Ты не забудь меня, козёл рогатый,

а то кусал, терзал, осою жалил

и вдруг исчез, исчадье басурманье, —

теперь я даже в шашки не играю,

мне только снятся грубые солдаты

да львы пузатые – и я во сне рыжею.

Но кадыки их, твёрдые как камни,

и тёмно-пышные смеющиеся шеи —

я это видел всё уже когда-то.

Засим оставь меня, лукавая Аксинья,

и ты оставь, прекрасная Анисья,

чего ищу в апреле этом синем,

зачем рассыпал я цыплячий бисер,

какую муку алчу я – не знаю.

Мне только снится: я бегу по пашне

и, как весенняя лисица, лаю.

Ни видик мне не нужен ваш, ни «Сникерс»,

ни шахматы мне не нужны, ни шашки,

а нужно мне опять тебя увидеть.

Я говорю: опять тебя увидеть,

а сам бегу в чумном, охряном мехе —

от смеха у солдат блестят доспехи,

они на жар и жало не в обиде.

Но есть один средь них – глаза как незабудки,

а сам он как дитя в зверином легионе,

и жилка синяя стучит на впалой грудке,

он тоже жаленный (я это сразу понял).

Он смотрит на меня и говорит, что видит:

Тебе к лицу хвост этот длинный, лисий,

но – говорит – зачем сюда летаешь?

Смотрел бы лучше разноцветный видик,

кусал бы лучше многовкусный «Сникерс»,

играл бы в шашки, шахматы. И, знаешь,

такая мука здесь. Вернись к Анисье.

А мне – он говорит – в апреле этом синем

невмочь без львов и без холмов набухлых,

но и без крыл невмочь, сверкающих как бритвы;

когда-то был я центром этой битвы,

и вдруг меня оставили как куклу.

Теперь я здесь. Я не вернусь к Аксинье.

А ты живи, – сказал и к льву уходит, слабый;

а я лисицею бегу по чёрной пашне,

и синяя во мне стрекочет жилка,

я тоже не вернусь, во мне синеет жало,

я вижу: лев его терзает пылко,

лев с ним заводит бешеные шашни,

залить змею поможет только пытка.

Я это всё уже увидел раньше.