Император Николай II, несомненно, человек с неустойчивой волей. Упорство в нем причудливо сочеталось с полным безволием. Вместе с тем он не выносил над собой чужого влияния, всегда его чувствовал и склонен был, часто без оснований, поступать наперекор советам лиц, которым он почему-либо не доверял.

Отсюда его поспешное стремление поскорее удалить от себя всех министров своего отца, пользовавшихся известным авторитетом, и окружить себя в большинстве случаев людьми угодливыми, податливыми, которые не утомляли бы его своими твердыми и определенными докладами.

Присущее упорство, опиравшееся, быть может, на мистическое чувство «непогрешимости Божьего помазанника», каковым себя полагал император Николай, приводило этого глубоко несчастного и лично симпатичного человека под незаметным воздействием чужой непреклонной воли к поступкам иногда совершенно необъяснимым. Лучшим примером тому может служить результат известного свидания русского императора с германским императором Вильгельмом II в Бьёркё 11 июля 1905 г., во время которого император Николай, будучи в союзе с Францией, подписал от лица России оборонительный договор с Германией, доставивший впоследствии много хлопот русскому Министерству иностранных дел.

В сущности, столь же нелогичным актом с точки зрения самодержавного принципа, которым до последних дней своего царствования руководился император Николай, было также подписание им акта 17 октября 1905 г., устанавливавшего начало перехода России к конституционному строю. Император Николай сам признавался, что этот акт был им дан в припадке «лихорадки», охватившей двор под влиянием революционных событий в России 1905 г. Только искреннее убеждение графа Витте, поддержанное великим князем Николаем Николаевичем, и твердое слово Д. Трепова, которому царь безгранично верил, решили дело.

Но этих насилий над собой император Николай никогда не прощал. Всю свою остальную жизнь он таил недоброжелательное и недоверчивое чувство к своему «либеральному» дяде. Лишился вскоре влияния и граф Витте, не миновать бы немилости, вероятно, также и Д. Трепову, если бы последний весьма скоро после своего поступка не скончался от сердечного припадка.

Чувство недоверия и некоторой зависти к растущей популярности великого князя Николая Николаевича особенно укрепилось под влиянием императрицы Александры Федоровны и дворцовых настроений, ее окружавших.

В сущности, известно только одно лицо, сумевшее вполне овладеть личностью последнего русского монарха, – это его жена императрица Александра Федоровна, «Аликс», как звал ее император Николай и неофициально вся царская семья. Эта полубольная женщина постепенно завладела умом, сердцем, всеми поступками и мыслями своего мужа, который перед ее волей стушевался окончательно. Впитав в себя преклонение перед самодержавием и веру в какую-то неземную связь русского царя с его народом, она приблизила к своей царственной семье Распутина, простого сибирского мужика, который вследствие своего крайнего невежества и аморальности явился проводником к царскому престолу самых темных влияний, сгубивших в конце концов Россию. Внимая его советам, императрица направила все свои силы и болезненно твердую волю на поддержание в ее муже решимости бороться до конца против тех политических уступок, которые властно подсказывались жизнью и возросшим сознанием русского народа.

Император Николай II кроме отмеченных выше черт отличался еще необыкновенно тонко развитым чувством самолюбия и ревности в отношении к собственному престижу.

«Как будто в России политику делает министр иностранных дел», – сказал он однажды с некоторым раздражением и мелкой обидой в голосе по поводу одного из шагов, приписанных в Ставке Сазонову!

Это повышенное самолюбие заставляло министров быть особо осторожными в своих докладах по вопросам, которые могли затронуть личность императора. Так, по крайней мере, могу я себе объяснить причину, по которой до самой войны 1914 г. оставался невыясненным в окончательной форме вопрос о Верховном главнокомандовании русскими действующими армиями на случай вооруженного столкновения с западными державами. В списке лиц, назначаемых при мобилизации на высшие ответственные должности, в графе против должности Верховного главнокомандующего оставалось белое место.

В начале 1911 г., как я уже говорил в предыдущей главе, в Главном управлении Генерального штаба возникло предположение об организации в Петербурге военной игры с приглашением на нее в качестве участников всех высших чинов армии, которым во время войны предстояло занять наиболее ответственные посты в армии. Имелось в виду в течение игры ознакомить этих лиц с наиболее вероятной обстановкой в ее целом, совместно обсудить решения, которые могли бы быть в этой обстановке приняты, и получить материал для суждения о подготовке приглашенных к участию в военной игре лиц к их предназначениям на случай войны. Попутно предполагалось также, что государь наконец выскажется о том, примет ли он сам на себя предводительствование войсками в случае войны или доверит обязанность главнокомандующего кому-либо из высших чинов армии.

По должности главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич должен при мобилизации занять должность главнокомандующего армией, остававшейся по плану стратегического развертывания в начале войны в районе Петербурга и Финляндии. Так как военная игра намечалась в районе Привислинского края, то, в сущности, великий князь первое время должен был остаться простым зрителем этой игры. Поэтому он свободно мог рассчитывать получить приглашение государя взять на себя обязанность старшего посредника, что и могло служить хотя бы косвенным намеком на вероятность назначения его в случае войны на должность Верховного.

Но этого не случилось. Царь оставил за собой роль высшего посредника, от его имени должны были исходить и директивы командующим армиями русской стороны. Вместе с тем он пригласил себе в помощь военного министра генерал-адъютанта Сухомлинова. Хотя военная игра на этот раз не состоялась, тем не менее описанное обстоятельство указывало как бы на то, что верховное командование армиями государь оставляет за собой и что он склонен видеть своим заместителем не великого князя, а генерала Сухомлинова.

Читатель уже знает, что по поводу отмены военной игры, выяснившейся лишь за час до ее начала, ходило много сплетен и слухов. Игру назначили в Зимнем дворце, где для нее отвели ряд зал, в них расставили столы и развесили на стенах карты. Все имело торжественный и крайне внушительный вид, отвечавший серьезности предстоявших занятий. В отведенное помещение уже прибыли начальник Генерального штаба генерал Гернгросс, я, по должности генерал-квартирмейстера, и чины моего управления, разрабатывавшие вместе со мной задания и план игры. И вдруг отмена!..

О причинах таковой можно только догадываться. Похоже на то, что, пользуясь недружелюбными отношениями, существовавшими между великим князем и военным министром, прибывшие с разных концов России военные начальники, в числе которых находились лица, чувствовавшие непрочность своего служебного положения и потому желавшие избежать предстоявшего их испытания в присутствии государя, выставили намеченную игру как подрывающую их авторитет на местах. Ходатаем за них явился великий князь, которому и удалось настоять на отмене.

Таким образом, и эта игра также не выяснила вопроса о том, кому будет вверена ответственность Верховного главнокомандующего в случае войны на Западе. Император Николай II вел себя так, как будто предводительствование войсками он сохраняет за собой.

В согласии с этим предположением был составлен и сам проект Положения о полевом управлении войск, хотя и разработанный заблаговременно, но утвержденный лишь в период уже начавшихся дипломатических осложнений. В нем у государя по званию Верховного главнокомандующего предусматривались два помощника: один по оперативной части – начальник штаба и другой по административно-хозяйственной деятельности – военный министр, являвшийся вместе с тем членом Совета министров. Этой схемой наиболее тесно и просто достигалось объединение власти на фронте и в тылу.

С объявлением Германией России войны, наконец, настал момент решить вопрос окончательно. По всем признакам государь склонялся оставить обязанности Верховного главнокомандующего за собой, и в этом намерении его поддерживала императрица Александра Федоровна, опасавшаяся ущерба личному престижу ее супруга. Внутренне сознавая, однако, свою неподготовленность к этим обязанностям, император Николай II решил искать поддержки в своем намерении у Совета министров, собранного им в Петергофе в один из первых же дней возникшей войны. На этом совете только один военный министр генерал-адъютант Сухомлинов, умевший читать тайные желания «своего Государя», как называл он императора Николая II, высказал, что армия будет счастлива видеть во главе своего верховного вождя. Все остальные министры во главе с И.Л. Горемыкиным открыто высказали свои сомнения в возможности оставления государем страны и столицы в столь трудные для жизни России времена.

Государю пришлось уступить, и русская армия с нетерпением ожидала услышать имя того, кому будет вверено защитить честь и достоинство ее Родины.

Читатель уже знает, что таких кандидатов явилось два: великий князь Николай Николаевич, занимавший в мирное время должность главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, и военный министр генерал-адъютант Владимир Александрович Сухомлинов.

Первого немым молчанием выдвигала армия, второго – круг лиц, враждебно настроенных к великому князю.

Выбор царя в конечном счете остановился на первом лице. Высочайшим указом 2 августа 1914 г. объявили о назначении на пост Верховного главнокомандующего русскими армиями великого князя Николая Николаевича.

Вполне очевидно, что такое запоздалое выяснение вопроса о лице, назначенном руководить боевыми операциями всех русских армий, являлось в деле ведения войны фактором малоблагоприятным. Необходимо заметить, что план войны, а следовательно, и план первоначального стратегического развертывания вооруженных сил на угрожаемых границах государства является в некотором смысле замыслом субъективным, во многом зависящим от личных качеств и взглядов составителя. Весьма выгодно поэтому иметь исполнителем плана его составителя. Не следует, впрочем, преувеличивать значение этой субъективности, иначе пришлось бы признать недопустимой или во всяком случае весьма болезненной всякую смену главнокомандования во время войны. Необходимо помнить, что влияние всякого составителя плана, в особенности в наше время, когда большая часть войн будет иметь коалиционный характер, значительно ограничивается политическими договорами, начертанием сети железных дорог, численностью и мобилизационной готовностью, существующей «психикой» в стране и военной доктриной в армии, количеством и характером материального снабжения и еще целым рядом других привходящих обстоятельств. Но неправильно и преуменьшать значение во всех подготовительных к войне работах доминирующей над ними «мысли» автора этих работ. С этой точки зрения всего нормальнее, конечно, такое положение, при котором будущий верховный руководитель операциями (генералиссимус) являлся бы также одновременно и душой всей подготовки государства к войне. В более или менее полной форме эта мысль в минувшую войну осуществлена во Франции (генерал Жоффр), в начальный же период войны в Германии (генерал фон Мольтке) и отчасти в Австро-Венгрии (генерал Конрад фон Гетцендорф). В этих государствах начальники генеральных штабов, работая в мирное время непосредственно и много лет подряд над военными планами, в то же время преемственно являлись ответственными исполнителями этих планов и с началом войны.

В России вопрос стоял иначе. Начальники Генерального штаба менялись как перчатки[3]и в большинстве случаев избирались из генералов, далеко не всегда считаясь с их действительными способностями и служебной подготовкой. Бывали просто курьезные назначения (например, при генерале Сухомлинове), которые не могли быть иначе объяснены, как личными симпатиями императора и опасением военного министра держать около себя на видном месте опасных соперников. Действительных работников при таких условиях по части организации, мобилизации, стратегии и железнодорожных вопросов приходилось искать в третьих и даже более отдаленных рядах военно-иерархической лестницы.

При таких условиях, конечно, особенно важно, чтобы лицо, назначаемое со стороны на высокий пост Верховного главнокомандующего во время войны, являлось хотя бы знакомым с вопросами подготовки к войне и с предстоящими войскам первоначальными задачами. Единственным, однако, лицом, через которого проходили к царю все оперативные доклады и который по своему положению мог рассчитывать на получение высокого и ответственного поста Верховного главнокомандующего, являлся в русских условиях военный министр генерал Сухомлинов. Не потому ли, между прочим, и выдвигалась его кандидатура на этот пост? Большой, однако, вопрос, выиграла ли бы от этого Россия!

Итак, великий князь Николай Николаевич назначен на пост Верховного главнокомандующего не только тогда, когда все подготовительные к войне работы были закончены, но даже тогда, когда они стали приводиться уже в исполнение. Официально он никогда не числился лицом, которому предполагалось вверить во время войны на Западе главнокомандование всеми действующими армиями, ибо прерогатива эта сохранялась императором Николаем II за собой. И хотя великий князь в мирное время носил титул главнокомандующего столичным военным округом, но власть его подобно остальным командующим войсками в военных округах ограничивалась лишь пределами одного этого округа. Звание же «Главнокомандующего» войсками гвардии и Петербургского военного округа являлось не более как почетным, не предрешавшим того назначения, которое могло быть ему вверено в действительности в военное время.

При всем том несправедливо сказать, что великий князь был поставлен в такие условия, при которых он был не в состоянии ознакомиться самым подробным образом с планом войны и проектом первоначального стратегического развертывания русских вооруженных сил. Читатель уже знает, что много лет тому назад, будучи генерал-инспектором кавалерии, великий князь был официально извещен тогдашним военным министром генералом Куропаткиным о предназначении его на случай войны на Западе главнокомандующим Северо-Западным фронтом, развертывавшимся против Германии. По его избрании начальником штаба этого фронта предназначен генерал Палицын, занимавший в течение трех лет пост начальника русского Генерального штаба. Оба эти лица были спаяны тесными узами общей работы; к заявлениям и требованиям их в Военном министерстве внимательно прислушивались, и предположение, что они могли быть незнакомы с общими соображениями на случай войны и лишены возможности влиять на их характер, совершенно невероятно. В делах Главного управления Генерального штаба имелось немало записок великого князя Николая Николаевича по различным организационным и оперативным вопросам, относящимся к периоду времени с 1892 по 1909 г.

На всем изложенном вынуждены останавливаться очень подробно потому, что автору этих строк приходилось встречаться с мнениями о том затруднительном положении, в котором оказался великий князь при своем внезапном назначении на пост Верховного. Лучшим же подтверждением справедливости моих слов о знакомстве великого князя с существовавшими предположениями служит то обстоятельство, что, будучи назначенным на пост главного руководителя боевых операций русских войск, великий князь Николай Николаевич оказался настолько в курсе дела, что в добавление к тем сведениям, которыми он обладал, ему потребовалось представление лишь нескольких детальных докладов.

Остается утверждение, что в этих планах не могли проявиться в полной мере индивидуальные черты его характера и натуры. Против этого утверждения спорить, конечно, невозможно. Можно только отвести этот аргумент соображением, что такова была органическая неправильность в устройстве русского Военного министерства вообще, через которую должно было перейти всякое лицо, назначенное на должность Верховного (за исключением императора и генерала Сухомлинова). Однако мной уже отмечено, что в современных условиях и при массовых армиях значение личности главнокомандующего в большей мере ограниченно. Можно еще отметить, что наступательный план войны, положенный в основу нашего стратегического развертывания, вполне отвечал характеру лица, назначенного Верховным главнокомандующим. Наступление в Восточную Пруссию с силами, которые способны были бы приковать к себе от 5 до 6 германских корпусов на Восточно-Прусской границе[4], требовалось нашей конвенцией с Францией, причем тот, кто знал великого князя, и помыслить бы не смог о возможности изменения им данного Россией слова; наконец, вторжение в пределы Австро-Венгрии диктовалось не только стремлением приобрести себе известную безопасность и свободу действий против Германии, но и задачей поднять против Австрии входивших в состав этой монархии славян. К сожалению, наши силы против Австро-Венгрии не представилось возможным при первоначальном развертывании увеличить количественно ввиду настойчивого, достаточно обоснованного позицией Швеции требования о временном оставлении в районе Петрограда 6-й армии в составе трех корпусов, а также вследствие значительного запаздывания в прибытии на границу войск отдаленных округов (из Сибири, Туркестана и Закавказья).

Будучи одним из самых приближенных сотрудников русского Верховного главнокомандующего в 1914–1915 гг. по стратегическим вопросам, я никогда не слышал от великого князя несогласия с основами первоначального стратегического развертывания.

В послевоенной литературе приходилось нередко слышать упрек в том, что Россия начала войну «распыленными» силами, причем критики не могут только сойтись в том, против которого из двух противников, Германии или Австро-Венгрии, необходимо было направить удар, ограничившись заслоном к стороне другого. Уже одни споры о направлении удара свидетельствуют о сложности вопроса. Но к объяснениям спорящих я позволю себе добавить лишь то соображение, что сосредоточению всех сил против Австро-Венгрии препятствовали наши договорные отношения с Францией о скорейшем наступлении в Восточную Пруссию и опасения за безопасность собственной столицы, в которой находилась почти вся наша военная промышленность. Сосредоточением же всех русских сил против Германии с выставлением заслона против Австро-Венгрии мы рисковали получить в спину удар всей австро-венгерской армии, представлявшей в начале войны весьма значительную наступательную силу. К тому же русские наступательные армии, направленные в сторону Германии, были бы нацелены не на войска неприятеля, а в пространство, ими не занятое, и потому удар их получился бы впустую. Армии, правильно использованные, не могут иметь предметом своих действий не занятую войсками территорию, как равно они не могут безнаказанно оставлять без внимания неприятеля, висящего у них на фланге или угрожающего их тылу.