Из ошибок, рваных тряпочек смысла, описок и ошмётков слов состоит наше настоящее существование. Писал тут в личных сообщениях (не понял предложение собеседницы, попросил расшифровать): «Переведите вашу последнюю мысль». Вместо этого написалось: «Переведите вашу последнюю жизнь».

Автозамена бывает гениальней нас.

«Растолкуйте нам свою последнюю жизнь. В чём был её смысл? О чём она была? Расскажите мне».

Плачущие ошибки ведут нас даже до конца чьего-то чужого пути.

…Я слышал этот выкрик об ошибке над выставленным гробом несколько раз. Самый близкий человек часто говорит (глядя в лицо уже подготовленного для погребения человека): «Это не он». («Это не она».)

Все могут смириться с тем, что человек, который лежит в гробу, не похож на себя самого.

Точнее, уже смирились.

И только тот, который был ближе всех, не может смириться и не узнаёт.

Наверное, у каждого из нас есть такие туфли-ботинки, глядя на которые мы бы закричали: «Это не он/ не она».

И время тут не властно.

Удивительно. Тебе ничего уже не надо, ты никого из прежних не любишь, ты давно уже перевёл свою последнюю жизнь на понятный язык, но даже мысленного зрелища некоторых смертей ты представить не можешь. Этот хлеб нам никогда не доесть.

…У Тютчева есть стихотворение, которое я прочитал и запомнил неправильно. Так бывает: мы увидели не то, что написано, но то, что мы неправильно прочитали, оказалось лучше написанного.

Однажды я ходил по парку со своим приятелем и рассказывал, как хорошо Тютчев передал переживание клаустрофобии в одном своём стихотворении:

– Смотри, как точно, – говорил я. – Человек умер, утонул, спит на дне морском, и ему снится, что он жив, что он скоро проснётся, что всё закончится, и теперь он вернётся на родину, – и вдруг (и вот тут и происходит ужас задыхания) он понимает, что нет, не вернётся: он умер, и выхода нет, над ним толща воды. И он начинает внутренне задыхаться в своём мёртвом теле, под километрами моря, на самом дне, в тёмной или голубой бездне.

А над ним плывут рыбы. И это – навсегда.

Мой приятель посмотрел на меня странно, однако вежливо и сказал:

– Дорогой мой, это край схоронен на дне морском. Не человек. Человек просто не может вернуться домой, потому что дома нет. Дом – под водой. Не сам томящийся. Его родину – затопило. А человек жив.

Мне до сих пор жаль, что Тютчев написал не «моё» стихотворение.

Впрочем, Пушкину тоже иногда не везёт.

…В бытность мою учителем в школе, мне рассказала моя подруга, Татьяна Юрьевна Чернова, завуч по воспитательной работе, как один мальчик выучил (видимо, с голоса) стихотворение Пушкина «Анчар» так, что был убеждён, что в конце стихотворения умирает не бедный раб у ног непобедимого владыки, а бедный рапунок. Ну был у владыки рапунок, вот он и умер. С кем не бывает.

В общем, мы не одни. Нас таких много. Поэтому будем ждать, пока к нам не придёт всё проясняющий Пушкин. А он придёт – как Пасха, как Новый год, как Первое мая.

Он растолкует нам нашу жизнь, переведёт на русский и омоет её от всех ошмётков, пыли, неправильных слов, опечаток и искажения смысла, и вылечит бедного рапунка, и даже непобедимого владыку тоже вылечит.

И мы за это Пушкина тоже омоем. (Был у меня такой текст в Фейсбуке год назад – вот им и хочу закончить.)

«Под Пасху всегда моешь окна. Снимаешь с книжного шкафа от бабушки оставшиеся большую розово-белую морскую раковину, фарфорового юного Пушкина, хрустальный графинчик для водки. Теперь водку из графинов не пьют, не переливают на кухне, не несут на праздничный стол, не закупоривают тяжёлой хрустальной пробкой. Пробка похожа на головку огромного ферзя, ребристая, как корона. Несёшь всё это в ванную. Ну а иначе как отмыть? Это же не книги – махнул тряпочкой и стряхнул пыль.

Протёр на шкафу мокрой тряпкой, вернулся к пыльному Пушкину, королевскому графинчику и раковине времени. Давно ничего не слышит раковина, никакого шума. А тут на них – и на Пушкина, и на графинчик-королеву, и на раковину обрушился душ. Шум времени.

Мойте-мойте, трубочиста, чисто-чисто, чисто-чисто.

Выпустил на них с утробным всхлипом из флакона плевок шампуня. Моешь твёрдые мёртвые белокурые курчавые волосы Саше П., завитки раковины (это сложнее всего – колются), острые хрустальные прорези на пробке. Где твоё королевство? Где твоя юность, Пушкин? Где чуткая раковина?

Да вот же они.

Чистые, умытые, как на свадьбу, опять водружаются на шкаф. До следующей весны. (Если доживём.)

И пусть с первым светом, на следующий день, не останавливаемое теперь ничем, никакой пылью, никакими грязными разводами, входит огромное серое утро. Часто на Пасху бывает солнце, однако сейчас его нет. Но это неважно.

Главное, что мы теперь чистые. Начнём же новый этот год фарфоровыми и белокурыми. Пройдёт время, и опять насядет на нас пыль и грязь. А пока – с Новым годом, с новым счастьем, с новой чистотой. С новым юным Пушкиным».

И рапунок жив, и никакой толщи воды над головой.