А я ещё империю любил

(она б любить меня не стала),

но вот когда она пропала —

не по моей вине пропала —

я никого не полюбил.

Я ничего ещё не отдавал:

ни голову, ни родину, ни руку —

ну может быть, какой-то смерти мелкой

[а может быть, какой-то смерти крупной],

я выпустил из рук горящей белкой

(я выронил ее купюрой круглой), —

но я по-крупному – не отдавал.

Так пахнет ливнем летняя земля,

я не пойму, чего боялся я:

ну я умру, ну вы умрёте,

ну отвернётесь от меня —

какая разница.

Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:

не перервать её, не отложить —

а всё равно ж – придётся дальше жить.

Но если это так (а это точно так),

из этого всего:

из этой жизни мелкой

[а может быть, из этой жизни крупной],

из языка, запачканного ложью,

ну и, конечно, из меня, меня —

я постараюсь сделать всё, что можно,

но большего не требуй от меня.