихо.

Девушка подчинилась. В зале было прохладно и уютно, мистера Говарда тут не было, и знаки внимания, оказываемые ему леди Осборн, не действовали Эмме на нервы. Мисс Осборн захотелось чем‑нибудь подкрепиться, и она послала сэра Уильяма за стаканчиком желе, попросив его выбрать самое лучшее. Сэр Уильям настоял, чтобы ее брат отправился вместе с ним и принес что‑нибудь Эмме. Молодой лорд согласился, хотя его сестра готова была поспорить, что он непременно уронит стаканчик, прежде чем доберется до них.

– Поверьте, – продолжала мисс Осборн, обращаясь к собеседнице, – мой братец – самое неуклюжее создание на свете, хотя, признаюсь, очень доброе. Я бы ни за что не доверила ему принести желе или крем, если бы дорожила ковром.

Вскоре джентльмены вернулись, и не с пустыми руками, но пророчество мисс Осборн сбылось: как раз в тот миг, когда ее брат наклонился, чтобы подать Эмме лакомство, он споткнулся о скамеечку для ног и вывалил всю порцию девушке на колени.

Донельзя сконфуженная и расстроенная мисс Осборн вскочила с места и рассыпалась в сбивчивых извинениях, тогда как его милость был слишком потрясен, чтобы говорить. Пострадавшая умоляла не беспокоиться: это всего лишь несчастливая случайность, винить тут некого. Кротость, с которой Эмма переносила урон, причиненный наряду, и ее желание вернуть лорду Осборну душевный покой были беспримерны.

– Платье совсем испорчено, – скорбно заметила мисс Осборн, – и какое красивое платье! Вот жалость. Что я могу для вас сделать?

Сэр Уильям порекомендовал мисс Уотсон немедленно испробовать какое‑нибудь средство для удаления пятен; вероятно, ей сумеет помочь горничная мисс Осборн. В любом случае лучше поскорее применить какой‑нибудь метод, ибо промедление, несомненно, увеличит ущерб. Последовав его совету, мисс Осборн поспешила увести свою юную приятельницу, выражая самые искренние сожаления по поводу как испорченного наряда, так и прерванного развлечения.

Эмма не пыталась отрицать, что ей жаль красивого платья, но признавалась в этом с таким добродушием и со столь очевидным стремлением оправдать его милость, что мисс Осборн пришла в совершенный восторг.

Тщательный осмотр, произведенный наверху, показал, что злополучное платье безнадежно погублено, и мисс Осборн предложила Эмме взамен надеть одно из своих, ведь они почти одной комплекции и любой наряд наверняка придется мисс Уотсон впору. Весь гардероб был предоставлен в распоряжение Эммы; вскоре та переоделась и была готова снова присоединиться к гостям, а испачканное платье вверили попечению совета горничных, которому велели принять меры к его спасению. Но поскольку мисс Осборн воспользовалась возможностью, чтобы внести некоторые изменения и в свой вечерний туалет, обе девушки провели наверху так много времени, что концерт закончился прежде, чем они вернулись в музыкальный салон, где обнаружили, что общество разделилось на части: одни гости медленно прогуливались по залам, другие подкреплялись в буфетной, а некоторые исчезли, чтобы подготовить бальные наряды.

Почти сразу же к мисс Осборн и Эмме подошел сэр Уильям Гордон, который осведомился о характере и степени нанесенных повреждений и заверил обеих девушек, что преступник ретировался, опасаясь новой встречи с пострадавшей. Эмма выразила столь сердечное и искреннее сожаление по поводу его душевных терзаний, что сэр Уильям вызвался передать молодому лорду весть о его полном прощении и дружеском расположении жертвы. Но мисс Осборн, похоже, не желала расставаться с баронетом. Взяв Эмму под руку, она втянула сэра Уильяма в оживленную беседу, и было очевидно, что ее желание выяснить отношение новой подруги к этому молодому человеку проистекает из того обстоятельства, что она и сама питает к нему весьма теплые чувства. Сэр Уильям был занятен и довольно умен, и Эмме нравилось его слушать. Скоро, однако, внимание последней привлекли ее сестры, которые подошли к ним и немедленно потребовали, чтобы Эмма объяснила причину перемены в наряде, разумеется не укрывшейся от их взоров. Та честно сообщила, что с ее платьем произошла неприятность и мисс Осборн была так любезна, что одолжила ей другое.

Теперь, когда все четыре мисс Уотсон находились под непосредственным покровительством мисс Осборн, Том Мазгроув счел правильным присоединиться к их обществу. Без сомнения, его главной целью была Эмма, интересовавшая его не только сама по себе, но и благодаря покровительству достопочтенной Розы Осборн.

– Как я рад вас видеть, прелестная мисс Эмма Уотсон! – воскликнул он. – Уинстонцам, безусловно, повезло наслаждаться вашим обществом, но для меня большая и приятная неожиданность столкнуться с вами в этих великолепных чертогах. Я впервые имею такое удовольствие.

Эмма сдержанным кивком подтвердила его слова.

– О, с каким небывалым размахом принимает гостей наша вельможная хозяйка! – продолжал Том. – Такого гостеприимства не сыщешь ни в одном другом особняке из тех, где я бывал. Разве это не напоминает былые феодальные времена, когда прекрасные дамы устраивали приемы, а рыцари и оруженосцы соперничали друг с другом за их лучезарные улыбки?

– Я хочу, чтобы вы пошли и поискали моего брата, мистер Мазгроув, – перебила мисс Осборн, озираясь по сторонам.

Том низко и подобострастно поклонился.

– Не подскажете, где я могу найти его милость? – осведомился он.

– Увы. Вам придется взять поиски на себя: ищите всюду – от башни до погреба, от библиотеки до конюшни, не забыв и собачью конуру, – пока не найдете его. Трудно сказать, где он может находиться.

– Повинуюсь вашим милостивым повелениям со всей стремительностью, которую мне надлежит выказывать! – воскликнул Том, снова кланяясь, но не двигаясь с места. Он был слишком счастлив возможностью поговорить с мисс Осборн и не спешил завершить беседу.

– Только не запыхайтесь, – предупредил сэр Уильям. – Уверен, что мисс Осборн этого от вас не требует. Не торопитесь, ищите внимательно, ибо я подозреваю, что его милость ловко укрылся от посторонних глаз.

Том сделал еще одну попытку получить от мисс Осборн новые распоряжения, но та даже не взглянула на него, и Мазгроуву пришлось утешаться выполнением предыдущего приказа. Он пустился бродить по залам, расспрашивая знакомых, не видели ли они «Осборна», на поиски которого его отправила сама мисс Осборн.

– Терпеть не могу этого пустозвона! – бросила Роза, как только мистер Мазгроув удалился. – Надеюсь, он вам не друг, мисс Уотсон? – обратилась она к Эмме. – Мне говорили, что некоторые девицы от него без ума.

– Только не я, – отозвалась Эмма.

– Весьма рада. Мазгроув из тех людей, которых я глубоко презираю. У него нет собственного мнения, притом он подл, ленив и тщеславен.

– Честное слово, мисс Осборн, – встревожился сэр Уильям, – если вы будете высказывать столь категоричные суждения, то отпугнете меня. Коли вы так суровы к Тому Мазгроуву, интересно, каково ваше мнение обо мне?

– О вас? Сэр Уильям, я без стеснения скажу вам, что вы себялюбивый, неприятный и праздный человек. А чего еще вы от меня ожидали? Разве вы не проводите дни в охоте на лис и травле зверей, а вечера – за выпивкой или флиртом? Разве не слывете худшим хозяином, худшим землевладельцем и худшим мировым судьей в графстве? Ваши злодеяния общеизвестны: не вы ли закрываете школы и разрушаете церкви? Не в вашем ли поместье, как я слыхала, случился пожар, причинивший огромный ущерб? Разве вас это совсем не тревожит?

– Молю вас о милосердии, мисс Осборн! Не перечисляйте все мои провинности, иначе вам действительно придется меня прогнать. Я не вынесу публичного порицания!

Далее мисс Осборн предложила всем перейти в залу, где был устроен буфет, ибо после пережитого душевного потрясения у нее, по ее словам, разыгрался зверский аппетит и теперь она не прочь подкрепиться вафлями с мороженым или кремом.

После получасовых поисков Тому Мазгроуву удалось найти владельца замка, и тот, узнав, что Эмма Уотсон проводит время с его сестрой, согласился вновь предстать перед нею. Приближаясь к дамам, его милость готов был сквозь землю провалиться от стыда, но все же отважился подойти. Его первый взгляд был направлен на платье Эммы; не увидев на нем ни пятнышка и даже не заметив, что это другой наряд, лорд Осборн почувствовал большое облегчение и осмелился прошептать:

– Весьма сожалею о своей неловкости, однако уверяю вас, что вовсе не хотел этого.

Эмма горячо заверила его милость, что и на миг не могла предположить злого умысла. Молодой человек, восхищенный ее необычайной добротой, заявил, что никогда не забудет оной. А затем, снова покосившись на платье собеседницы, заметил, что, по его мнению, оно ничуть не пострадало. Эмму насмешило, что его милость даже не заподозрил, что на ней другое платье, но она не стала разуверять его. Заботы лорда Осборна о нуждах гостьи и его стремление предотвратить новую катастрофу были достойны всяческих похвал и забавляли Эмму до тех пор, пока от леди Осборн не поступило сообщение, что все ждут, когда ее дочь откроет бал.

Компания поспешила в бальную залу. Лорд Осборн по-прежнему ни на шаг не отходил от Эммы, из чего окружающие естественным образом заключили, что он будет танцевать с ней первый танец. По-видимому, это не входило в намерения его милости, поскольку вскоре он осведомился у мисс Уотсон, с кем она собирается танцевать. Та ответила, что не ангажирована, а про себя решила, что хозяин дома намерен предложить в качестве кавалера себя, каковой чести она вовсе не желала. Но когда Эмма обнаружила, что ошиблась и лорд Осборн вполне довольствуется мыслью, что вскоре ее кто‑нибудь пригласит, она, разумеется, испытала некоторое разочарование и даже досаду, вообразив, что его милость хочет вообще воспрепятствовать ее участию в танцах. Тем временем мисс Осборн прикладывала массу усилий, чтобы найти кавалеров для Эмминых сестер, у которых почти не было знакомых в зале, но, как ни странно, не обращала внимания на саму Эмму. Роза прошептала несколько слов брату, который ответил кивком, а затем тоже исчезла в толпе, оставив новую приятельницу наедине с чудаковатым и молчаливым поклонником. Мало-помалу младшая мисс Уотсон стала чувствовать себя неуютно; ей хотелось оказаться где‑нибудь в укромном уголке, вдали от посторонних глаз, или возле миссис Уиллис, которая куда‑то подевалась, – словом, где угодно, только не на виду у всех в бальной зале, покамест рядом нет ни одного знакомого, кроме хозяина дома.

Наконец Эмма набралась смелости и сказала его милости, что здесь, вероятно, они будут мешать танцующим, а потому она рада будет отыскать миссис Уиллис и посидеть с ней. Прежде чем лорд Осборн успел ответить, появилась упомянутая дама в сопровождении своего брата.

Каково же было удивление Эммы, когда молодой пэр воскликнул:

– А, Говард, я ужасно рад, что вы явились! Будете танцевать с мисс Эммой Уотсон: я уже давно пытаюсь подыскать ей кавалера.

Мистер Говард, который только недавно ускользнул от леди Осборн, требовавшей от него знаков внимания, и разыскивал Эмму с намерением оказать эти самые знаки внимания ей, увидев рядом с мисс Уотсон хозяина замка, почувствовал, что все его надежды на удовольствие рухнули. Он хорошо знал своего бывшего ученика и, заметив, сколь сильный интерес тот испытывает к собеседнице, раз уж даже пытается подыскать ей кавалера, не мог не предположить, что искренняя увлеченность молодого аристократа едва ли оставит Эмму равнодушной. А потому внял настоятельному требованию лорда Осборна и с серьезной учтивостью попросил мисс Уотсон оказать ему честь и потанцевать с ним.

Об отказе не могло быть и речи, и все же Эмму разочаровало приглашение, сделанное с явной, как ей почудилось, неохотой. Она вообразила, что мистер Говард недоволен просьбой его милости, а сам мистер Говард решил, что мисс Уотсон раздосадована тем, что ее кавалером оказался не молодой барон. Вполне естественно, что каждая сторона, пребывая во власти подобных чувств, напустила на себя холодность, а потому танец едва ли мог доставить им обоим удовольствие.

Эмме не удавалось подобрать слов, чтобы подступиться к вопросу, занимавшему ее мысли, хотя она страстно желала объяснить, как неловко себя ощущала, стоя у всех на виду рядом с лордом Осборном, тогда как Эдвард Говард страдал от полнейшего отсутствия тем для самого что ни на есть пустого разговора. Этот бал категорически отличался от того счастливого вечера, когда они впервые составили пару, и, несмотря на свое умозрительное решение охладеть к мистеру Говарду, Эмма не могла не сожалеть о нынешнем поведении кавалера.

Наконец танец завершился, и Эмма, отправившись на поиски своей компании, столкнулась с мисс Осборн и ее братом. Первая немедленно обратилась к мисс Уотсон, выразив надежду, что танец ей понравился, но прежде, чем та успела ответить, лорд Осборн с поразительной бойкостью вставил:

– Очень сомневаюсь в этом, Роза, потому что и мисс Уотсон, и Говард выглядели так, будто явились на похороны, и едва обменялись парой слов.

Упомянутые молодые люди были немало смущены обвинением, а мисс Осборн, лукаво взглянув на Эмму, спросила:

– В чем дело? Вы что, поссорились, дружочек?

В ответ Эмма покраснела еще сильнее, а лорд Осборн, у которого в самый неподходящий момент внезапно развязался язык, продолжал:

– Когда ты в следующий раз пришлешь кавалера, Роза, надеюсь, он больше угодит мисс Уотсон.

Из его слов Эмма заключила, что появлением мистера Говарда она обязана вмешательству мисс Осборн. Однако предложение, высказанное молодым пэром вслед за этим, поразило ее еще сильнее.

– Хорошо бы вам станцевать со мною, мисс Уотсон, – заявил он. – Посмотрим, смогу ли я вам понравиться. Но ты, Роза, должна выбрать очень легкий танец, потому что со сложным я не справлюсь.

Необычайное оживление брата явно удивило мисс Осборн, а мистер Говард отвернулся. В эту минуту к ним снова подошел Том Мазгроув, и лорд Осборн, обратившись к нему, попросил пригласить на танец великодушную мисс Уотсон, которой он так обязан. Стороннего наблюдателя немало позабавило бы выражение лица Тома. Уже уяснив, что все Уотсоны пользуются в замке благосклонностью, мистер Мазгроув и без того намеревался взять их под свое покровительство, однако танцевать хотел только с Эммой, которую с этой целью и разыскивал. После минутного колебания Том повернулся к ней и, сделав вид, будто лишь сейчас сообразил, что речь идет именно об этой мисс Уотсон, попросил ее о чести потанцевать с ним, в равной степени подчиняясь как собственному желанию, так и приказу своего знатного друга. Однако сам знатный друг ничуть не собирался отказываться от недавних притязаний на общество Эммы в пользу мистера Мазгроува и без обиняков заявил последнему, что имел в виду другую мисс Уотсон, которая проявила великодушие и пересела, когда ему захотелось занять место рядом с Эммой. Поскольку танцевать с мисс Осборн, которая была уже занята, Том не мог, он решил, что придется ему таки приглашать сестру Эммы, а посему отправился на поиски означенной особы, чей поступок произвел столь глубокое впечатление на лорда Осборна. Но Пенелопа тоже оказалась ангажирована, и мистер Мазгроув, в стремлении так или иначе выполнить полученное приказание, с радостью пригласил на танец Маргарет, которую и без того предпочитал ее сестре. Трепеща от удовлетворенного тщеславия и восторга, тотчас сказавшегося на ее внешности и поведении, Маргарет приняла приглашение. Неожиданная любезность со стороны Тома убедила ее в том, что он вернул ей свое расположение и вскоре опять станет ее общепризнанным поклонником.

Новый кавалер Эммы оказался немногим словоохотливее предыдущего. Лорд Осборн был так поглощен тем, чтобы не сбиться с такта и в правильный момент подавать своей визави нужную руку, что едва ли мог поддерживать беседу. Эмма видела, что мистер Говард не танцует, и не единожды замечала устремленный на нее взгляд, но не могла разгадать значение оного. На лице молодого пастора не отражалось ни неприязни, ни осуждения, скорее тревога и дружеское участие, точно мистер Говард обладал даром ясновидения и предугадывал серьезное несчастье, которое ей грозило. Эмма старалась не смотреть на него и ругала себя за то, что, вопреки данному себе зароку, слишком много думает о его облике и манерах.

По окончании этого танца все устремились в столовую, и Эмма обнаружила, что идет туда в сопровождении своего последнего кавалера, что изумило ее, ибо она не могла отделаться от ощущения, что ее место должна занимать какая‑нибудь более знатная гостья. На миг ей даже почудилось, что мать и сестра молодого лорда несколько раздосадованы его выбором. Эмма оказалась разлучена со всеми сестрами, за исключением Маргарет, которую при посредстве Тома Мазгроува усадили почти напротив и которая пребывала теперь в необычайно приподнятом расположении духа. Мало того, Эмма с некоторым удивлением заметила, что эти двое оживленно флиртуют и Том, которому отменное шампанское быстро ударило в голову, с каждой минутой становится все нежнее.