Около 3 часов утра на 16 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев передал по телеграфу в Тифлис великому князю Николаю Николаевичу мое сообщение о том, что император Николай II перед отречением от престола с передачей такового великому князю Михаилу Александровичу подписал указы Правительствующему сенату о бытии председателем Совета министров князю Г.Е. Львову и Верховным главнокомандующим – его императорскому высочеству великому князю Николаю Николаевичу.

Передавая телеграмму, генерал Алексеев испрашивал указаний, когда можно ожидать прибытия великого князя в Ставку и уполномочивает ли он его, как начальника штаба, временно, впредь до приезда, согласно Положению о полевом управлении войск в военное время в исправление обязанностей Верховного. Затем особо возбуждался еще вопрос о том, кому будет передано управление Кавказом и войсками Кавказского фронта.

В 7 часов утра того же дня на эту телеграмму получен ответ, согласно которому генералу Алексееву впредь до прибытия в Ставку великого князя поручалось общее ведение военных операций и утверждение хозяйственных распоряжений. Время своего прибытия в Ставку новый Верховный главнокомандующий затруднялся точно определить; что же касается заместительства на Кавказе, то великий князь признавал желательным оставить должность наместника временно за собой; командование же войсками поручить на правах командующего отдельной армией генералу Юденичу.

Больше всего нового Верховного главнокомандующего волновала задержка с объявлением манифеста об отречении, который по закону должен быть опубликован через Сенат. По этому поводу великий князь 16 марта телеграфировал князю Львову, прося его о скорейшем выполнении этой проформы, и добавлял, что он при этом имеет в виду «необходимость принесения в ближайшее же время торжественной присяги новым императором конституционному образу правления…».

Совершение этого акта, добавлял великий князь в своей телеграмме, несомненно, будет содействовать общему успокоению умов как полагающее конец колебаниям по вопросу о государственном строе России.

«При этом, – телеграфировал он князю Львову, – я опасаюсь, что отречение в пользу великого князя Михаила Александровича как императора с устранением от престола наследника цесаревича неизбежно усилит смуту в умах народа. Опасение это усугубляется у меня неясной редакцией манифеста и отсутствием указания в нем, кто является наследником престола…»

Действительность показала, что великий князь Николай Николаевич оказался прав в своих опасениях за продолжение смуты, но только мотивы возгоревшихся вновь беспорядков были иные. Мною уже указывалось, что уже в это время, по существу, вся династия Романовых признавалась революционными кругами обреченной на падение и что искали только повода для признания манифеста бывшего царя недействительным.

Ранним утром 16 марта, т. е. как раз в тот период, когда происходили описанные переговоры, председатель Государственной думы М.В. Родзянко вызвал к аппарату сначала главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского, а затем начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева, которых он настойчиво просил не пускать в обращение манифест, накануне подписанный отрекшимся императором, или задержать его обнародование. Причина такого настояния, по заявлению М.В. Родзянко, заключалась в том, что неожиданно, уже после отъезда в Ставку депутатов Шульгина и Гучкова, в Петрограде, по оценке доносившего, вспыхнул новый солдатский бунт. По словам М.В. Родзянко, к солдатам присоединились рабочие, и анархия, по выражению говорившего, дошла до своего апогея. После долгих переговоров с депутатами от рабочих удалось прийти к некоторому соглашению, в результате которого намечался созыв Учредительного собрания для определения формы правления; до того же времени власть должна быть сосредоточена в руках Временного комитета Государственной думы и ответственного министерства, уже сформировавшегося к тому времени. Отсюда М.В. Родзянко делал довольно туманный переход к мысли, что «с регентством великого князя Михаила Александровича и воцарением наследника престола, быть может, помирились бы, но кандидатура великого князя как императора ни для кого не приемлема, и на этой почве вероятна гражданская война».

Надо сказать, что председатель Государственной думы ставил командование армиями в невозможное положение. Как остановить распространение манифеста, со времени подписания которого прошла целая ночь, и при условии, что вся телеграфная сеть находилась в руках малонадежных агентов? Имелись достоверные сведения, что этот акт уже получил известность и местами опубликован. Притом войска, и особенно командный состав, с трепетным напряжением ждали известий о том, что делается наверху, не наступит ли наконец некоторая определенность, которая всех могла бы хоть несколько успокоить.

В недоумении, что делать, прошло много томительных часов, прежде чем стал известным новый отказ от престола великого князя Михаила Александровича! Хотя это решение еще более осложнило положение России, ведшей небывалую войну, но все же им достаточно определенно распутывалось затруднение данного момента.

Утром 17 марта из Ставки от генерала Алексеева разослали распоряжение штабам об одновременном объявлении обоих манифестов: первого – об отречении от престола государя императора Николая II и второго – об отказе от того же российского престола великого князя Михаила Александровича. Вместе с тем получено приказание нового Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича о необходимости разъяснения всем чинам армии от старших до младших: оставаться в повиновении законных начальников, спокойно ожидать изъявления воли русского народа, которому согласно манифесту великого князя Михаила Александровича от 16 марта надлежало «всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского…».

Через несколько дней председатель Совета министров князь Львов получил от великого князя Николая Николаевича телеграмму, предупреждавшую о предположенном прибытии его в Ставку 23 марта. Князь Львов еще раньше обещал великому князю приехать в Ставку, чтобы переговорить лично о важнейших вопросах. Однако уже в это время обстановка стала складываться таким образом, что ясно предугадывалась невозможность для великого князя оставаться в должности Верховного. В беседе по прямому проводу, происходившей еще 19 марта между председателем Совета министров и генералом Алексеевым, князь Львов говорил, что события несут их, министров, а не они этими событиями управляют, и что вопрос главнокомандования становится столь же острым, как в свое время было положение Михаила Александровича.

«Остановились на общем желании, – добавлял Г.Е. Львов, – чтобы великий князь Николай Николаевич ввиду грозного положения учел создавшееся отношение к дому Романовых и сам отказался от Верховного главнокомандования.

Подозрительность по этому вопросу к новому правительству, – продолжал председатель Совета министров, – столь велика, что никакие заверения не приемлются. Во имя общего положения страны считаю такой исход неизбежным, но великому князю я об этом не сообщал. До сего дня вел с ним сношения как с Верховным главнокомандующим».

Конечно, на решение Временного правительства не могли подействовать соображения, выставленные в пользу оставления великого князя Николая Николаевича на посту Верховного начальником штаба действующей армии генералом Алексеевым, но мысли последнего настолько характерны для обрисовки личности великого князя, что я не решаюсь пройти мимо них.

«Характер великого князя, – говорил М.В. Алексеев князю Львову, – таков, что если он раз сказал: признаю, становлюсь на сторону нового порядка, то в этом отношении он ни на шаг не отступит в сторону и исполнит принятое на себя. Безусловно думаю, что для Временного правительства он явится желанным начальником и авторитетным в армии, которая уже знает о его назначении, получает приказы и обращения. В общем, он пользовался большим расположением и доверием в различных слоях армии, в него верили. Полученные донесения свидетельствуют о том, что назначение великого князя Николая Николаевича принимается с большой радостью и верой в успех. Во многих частях даже восторженно! Проникает сознание, что великий князь даст сильную, твердую власть, залог восстановления порядка. Благоприятное впечатление произвело назначение не только в Черноморском флоте, но даже в Балтийском. До настоящей минуты получены на имя Верховного главнокомандующего приветствия от 14 городов; в числе их Одесса, Киев, Минск сообщили выражение удовольствия по поводу возвращения великого князя на свой прежний пост и уверенность в победе. Я могу еще раз только повторить, что для нового правительства он будет помощником, но не помехой!»

Но вполне очевидно, что здесь дело было не в доверии и не в недоверии к великому князю Николаю Николаевичу, а в революционном настроении тыла, который в данный период времени решал участь не только войны, но и бытия самой России. Сам генерал Алексеев прекрасно знал, что на армию ведется сильный натиск с тыла и что если что и может сохранить в армии порядок, то это только авторитет имени ее главнокомандующего.

В конце концов было решено, что генерал Алексеев должен переговорить с великим князем по прибытии его в Ставку и показать ему соответственные ленты Юза[15]. Кроме того, было условлено, что князь Львов пошлет великому князю навстречу письмо, а затем между Львовым и великим князем должен еще произойти окончательный разговор по аппарату.

Протесты против назначения великих князей на ответственные должности слышались, впрочем, еще за много лет до отречения императора Николая II. Напомню о речах по этому вопросу, раздававшихся неоднократно в стенах Государственной думы, начиная едва ли не с 1905 г.! Теперь, после революции, эти настроения повторились с новой силой, и уже 19 марта против таких назначений категорически высказался Комитет московских общественных организаций.

20 марта, в день отъезда великого князя Николая Николаевича из Тифлиса, прибыл в Москву А.Ф. Керенский. При посещении им Московского общества присяжных поверенных он заявил уже вполне определенно, что назначение великого князя Николая Николаевича сделано старой властью и потому не может считаться действительным и что Временным правительством уже приняты меры к назначению нового главнокомандующего. Незадолго же перед этим Петроградским исполкомом вынесено даже решение о вызове великого князя в Петроград, о тщательном наблюдении за ним в пути и об аресте его по прибытии в столицу. Конечно, это постановление для других исполкомов, которыми покрыта вся Россия, не было обязательно, но все же оно являлось характерным в смысле отношения революционных партий к возглавлению армии кем-либо из дома Романовых.

23 марта состоявший в Ставке английский генерал Вильямс получил от своего посла в Петербурге Бьюкенена информационную телеграмму, в которой сообщалось, что, по сообщению русского министра иностранных дел, сохранение за великим князем Николаем Николаевичем верховного командования армией является невозможным ввиду сильной оппозиции революционных элементов; что правительство дало телеграфное распоряжение в Ростов остановить поездку великого князя в Ставку, причем надеется склонить его к добровольному отказу, и что отказ со стороны великого князя принять решение правительства явился бы сильным ударом престижу последнего и мог бы иметь гибельные последствия.

В действительности принятые меры для предупреждения великого князя в пути о желательности его отказа от звания Верховного главнокомандующего запоздали, и великий князь, не знавший о происходивших втайне от него переговорах, прибыл в Ставку 24 марта.