Ты ещё не знаешь, что на следующий день

ты проснёшься прежним.

Ничего не изменилось.

Да, вот текст,

вот новое стихотворенье,

но раньше я писал и получше.

Не такое уж это и чудо.

Ну что я могу сказать тебе, Иван Иваныч?

Просто работай.

Они же ни для кого,

их даже не хочется никому показывать,

кроме двух первых людей,

один – твой старый, с которым ты давно

не общаешься, друг,

который пережил рак,

вторая – это твоя подруга,

которую, когда она выпьет бутылку,

развозит в совершенную зюзю.

«Давайте я вам позвоню?» – пишет она.

Нет.

Мне важно этот момент тишины

и одновременной не-тишины прожить.

Господи, боже ты мой, они вернулись:

вот они.

Теперь их, собственно, можно и уничтожить.

Или никому не показывать.

[Я люблю тебя, как никого не любил.

Не такое уж это и чудо.]

…Я часто говорил,

что писать стихотворение нужно так,

что вот ты его не записал на листочке,

не перепечатал в компьютер,

вышел, когда стихотворенье в твоей голове сложилось,

за молоком – и вдруг тебя сбила машина.

И вот это стихотворение есть, но его как бы нет,

но это неважно.

Потому что оно есть, оно тут,

оно здесь, в этом мире,

в этом несостоявшемся молоке,

в этом октябрьском ветре,

в воздухе,

в твоих зелёных глазах,

в твоих удивительно странных глазах,

похожих по цвету на пруд,

которые я несколько лет, что я прожил с тобой,

считал серыми,

потому что я разбираюсь в цвете примерно так же,

как мою кухню.

Но я люблю твои глаза,

люблю, когда ты злишься,

когда смеёшься.

Помню, как они становятся какими-то

как будто совершенно обращенными внутрь,

когда ты смотришь на меня и как будто не видишь,

или видишь, но не меня,

а, например, твоё желанье расстаться.

И пусть они даже этот текст никогда не увидят

[я люблю тебя, как никого не любил],

но теперь эти стихи можно уничтожить

и никому не показывать.

И всё-таки я пишу одному человеку и говорю: сохрани.