Нет, не кончилась жизнь, самурайская вздорная спесь,

диковатая нафиг, стихи о любви и о Боге.

– Если кто не заметил, мои ненаглядные:я ещё здесь,

сижу как бомж и алкоголик у дороги.

Господи, вот мой компьютер, вот брюки мои, носки,

а вот – шесть книжек с грубыми стихами.

Я их выплёвывал, как отравившийся, – кусками

с богооставленностью, с желчью и с людьми.

– Одно стихотворение (лежащее под спудом

и неписавшееся года два, как долг)

открылось только в нынешнем июле —

и вот оскаливает зубы, словно волк.

Другое тоже завалилось за подкладку,

но я достал его, отмыл, одел в пальто

и наспех записал, оно – о счастье.

А пятое пришло ко мне само.

…Так что схлопнулось, всё! – дожила, дописалась книжка

в тёмных катышках крови и мёда, в ошмётках боли

[как сказала однажды подвыпившая директриса,

проработав полжизни в советской школе:

– Я люблю вас крепко, целую низко,

только, дети, – оставьте меня в покое… ] —

и стою я теперьсам себе обелиском,

офигенью-травою счастливой во чистом поле.

– Я, рожавший Тебе эти буквы то крупно, то мелко,

зажимая живот рукавами, как раненый, исступлённо,

вот теперь – я немного попью из твоей голубой тарелки,

а потом полежу на ладони твоей – зелёной.

Потому что я знаю: на койке, в больнице, сжимая в руке

апельсины

(…так ведь я же не видел тебя никогда из-за сильного

света…) —

ты за это за всё никогда меня не покинешь,

и я тоже тебя – никогда не покину – за это.