В землях словен и карелов еще облетали последние листья, а за Змеевым морем, в суровой Похъеле уже давно настала зима. О прошедшем лете не осталось и памяти. Короткие сумрачные дни терялись в свисте и вое снежных бурь. Хорошо в такое время сидеть в крепкой и теплой зимней веже, с любимой семьей, у жаркого очага!

А вот для Кайи настало время остаться одной. В стороне от стойбища Куммы, среди камней, на берегу заметенного снегом озера, ей поставили отдельную вежу. Окурили от злых духов можжевеловым дымом да жженой оленьей шерстью так, что не продохнуть. А затем все родичи ушли, стараясь даже не оглядываться.

И обычные-то роды – страшное, великое дело! Всякое рождение или смерть настежь открывают пути в иные миры, и нижние, и верхние. Мало ли что оттуда полезет вместе с новой душой! Дикие сайво сторожат, жадно вдыхая запах падающей на землю крови. Предки вьются над кровлей, охраняя потомков.

А роженица сама становится дверью между мирами. Поэтому ей подобает приводить ребенка в мир в одиночестве, под защитой лишь предков и духов рода.

Впрочем, Кайю совсем уж одну не оставили. Ютси-Лебедушка то и дело заглядывала в вежу, хотя сородичи Куммы и косились с неодобрением, как женщина взволнованно снует между стойбищем и берегом озера. Жена Куммы не обращала на недовольных внимания. Все же первые роды. И Кайя – не саами, а крошка-сихиртя… Да и отец ребенка – не обычный человек, а крылатый тун!

Яннэ, глава рода Кивутар, тоже явилась на роды. Прилетела глубокой ночью, вскоре после того, как у Кайи начались схватки. И как только узнала? Не иначе, почуяла. В вежу заходить не стала, но устроилась на высоком камне, вцепившись в верхушку когтями. Нахохлилась, распушила черные перья, укрылась ими с ног до головы, как плащом, и так застыла. Уже и ночь миновала, и полдень, и день клонился к закату – а Яннэ все сидела, не шевелясь.

Кумма весь день сидел в своей веже, куда уходил отдыхать от семейства и предаваться раздумьям. По его безмятежному виду никто бы не догадался, в каком напряжении пребывает древний сейд. Его томили предчувствия; он был готов вмешаться, если понадобится.

Ночь прошла спокойно. Кайя даже не пискнула, претерпевая глухую боль схваток, и под утро с усмешкой сказала Ютси, что думала – роды куда тяжелее.

К полудню она так уже не считала. Схватки становились все чаще, и каждая была как волна жгучей боли, что накатывала из самого чрева, срывая стоны с губ. Кайя стискивала зубы и до крови вонзала ногти в ладони, чтобы не кричать. Когда явится на свет сын Анки, он должен увидеть свою мать сильной! И все же с каждой новой раздирающей тело волной, от которой темнело в глазах, ей думалось: «Скорее бы! Скорее бы!»

После полудня Ютси надолго задержалась в родильной веже, а затем выскочила оттуда как ошпаренная и побежала к Кумме. Он и сам уже спешил навстречу, чуя недоброе.

– Как накликал, – проворчал он, лишь увидев бледное лицо жены. – Ну что там?

– Дитя не идет! Уже все готово, и вдруг схватки прекратились…

В ранних сумерках они оба влезли в пропитанную можжевеловым духом вежу. Кайя в изнеможении лежала на шкурах и часто дышала. Несмотря на то что внутри было прохладно, ее лицо намокло от пота. Волосы всклокочены, глаза закатились…

Ютси схватила ковш с отваром чаги и принялась брызгать на роженицу.

– Не смей засыпать! Не время отдыхать, время трудиться! – карелка подхватила Кайю под мышки, приподняла на ложе. – Тужься, выталкивай дитя, оно уже при дверях!

Кайя даже не слышала. Закрыв глаза, она обмякла на руках родственницы.

– Беда, муж! – чуть не плача, воскликнула Ютси. – Похоже, злые духи добрались до нашей малютки-чайки!

– Так и есть, – раздался позади них резкий голос Яннэ. – Я чую могущественные злые чары!

Кумма прислушался к чему-то, слышному лишь ему, и на него сразу стало страшно смотреть.

– Кто-то сильный колдует против роженицы!

Старый сейд, словно камень, застыл в душном сумраке, где слышалось лишь быстрое дыхание Кайи.

– Кто-то поет погребальную песнь, заручившись всей силой моря, – глухим голосом произнес он. – Змеево море схватило и не выпускает нерожденную душу сына твоего Анки…

Яннэ зашелестела крыльями, пятясь из тесной вежи.

– Полечу в Ледяную Нору, к матери Лоухи!

– Яннэ, она здесь не поможет…

Однако глава рода Кивутар, не дослушав, выбралась из вежи, взвилась в небо и, как выпущенная стрела, исчезла среди низких туч.

– Тунья зря потеряет время, – мрачно проговорил Кумма, глядя на беспамятную правнучку. – Лоухи, Хозяйка Похъелы – великая чародейка, почти богиня, хоть и рождена среди смертных. Но она не сумеет помочь. Море не подвластно ей. Поэтому и проиграла тогда старику Вяйнемейнену: он игрой на кантеле взывал к морским богам…

Кумма смотрел на Кайю с болью в сердце.

– Ну почему судьба вечно требует того, чем не обладаешь?.. Нужен повелитель духов, способный не дрогнуть перед могущественным заклинанием смерти! Я живу тысячу лет, я умею многое, но я не шаман…

Над головой Кайи что-то зарябило. Клочок серого пуха вспорхнул над роженицей, возникнув словно из пустоты, чтобы тотчас рвануться к дымовому отверстию вежи и унестись неведомо куда с порывами ветра.

Кумма проводил крохотного летуна удивленным взглядом – и тут же забыл о нем…

* * *

Нойда, следуя за огненной птицей, летел среди бушующих туч.

Давно у него не было столь опасных полетов в мире незримого! Само небо словно взбесилось, то ли не желая его пропускать, то ли просто взбаламученное чем-то неведомым и страшным, что творили боги и люди. Лишь огненная птица, летящая впереди, не давала нойде потеряться в этой надмирной пурге. Порывы бури швыряли ее в разные стороны, то и дело скрывая в пеленах снега; изредка нойда терял ее из вида, и всякий раз сердце его замирало. Но крылатый проводник снова вспыхивал огненным клубком среди туч и упорно летел все вперед и вперед.

Серый птенец сидел у нойды за пазухой. Саами кожей ощущал его отчаяние и нетерпение.

«Что за беда такая приключилась с ребенком, что понадобилось звать Безымянного? – гадал нойда. – И почему его сайво помчался именно ко мне?»

Где он летел – неизвестно, но вот буря начала понемногу затихать. В разрывах облаков внизу показались горы, занесенные снегом. Огненная птица прянула вниз, к одной из скал, и исчезла в щели, рассекавшей склон. Нойда немедля влетел внутрь горы вслед за проводником.

Он мгновенно ослеп – сперва от навалившийся тьмы, а затем от острой вспышки. Сияние птицы исчезло так внезапно, словно она разбилась о скалу. Примерно так же ощущал себя и нойда.

Он понял, что его полет закончен, и встал на ноги. Вокруг сверкала синеватым льдом пещера. А напротив нойды прямо из стены пристально глядела женщина. Она казалась одновременно вырезанной изо льда – и живой.

– Как чувствуешь себя, Безымянный? – насмешливо спросила она. – Не расшиб голову о камень? Сдается мне, огненная птица не слишком-то тебя слушается, хе-хе… Похоже, этого лося ты пока не объездил… Ну, подойди-ка поближе…

– Кто зовет меня? – щурясь, спросил нойда.

Перед глазами у него все плавало после бешеной гонки в облаках.

– Люди зовут меня Хозяйкой Похъелы.

– Сама Лоухи?! – от удивления нойда мгновенно пришел в себя. – Мать-прародительница, живая богиня племени тунов? Самая могучая чародейка Севера? Вот уж не думал…

– …что нам с тобой суждено встретиться?

– Нет, что ты в самом деле существуешь…

Ледяное подземелье наполнилось смехом. Впрочем, он быстро оборвался.

Нойда протянул перед собой ладонь и раскрыл ее, выпуская оляпку.

– Неужели это ты прислала ко мне этого кроху?

– Нет, не я. Меня призвала на помощь моя внучка Яннэ, мать рода Кивутар. Но у нас с этим маленьким сайво к тебе, похоже, одна просьба…

– Вот уж поистине удивительно, – пробормотал нойда. – Малыш-сайво и великая Хозяйка Похъелы хотят попросить меня… О чем же?

– Нужно провести в этот мир душу моего праправнука. Помочь ему родиться.

Безымянный нойда молча смотрел на богиню, ожидая продолжения.

– Наглая смерть забрала моего любимого правнука. Его вдове пришло время рожать. Но враги, погубившие моего Анку, продолжают вредить, мешая рождению его сына…

– Каким образом?

– Кто-то заставил море петь погребальную песнь. Кто-то властный… или, по крайней мере, тот, кого оно слышит. У меня нет власти над морем. Для тунов оно царство смерти. Черная прорубь Хорна ждет нас всех…

– Так, – произнес нойда. – И ты полагаешь, что я смогу…

– Я полагаю, ты уже убивал морских богов. Заставь чародея замолчать, убеди море отпустить душу нерожденного, проводи ее к матери! Иначе оба погибнут, либо дитя родится без души и в его облике придет подменыш…

Нойда склонил голову, размышляя:

– Как думаешь, кто ворожит против нерожденной души?

– У рода Ловьятар много врагов! Начиная от мерзких Этэлетар, заканчивая морскими духами, для которых туны – любимое лакомство…

– Добро, – кивнул нойда. – Это поистине необычная задача. Но я возьмусь за нее, Хозяйка Севера. Я уважаю тунов и никогда не откажусь помочь им.

Ледяная женщина шевельнула рукой, протягивая саами длинное черное перо.

– На, возьми. Это перо моего погибшего внука, отца ребенка… Оно послужит для поиска. И вот что еще тебе следует знать: вдова не тунья, она человеческая женщина.

Нойда удивленно покачал головой. Несколько мгновений он размышлял, а потом спросил:

– Какое любимое кушанье роженицы?

– Вот уж не ведаю…

Серое облачко – сайво-хранитель Оляпка – снова затрепетало подле нойды.

В холоде пещеры вдруг пахнуло теплом – и знакомым запахом ухи на молоке…

Нойда усмехнулся:

– Вот как? Стало быть, вдова твоего правнука – саами… Ну тогда я тем более должен вам помочь.

* * *

…Нойда открыл глаза. Он снова был на Коневице, на любимом месте в кругу сейдов. С виду здесь ничего не изменилось, только стемнело. Да с неба, порхая, падал редкий снег.

Саами встал – легко, словно и не просидел полдня на холодном ветру неподвижно. Сперва он направился в заветерь к своей веже. Там он надолго не задержался – взял кое-какие припасы, котелок и пошел дальше. Путь его лежал на дальний, низинный, поросший лесом конец острова, где обитал Вороний камень. Замшелый сейд, присыпанный снегом, казался уснувшим до самой весны. Словно и не являлся нойде во сне с рвущими душу рассказами…

Перед ним на плоском камне нойда отыскал подношения. Судя по тому, что их почти занесло снегом, они стояли уже несколько дней. Была среди них и крынка с молоком.

«Дни холодные, может, и не скисло», – подумал нойда, забирая крынку и подмерзший лунообразный карельский пирог.

– Ты меня поймешь, укко-киви, – кланяясь, сказал он Вороньему камню. – Я беру не себе. Надо сварить лохикейто ради спасения нерожденной души…

Со всеми припасами нойда спустился на широкий песчаный берег. Справа вдалеке темнела земля, слева до окоема простиралось неспокойное море. Нойда выбрал укрытое от ветра место среди валунов, тяжелым ножом-леуку нарубил плавника, повесил над костром котелок…

Сам он такое блюдо никогда прежде не стряпал. Лохикейто, как ее звали карелы, или молочная уха, как говорили словене, – вкусная, сытная похлебка, любимое блюдо всех племен, обитающих по берегам моря. Когда вода заволновалась в котелке, саами принялся класть туда куски свежей семги. Эту рыбу он сам недавно поймал и хранил во льду, отрезая понемногу, – семга была большая.

– Как хорошо здесь, на сухом берегу, на золотом песке, – заговорил он, не прекращая готовки. – Эта добрая рыба пришла к нам, чтобы накормить голодных. Щедрые духи моря Нево прислали ее, чтобы она отдала свою плоть на уху. Как хорошо будет ее мясу в горячей соленой воде!

Он поднял крынку и начал понемногу лить молоко в кипящее варево.

– Приди, нерожденная душа, в мир людей! Погляди, как он прекрасен! Вдохни пар лохикейто – в нем вкус и запах жизни!

Над котелком густо заклубился пар. Ветер поволок его в сторону моря. И когда прозрачные завитки поплыли над волнами – нойда ощутил, что его заметили.

Словно солнце вдруг исчезло с небосвода. Море почернело и поднялось стеной, застилая горизонт. Словно вся радость в мире разом исчезла. Нойду будто придавило к земле.

Так он услышал погребальную песнь, что пело само море.

– Ах вот как, – пробормотал нойда.

Губы его изогнулись в жесткой улыбке. Его охватило знакомое, приятное чувство – предвкушение драки! Он еще не понял, кто наводит смертные чары, но уже знал, что точно доберется до колдуна, – и мало тому не покажется. Не так часто противниками нойды становились столь откровенные злодеи. А уж такие, которые умышленно пытались чарами погубить роженицу…

Однако сперва следовало успокоить море.

Нойда помешал черпаком молочную уху, попробовал, причмокнул и запел:

Противник, кем бы он ни был, услышал пение – и ох, как оно ему не понравилось! Море зашумело, поднялся ветер. В берег ударила большая волна, как будто стараясь дотянуться до нойды и смыть его вместе с котелком.

Нойда рассмеялся и запел громче прежнего:

Враг не собирался отступать. Над серой зыбью снова поплыли слова смертного заговора, вплетаясь в движение волн и свист ветра, напитываясь силой зачарованного моря…

Так могущественно было злое заклинание, что весь берег, где сидел нойда, выбелило колючим инеем. Погас огонь под котлом, рыбная похлебка начала покрываться холодной пленкой льда…

Нойда вскочил на ноги и запел во всю мощь голоса:

С последними словами его песни случилось то, чего втайне ждал нойда. Море, эхом повторявшее погребальную песнь, освободилось от морока. Гневно зашумело, сердясь то ли на себя, то ли на чародея, который сумел подчинить его и обратить его силы ко злу. Блестящим горбом поднялась большая волна, с грохотом обрушилась на берег – и выкинула к ногам нойды потрепанный шаманский пояс, изъеденный солью иных морей.

– Эге, – протянул нойда, подбирая пояс и внимательно его разглядывая. – Так ты не чародей, ты чародейка! Да еще мертвая…

Держа в руке пояс, нойда другой рукой опустил на глаза шаманскую шапку – и тотчас внутренним зрением увидел злодейку-гейду. Она показалась ему знакомой.

– Я узнал тебя, Кэрр Зимняя Буря, – произнес он, обращаясь к духу. – Вот уж не ожидал новой встречи! Я слыхал, ты погибла…

«Ты меня и погубил, проклятый нойда, обернув против меня моего мужа-аклута!»

– И теперь твоя черная душа обитает в море… Чем же тебе не угодили туны, ведьма Кэрр? – с усмешкой спросил саами. – Какое тебе дело до пернатых похъельцев?

«Туны? Мне нет до них никакого дела, – ответил дух. – Но моя ученица не должна родить!»

– Ученица? А, та юная вдова. Так она была твоей ученицей…

«Ей не нужен этот ребенок. Он только помешает в пути».

– Объяснись!

«Ее удел – стать шаманкой. Пусть примет морского мужа и рожает духов, как надлежит!»

– А тебе-то что? – прищурился нойда. – Ради чужого удела ты не стала бы петь столь страшное заклинание. Да и не справилась бы с ним одна… Ну-ка, погляди мне в глаза!

За мгновение, на которое нойда сумел проникнуть в мысли бывшей гейды, он успел увидеть даже больше, чем ожидал. Лютую ненависть, все еще полнившую душу Кэрр, лишенную тела, но так и не нашедшую покоя («У меня нет детей – но и предатель Охтэ не получит внука!»). И, разумеется, чужую волю – волю той, кому теперь служила мертвая Кэрр. Той, что приказала Кэрр раскачать и подчинить море погребальной песнью. Той, кто в самом деле не хочет, чтобы у молодой вдовы родился этот ребенок, мешающий ее замыслам…

«Седда?!»

В тот же миг дух Кэрр исчез, словно его рывком выдернули из шаманского пояса.

Ветер затих, и море начало успокаиваться. Нойда несколько мгновений постоял, рассматривая пустой пояс. Затем снова развел огонь под котелком. Бросил пояс в костер и проследил, чтобы тот полностью сгорел.

– Теперь ты больше никогда не выйдешь на сушу, ведьма Кэрр!

А затем он снова запел свой заговор на пищу, призывая нерожденную душу.

И море, слушая песню жизни, забывало смертные чары и успокаивалось.

* * *

– Тужься, Кайя! Тужься! Еще чуть-чуть!

Ютси была почти в отчаянии. Она приняла немало родов, да и сама рожала уже несколько раз, и знала: ребенок давно уже должен был появиться на свет. Чем дольше тянутся роды, тем хуже матери и ребенку. Мать изнемогает, ребенок задыхается во чреве…

– Не сдавайся, не время отдыхать!

Кайя давно уже не понимала, на каком она свете. Боль стала частью ее существа, а мир вокруг перестал иметь значение. Она слышала голоса Ютси и Куммы, но даже не понимала, что им надо. Все ее внимание было устремлено внутрь, в темные бездны, где потерялась душа ее сына. Тело говорило ей, что плод созрел и пора извергнуть его. Но Кайя отчетливо чувствовала: если ребенок выйдет сейчас, то родится мертвым. Поэтому она оттягивала как могла миг родов и звала:

– Анка, Анка!

Ей казалось, что она кричит изо всех сил, но с губ срывался только еле различимый шепот. Ютси думала, что Кайя зовет погибшего туна, но зов был обращен к сыну.

В какой-то миг душа Кайи вдруг поднялась над телом. Она увидела темное нутро дымной вежи, лицо перепуганной Ютси – та кинулась к ней, боясь, что Кайя снова потеряла сознание. Затем ее душа поднялась выше, над вежей, над озером и заснеженными горами. И оттуда, из-под облаков, Кайя увидела душу сына.

Он пытался выйти из моря на незнакомый ей песчаный берег, усыпанный валунами, – а на берегу сидел шаман, что-то варил в котле и пел.

Кайя мгновенно узнала этого шамана – и ярость вселила в нее небывалые силы.

– Опять он! Безымянный нойда не дает родиться душе!

Словно птица на защиту птенца, она рванулась к незнакомому берегу. Однако Безымянный нойда, даже не прекращая пения, вскинул руку и резко отшвырнул ее обратно.

– Умолкни! Не смей! – заорала она, снова кидаясь на зловредного ведуна. – Там мой ребенок!

Безымянный нахмурился и перестал петь.

– Уходи, женщина, не мешай, – с досадой произнес он, поняв, что перед ним душа роженицы. – Нечего тебе делать в море. Лучше ступай в свою вежу, приготовься!

Кайя вдруг заметила серый комок, порхающий над котелком.

– Оляпка! – воскликнула она, невольно хватаясь за ворот рубахи.

И в самом деле, ее сайво-хранителя не было там, где он пребывал с ней с самого начала родов, – на груди, где у людей находится душа.

У Кайи потекли слезы. Сейчас она потеряет не только дитя, но и любимого сайво! Последнее, что осталось у нее от родителей…

Все ее тело было одной пылающей раной – но страдания тела не равнялись с болью души.

Кайя не могла видеть, как Кумма переглянулся с Ютси и сжал зубы. Его правнучка лежала как мертвая, едва дыша; всякий намек на потуги прекратился.

Ждать было уже нечего. Кумма вытащил острый нож.

– Ты уверен, муж? – дрожащим голосом спросила Ютси.

– Я, пожалуй, спасу ей жизнь, хотя это будет непросто, – мрачно сказал Кумма. – Но детей у нее больше не будет…

В это время тело роженицы скрутило судорогой. Кайя громко вскрикнула. Чрево пронзило молнией, и младенец шевельнулся внутри. Кайя очнулась вместе с ним. И теперь она ощущала его не как сгусток распирающей боли, а как вспышку невесомого, слепящего света.

Оляпка порхал над ней, взволнованно вереща.

«Ты привел душу! – догадалась Кайя. – Отнял у злого нойды! Мой храбрый маленький воин! Давай скорее выведем моего сына вратами тела! Его семья уже заждалась!»

Кайя приподнялась, хватаясь за руки Ютси и Куммы, напряглась и закричала изо всех сил, выталкивая наружу дитя.