Когда 11.11.2011 (вот она, красота магических цифр)

у него случилась в голове сосудистая катастрофа,

а потом его привезли из Бурденко

после больничной недели домой —

ему показалось, что его привезли в сарай.

Какие-то ненадёжные стены, – говорил он потом, —

картонная комната,

бессмысленное «не то».

«Только ещё старой рухляди для полного счастья

тут не хватало

(впрочем, одна там старая рухлядь была – это я)».

После встречи с ангелом,

когда я вернулся домой

(один уже, тоже без памяти и чемодана,

но с набитой доверху дорожной сумкой стихов),

мне показалось, что я вернулся в сарай.

Какие сарайные параллели,

какие смешные про[с]мысловые рифмы:

болезнь – как точка отсчёта,

ангел – как точка отсчёта,

катастрофа – тоже как точка отсчёта,

после них уже начинается длинное, слишком сложное

для нашего телеграфного ума предложенье,

оно длится, ветвится, искрится, тянется, рвётся,

осложняется скобками (там начинается новая жизнь,

возможно, текст это и есть мульти-Вселенная,

а скобки – это чёрные дыры;

есть такая гипотеза, что чёрные дыры —

это портал, вход без обратного хода

в новую жизнь, в новый взрыв, в новый космос,

а вся мульти-Вселенная, как капучино:

в каждом зёрнышке-пузырьке другая Вселенная —

но куда она тогда расширяется?

Всё время хочется закричать: но куда

она тогда расширяется?!)

Так вот.

В этом странном нетам, в красочном ярком нето,

в призрачном нетникогда,

ты ходишь, как маленькая сирота,

собираешь ромашки,

в клетчатом детском пальто,

осматриваешь свою территорию,

говоришь: «Боже мой.

Именно тут я буду теперь по-настоящему счастлив,

именно тут я стал наконец сиротой».

Потому что сирота – это начало всего.

Это новый Большой Скобочный взрыв.

Ты стоишь один «после ангела»,

ты начинаешь отсчёт, ты обрываешь ромашки:

«любит? не любит? конечно, не любит,

и я никого не люблю,

я и так уже отдал всё, что можно отдать:

биографию, списки болезней, списки любимых,

ангела, детство, куцую память —

и вот я зачем-то вдруг опять обернулся назад».

В руках у тебя – плюшевый медвежонок Фомка,

по традиции – один глаз у него фабричный,

другой оторван:

вместо второго глаза пуговица от брюк.

Эта чёрная брючная пуговица и есть

очередная космическая дыра,

которая сейчас засосёт тебя, вытянет в макаронину

(но сперва сожрёт Фомку, ромашки, все детскости

в твоей голове, клетчатое пальто) —

и вот новый беззвучный Большой взрыв,

и ты уже оказываешься в новой Вселенной:

на календаре одиннадцать, одиннадцать, две тыщи

одиннадцать, на часах одиннадцать с чем-то утра,

кто-то склоняется над кем-то внизу и говорит:

«А он уже умер».

Так Фомка стал сиротой.