Сколько хотелось дач – снять на четыре сезона,

увидеть весну, лето и осень

и немного зимы.

Так и не снял – ничего не увидел.

Где-то стоит мой чужой, хозяйский, на весну и на лето

снятый плетёный стульчик;

над ним наливаются яблоки,

осенью падают вниз:

бум, стукает третье яблоко – прямо мне по башке:

«Эврика, – говорю, – я знаю, что делать с новой любовью».

Ничего.

Ровным счётом ничего.

Пусть такая и будет:

стоит в миске, в прохладном месте,

наливается соком, потом, как молоко, подкисает,

становится сливками, после будет сметана.

Жизнь отсепарируется да так, что и самого тебя отсепарирует,

отделит тебя от любви, от любимых, от кое-каких друзей,

отсепарирует от ненужных книжек,

от возраста,

от лишних – уже не по размеру – вещей.

…Ты говоришь: пора-пора, надо уже собираться.

Нет, это не возьмём, это тоже.

Паспорт можно оставить в комоде,

вторые джинсы тебе не понадобятся,

мы всё там тебе купим: золотые яблоки, белые облака,

будут тебе там молочные реки, кисельные берега.

Что говоришь? Не любишь молоко?

Ну будут тебе кефирные реки.

Господи, какое счастье, что можно так долго ехать,

пять часов назад окинув прощальным взглядом

свою уже нежилую комнату,

сколько же я был здесь счастлив, сколько несчастлив,

сколько раз равнодушен и сколько раз якобы просветлён.

Чух-чух-чух, говорят колёса. Входит проводница,

говорит: «Вообще-то, вам полагается завтрак.

Но я вам его не дам».

Ну и не надо.

Все эти сцены я видел уже когда-то.

Просто я не знал, что это репетиция смерти.

А они это знали: и та проводница,

в вагоне которой я ехал из Нижнего Новгорода,

и та девочка, которая мне подарила

на короткой остановке значок,

и тот парень, который посмотрел мне прямо в глаза,

наклонился слишком близко ко мне

и сказал: «Выпить хочешь?»

Хочу. Я хочу выпить. Но ангел мне говорит:

«Помнишь, ты однажды забыл в самолёте

в верхнем отсеке полупустую сумку?

Вышел уже в зал прилёта и вдруг хватился.

Звонил по специальному номеру, требовал сумку обратно.

Но тебе говорили: „Ещё нет“. „Нет“. „Её ещё не принесли“.

Ты сидел тогда в поднебесном кафе, пил вино,

писал по телефону (ты жил тогда не один):

„Мне ещё не вынесли сумку“, смотрел на закрытую дверь.

Потом через час подошёл к той же двери,

вызвонил по телефону, заветная дверца открылась,

и та же сказавшая „нет“ стюардесса сразу же вынесла сумку.

В общем, она уже там сразу была.

Просто им было лень с тобою возиться.

Но пока ты сидел битый час, как в чистилище,

не имея возможность уехать в Москву,

ты чувствовал счастье».

Ясно, думаю я, сейчас мы будем чистить мои грехи.