Во второй половине 1960-х годов в СССР формируется неофициальная оппозиция, которая на Западе получила название диссидентов (отлат. «dissidens» – несогласный)[40]. Это название было принято и ей самою, и советским агитпропом, но только каждая из сторон наделяла его противоположными оценками; в устах оппозиционеров «диссидент» означало – борец за справедливость и за свободу, не желающий «жить по лжи», в устах работников агитпропа – отщепенец, враг советского народа, предатель Родины.
Социальный резонанс деятельности диссидентов вообще-то был несоразмерен с размерами движения. В него входило по разным данным от одной до двух тысяч человек[41], что для страны с 250-миллионным населением[42] – ничтожное количество. Диссиденты не представляли собой единой централизованной политической организации, как в силу того, что таковую трудно было создать в условиях гонений со стороны КГБ, так и вследствие того, что их идеологические позиции были неодинаковы. Диссидентское движение было конгломератом множества небольших групп, от двух до нескольких десятков человек в каждой[43] (Неокоммунистическая партия СССР, Комитет защиты прав человека в СССР, Московская Хельсинкская группа, Свободное межпрофессиональное объединение трудящихся, Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа и др.), существовавших достаточно краткий период, после которого они подвергались разгрому со стороны КГБ с тем, чтоб на месте старой возникла новая группа (часто примерно из тех же самых личностей).
Их деятельность была подчеркнуто ненасильственной и сводилась к написанию писем протеста в различные советские и зарубежные издания, к вождям СССР и руководителям других государств, выпуску неподцензурных машинописных журналов, где фиксировались нарушения прав человека в СССР (самым известным был журнал «Хроника текущих событий», выходивший с перерывами с 1968-го по 1984 год), а также проведению неофициальных демонстраций. Собственно, с такой демонстрации (знаменитый «митинг гласности»), прошедшей в Москве в 1965 году в день Конституции 5 декабря под лозунгом «Уважайте Советскую Конституцию!», и началось диссидентское движение (митингующие требовали разрешенной законом гласности суда над Синявским и Даниэлем). Диссиденты занимались также оказанием помощи политзаключенным, среди которых большинство сами были представителями диссидентского движения, и различным «узникам совести».
Движение преследовалось, и многие диссиденты прошли через тюрьмы, лагеря или спецпсихбольницы (в силу того, что в послесталинском СССР возникла традиция объявлять политических оппозиционеров психически больными). В то же время на полное физическое уничтожение несогласных, как это было в 1937–1939 годах, власть уже не шла (за всё время существования движения, то есть за двадцать лет казнено было шесть человек). Диссиденты возвращались из лагерей и продолжали заниматься своей пропагандой, часто достаточно длительный срок. Многим из них была дана возможность выехать за рубеж, в страны либеральной демократии, где их встречали как героев, предоставляли политическое убежище и хорошо оплачиваемую работу в различных антисоветских организациях (радиостанциях, советологических институтах и т. д.). Отношения политического руководства СССР, подчиненных ему силовых структур (КГБ) и диссидентов вообще были не так однозначны, как это представляла власть в СССР и представляют сами диссиденты и либералы сейчас.
Если послушать их, то между КГБ и диссидентами шла борьба не на жизнь, а на смерть, и то, что диссиденты выжили – результат их стойкости (или хитрости), а также помощи им со стороны Запада. В действительности КГБ временами (во всяком случае, до прихода к власти в стране Ю. Андропова) вёл себя с ними достаточно либерально. Около половины участников диссидентского движения, известных КГБ, то есть примерно 1000 человек из 2000[44], вообще не подвергались аресту (среди них, например, такая известная правозащитница, как Людмила Алексеева), в отношении них ограничивались общественным порицанием, исключением из партии, в крайнем случае – увольнением с работы и обысками и допросами. Периоды активного преследования диссидентов сменялись периодами затишья, когда их на время оставляли в покое. Это главным образом зависело от международной конъюнктуры. В определённые моменты ситуация требовала, чтоб на Западе сложилось мнение, что в СССР всё же существует – пусть и урезанная – свобода слова. Кроме того, при помощи диссидентов руководство КПСС могло озвучивать некоторые неофициальные мнения, которые имелись у той или иной группировки в руководстве, прощупывать реакцию Запада и т. д. Разумеется, сам диссидент мог и не подозревать, что является пешкой в большой игре, просто ему ненавязчиво позволяли передать информацию за рубеж (хотя, безусловно, было немало случаев, когда КГБ создавал диссидентов для тех или иных целей, движение было просто нашпиговано агентами спецслужб и полностью контролировалось).
Впрочем, среди диссидентов были избранные, которые почти что сознательно участвовали в неформальной международной политике, имея знакомства и в высших кругах СССР, и в высших кругах Запада. Это была своего рода «теневая номенклатура», которой негласно разрешалось диссидентствовать и в отношение к которой КГБ никогда не переходил определённую грань. Имеется в виду, прежде всего, диссидент № 1 А. Д. Сахаров. Известный политический публицист К. Крылов, анализируя деятельность Сахарова, убедительно доказывал, что определённые либерально настроенные круги в ЦК КПСС использовали Сахарова для налаживания неформальных связей с умеренными кругами на Западе, заинтересованными в сближении двух систем (так называемой «конвергенции»). На языке циничной «реальполитик» это означает желание части тогдашней советской элиты включить СССР (и прежде всего самих себя) в «золотой миллиард», живущий за счёт эксплуатации третьего мира, в обмен на сближение идеологий СССР и Запада и демократизацию СССР[45]. Видимо, это верно и по отношению к диссидентскому движению в целом. Во всяком случае, тот факт, что КГБ, имея возможность полностью уничтожить диссидентское движение (которое, напомним, включало в себя около 2000 человек), так и не сделал этого, говорит о многом.
В принципе акции диссидентов почти никак не «пересекались» с повседневной жизнью большинства граждан СССР, которые самиздат и зарубежные газеты не читали, жили в провинции, знакомства с политзаключенными не водили. О диссидентах знали только потому, что их деятельность широко освещалась западными СМИ (в том числе и зарубежными радиостанциями, транслировавшими передачи на русском языке для граждан СССР – «Голос Америки», «Радио Свобода», Русская служба «Би-Би-Си»), а в ответ и советская пропаганда предлагала свою версию их деятельности через официальные газеты, радио и телевидение. Как верно замечает С. Г. Кара-Мурза, скоординированность действий диссидентов с деятельностью западных радиостанций, вещавших на СССР и имевших многомиллионную аудиторию, несмотря усилия КГБ по глушению их сигналов (диссиденты очень скоро выработали схему передачи информации на Запад, например, через сотрудников западных посольств и корреспондентов зарубежных СМИ в Москве), во много раз повышала эффективность диссидентской пропаганды.
Социальный состав движения также свидетельствует, что оно было ощутимо оторвано от народа. Согласно данным А. Амальрика, 45 % в нем составляли представители академической науки, 22 % – деятели искусства, 13 % – представители инженерной технической интеллигенции, 9 % – учителя, врачи, юристы, издательские работники, 5 % – студенты и лишь 6 % – рабочие[46]. Как видим, подавляющее большинство движения составляла научная, творческая и техническая интеллигенция, из чего, кстати, следует, что движение локализовалось в крупных городах – научных, промышленных и культурных центрах. Тот же Андрей Амальрик, бывший сам активным диссидентом, сомневался в том, что широкие массы советских трудящихся захотят разделить идеалы, которые несли в своих выступлениях диссиденты. «Обе понятные и близкие народу идеи – идея силы и идея справедливости – одинаково враждебны демократическим идеям, основанным на индивидуализме…» – писал Амальрик в статье «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?».
По своей идеологии диссидентское движение было, как уже говорилось, неоднородно. Оно включало в себя несколько «крыльев»:
1) западники-либералы (А. Сахаров, Е. Боннэр, Г. Померанц);
2) православные почвенники (А. Солженицын, И. Шафаревич, И. Огурцов);
3) «истинные» марксисты (А. Тарасов, Р. Медведев);
4) нерусские националисты из нацреспублик СССР (Прибалтика, Украина, Грузия) (Т. венцлова, В. Марченко, З. Гамсахурдиа), а также сионистское движение» (Н. Щаранский);
5) активисты религиозных сект, преследуемых в СССР (баптисты, адвентисты, иеговисты и др.) (В. Белых, П. Федотов).
Несмотря на различие идеологических программ, все диссиденты были объединены требованиями в адрес политического руководства СССР: сделать реальными в Советском Союзе демократические права и свободы. Этого требовали и убеждённые либералы, для которых концепция демократических прав является составной частью их политической программы, и убеждённые государственники и националисты, которые, казалось бы, должны были критиковать и отвергать либерализм, как пришедший с Запада «культурный продукт». Однако на словах объявляя себя антилибералами (и изрядно пугая этим своих соратников-либералов и западных «друзей»), на деле идеологи почвеннического и консервативного направления в диссидентстве, равно как и «истинные» диссидентские коммунисты, настойчиво отстаивали либеральные ценности, ничем в этом смысле не отличаясь от западников. Так, И. Шафаревич на пресс-конференции, данной западным СМИ в Москве в 1974 году по поводу выпуска сборника «Из-под глыб», открыто заявил: «При всём разнообразии оттенков независимой мысли в нашей стране, одно положение принимается почти единодушно: основной решающей причиной, препятствующей нормальному развитию, признаётся недостаток свободы… свобода высказывать свои мысли и получать информацию, воспитывать детей в своей вере и жить там, где считаешь нужным, – это абсолютно необходимая предпосылка здорового существования любого государства»[47]. Эти слова Шафаревича, в искренности которых не приходится сомневаться – она подтверждена его готовностью идти ради данного идеала на самопожертвование, заставляют усомниться, что Шафаревич вместе с тем был искренен, когда объявлял себя сторонником дореволюционной монархии. Ведь православная царская Россия никак не отвечала тем критериям, которые, по утверждению самого же Шафаревича, позволяют считать государство «здоровым» и «нормальным». В дореволюционной России, так же как и в СССР, власть руководителя государства была абсолютной, существовала лишь одна общеобязательная государственная идеология, не было политических свобод и инакомыслящие, в том числе религиозные диссиденты (сектанты), преследовались полицией… Святое Писание, о котором так часто к месту и не к месту говорит Шафаревич, советует узнавать людей не по словам, а по делам; в этом случае Шафаревич, как и другие «правые» диссиденты, – демократ.
Того же мнения придерживался и бывший диссидент Синявский, который писал, что граница между либералами, патриотами и левыми в диссидентстве была условной,по сути, все они были либералами и правые противоречили сами себе и делу своей жизни, когда критиковали демократию: «…по природе своей диссидентство либерально и демократично… И потому были и остаются синонимы „советские диссиденты” – „демократическое движение”»[48].
Советская пропаганда называла диссидентов антисоветчиками, сознательными непримиримыми борцами с советским государством и народом. Современная российская пропаганда также считает их антисоветчиками, но только видя в этом теперь особую доблесть. Да и многие из диссидентов, уехав на Запад, нахватавшись там радикальных неолиберальных идей, да и просто за давностью лет забывая, как и что было на самом деле, также с удовольствием характеризуют себя и всех диссидентов как антисоветчиков. С этим согласны почти все, как с самоочевидной истиной, но парадокс в том, что это не верно. Особенностью диссидентского движения, его отличием от преды-дущих форм оппозиции в СССР, которая по словам Л. Алексеевой была всегда, даже в сталинские времена[49], в том, что диссиденты не призывали к насильственному свержению советского строя, к нарушению законов и конституции. Наоборот, диссиденты призывали власть сделать реальностью те демократические свободы, которые были провозглашены в Советской конституции (которая, между прочим, гарантировала свободу слова, печати, собраний, создания организаций, волеизъявления, беспрепятственного исповедания веры и т. д.[50]). То есть диссиденты призывали в точности соблюдать уже имеющиеся советские законы и конституцию (возможно, ещё и поэтому их называют правозащитниками, они ведь не только защищали права граждан, они защищали и букву самого советского права)[51]. Сегодня часто говорится о том, что это была лишь хитрая уловка, поскольку диссиденты понимали, что провозглашение прав в конституции – лишь издёвка тоталитарного режима, но на это легко возразить. Отказаться от борьбы с советским государством, публично заявлять, что ничего не хочешь, кроме как соблюдать его законы и Конституцию – значит, публично заявлять, что считаешь советское государство легитимным. Настоящие антисоветчики, скажем, «белые» и их последыши в эмиграции и внутрироссийском подполье (вроде народно-трудового союза нового поколения – НТС) считали советское государство, возникшее в результате октябрьского вооруженного переворота 1917 года, свергшего Временное правительство и передавшего власть съезду Советов, нелегитимным, незаконным, то есть и не государством вовсе, а сборищем преступников, которые объявили себя государством, грубой силой подавив противников. Отсюда вытекала не только возможность, но и необходимость, логичность неподчинения «законам» этого «государства». Можно, конечно, представить себе энтээсовца, который, проникнув в стан врага, пытается выдавать себя лишь за лояльного реформатора системы, но для него это будет одним из способов борьбы, в ситуации, когда другие неэффективны. Диссидентство изначально объявило позицию лояльного советского гражданина, требующего лишь соблюдать советские законы, единственной и принципиальной.
Показательно в этом смысле признание диссидента Бурова: «…мы, те, кого я знаю, не были “врагами советской власти”. Это примитивное представление о диссидентах необходимо было КГБ, чтобы оправдать свои действия. <…> КГБ непременно настаивало на том, что тот или иной человек, если он интересуется “запрещёнными” темами или если он критикует власть, то он находится под влиянием средств массовой информации Запада. Это был очевидный манёвр для запугивания критиков. Мы жили на свой лад, но внутри того же государства…»[52]. Проект Союза Советских Республик Европы и Азии, который был разработан А. Д. Сахаровым, отражает ведь не только его мнение, а мнение значительного сегмента диссидентского сообщества. Диссиденты хотели лишь реформировать Советский Союз, сделать его демократическим, но ненасильственным путём, раскрывая демократический потенциал, уже заложенный в советской конституции. На Западе это называли бы внутрисистемной оппозицией (хотя на самом деле это натяжка, не противореча советским законам, диссиденты были в явном конфликте с советским жизнеустройством, с духом советской цивилизации). Показательно, что, когда началась перестройка, те среди диссидентов, кто сохранил верность кредо диссидентства 1970-х годов, а не заразился неолиберализмом в эмиграции, действительно стали участвовать в работе советского парламента (вроде того же А. Д. Сахарова). СССР разрушили вовсе не они, а бывшие партократы во главе с Ельциным.
Но «советскость» диссидентов проявлялась и на более глубоком уровне. Хорошо написал об этом А. Д. Синявский: «Диссиденты в своём прошлом – это очень идейные советские люди, то есть люди с высокими убеждениями, с принципами, с революционными идеалами. В целом диссиденты – это порождение самого советского общества послесталинской поры, а не какие-то чужеродные в этом обществе элементы и не остатки какой-то старой, разбитой оппозиции»[53]. Действительно, почти все диссиденты родились в 1920-е – 1930-е годы и, значит, борьбу фракций в партии и чистки 1930-х годов в сознательном возрасте не застали. Более того, среди диссидентов практически не было выходцев из семей бывших партоппозиционеров (в отличие от представителей легальной советской фронды, где это встречалось часто, пример – Василий Аксёнов). То есть родители и члены ближайшего окружения будущих диссидентов были вполне лояльными советскими людьми, исповедовавшими верность утвердившейся марксистко-ленинской идеологии в её сталинистской интерпретации. Сами они, кто охотно, кто неохотно, но признавались, что в детстве совершенно искренне верили всему тому, что писали в газетах, говорили по радио, в школах, с трибун демонстраций. Синявский писал, что его отец – бывший левый эсер, а затем большевик, привил ему идеи революционной романтики. А. Солженицын признавался, что в отрочестве добровольно вступил в комсомол, верил партии и Сталину и даже собирался написать апологетический роман о 1917 годе. Л. Алексеева рассказывает, что росла в семье убеждённых коммунистов, которые с детства прививали ей любовь к советской власти, репрессии обошли её семью стороной, более того, после ареста председателя Центросоюза в 1937 году её отец Михаил Славинский, как верный сталинец, занял его место. То есть ненависти к «сталинской деспотии», как у детей троцкистов и бухаринцев, у будущих диссидентов не было, более того, они не слышали с детства оппозиционных разговоров и искренне верили в сталинскую идеологию (та же Алексеева в 1952 году добровольно и по принципиальным мотивам вступила в ряды КПСС и даже стала штатным лектором-агитатором при обкоме ВЛКСМ). Переход на оппозиционные позиции, к идеям «советского либерализма» произошёл позже, как правило, он был связан с последствиями ХХ съезда, разочарованием в Сталине. Такой переход был бы невозможен, если бы между сталинистской идеологией, которую они разделяли сначала, и диссидентским советским либерализмом, который они стали разделять потом, не было бы некоего общего тезиса, «связующего звена». В качестве такого тезиса и выступила декларативная положительная оценка «буржуазной демократии» в сталинское время.
Сегодня часто забывают, что одним из обвинений в адрес Сталина со стороны левой оппозиции было обвинение в том, что он заигрывает с идеологией буржуазной демократии и рискует снова обрушить СССР назад, в капитализм. К основным положениям этой идеологии – права и свободы человека, парламентаризм, разделение властей, равенство всех перед законом – большевики изначально относились со смесью презрения и иронии. Ленин и до и после революции неоднократно писал, что все эти буржуазные свободы – фиговый листок, которым буржуазия прикрывает свою реальную власть в капиталистическом обществе. Буржуазная демократия, по Ленину – лишь закамуфлированная диктатура буржуазии. Поэтому пролетариату следует отбросить буржуазные сказки о демократии и правах человека и честно и прямо заявить о намерении установить свою диктатуру. Буржуазной Ленин противопоставлял советскую демократию, но не для всех, а лишь для пролетариев и беднейших крестьян и под строгим контролем партии.
В советском государстве ленинского периода были в законном порядке ограничены права целой категории граждан – представителей бывших эксплуататорских классов, так называемых лишенцев. По Конституции РСФСР (1918 г.) и СССР (1924), им запрещено было выдвигать кандидатуры на выборах, участвовать в выборах и т. д. Крестьяне также были ущемлены в правах, в советах депутатов от крестьянства по закону должно было быть в пять раз меньше, чем депутатов от рабочих. Большевистские оппозиционеры – и правые (Бухарин), и левые (Троцкий) – также пиететом по отношению к тем ценностям, которые на Западе именуются демократическими, не отличались. Если они и требовали демократии, то внутрипартийной. Речь шла о возможности фракций в партии обсуждать ситуацию в стране и в мире и совместно, коллегиально принимать решения, но и не более того. Никакого равенства перед законом, никаких политических свобод для всех граждан, никаких открытых равноправных выборов в парламент ими не предусматривалось. И Троцкий, и Бухарин были сторонниками диктатуры партии и жестокого подавления протестов. Они неоднократно это показали на практике в годы Гражданской войны.
Так что не случайно Троцкий воспринял поддержку Сталиным в Испании демократического фронта, а не одних лишь коммунистов, и принятие в 1936 году Конституции СССР[54], где были провозглашены все права и свободы западного типа, как признак продолжающегося буржуазного перерождения СССР, «большевистского термидора».
Необходимо заметить, что и Сталин не был поклонником идей либерализма. Его действия объяснялись требованиями реальной политики. Сталин хотел покончить с международной репутацией СССР как источника революционной экспансии, «экстремистского государства», а это в свою очередь входило в русло общего вектора международной политики Сталина – добиться нормализации отношений между СССР и Западом, не провоцировать капиталистическое окружение на нападение. Тезис о победе мировой коммунистической революции и создании на базе СССР мировой социалистической федерации содержался в первом разделе Конституции СССР 1924 года[55] и сильно раздражал другие страны, которые рассматривали его как правовую основу для вмешательства СССР в их внутренние дела. Исключив из Конституции 1936 года тезис о мировой революции и введя в неё демократические нормы, Сталин хотел успокоить Запад, как бы заявляя: СССР из рассадника экстремистских идей превратился в нормальное «цивилизованное» государство с системой ценностей, близких к ценностям западных демократий. Не случайно о планах введения в законном порядке тайных всеобщих прямых выборов депутатов на альтернативной основе Сталин заявил не кому-нибудь, а руководителю американского газетного объединения «Скриппс-Говард ньюспейперс»: «…Избирательные списки на выборах будет выставлять не только Коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации… Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти». И лишь потом 5 марта 1936 года это интервью Сталина было перепечатано во всех советских газетах, начиная с «Правды». Это свидетельствует о том, что Ю. Жуков и его единомышленники ошибаются, когда утверждают, что конституционная реформа Сталина готовилась, так сказать, для «внутреннего употребления», в целях демократизации политической жизни Советского Союза. На самом деле от превращения советов в род парламента[56], и от провозглашения демократических свобод в СССР ничего не изменилось, власть как была, так и осталась в руках партии. Адресат этой реформы был совершенно иной – капиталистический Запад, Европа, США.
Тем не менее не стоит и преуменьшать революционность этой операции Сталина. В стране, где над идеями равенства и свободы всех граждан, независимо от их классовой принадлежности, ещё вчера издевались на самом высоком политическом уровне, теперь данные идеи включили в состав официальной идеологии, отклонение от которой приравнивалось к преступлению. Естественно, этот поворот реальной политики Сталина сразу же получил идеологические обоснования. С трибун и в газетах стали звучать оценки демократии западного типа как явления положительного, родившегося в годы европейских революций, когда буржуазия была ещё прогрессивным классом. И тысячи и миллионы мальчиков и девочек, юношей и девушек, среди которых были и юные Александр Солженицын, Андрей Сахаров, Андрей Синявский, Лариса Богораз, искренне веря в идео-логию государства, стали верить и в прогрессивность либерально-демократических ценностей, прав и свобод человека и гражданина.До ХХ съезда они верили в прогрессивность либерально-демократических ценностей, но при этом считали, что в СССР уже существует реальная демократия: граждане свободны, говорят что хотят, а если их речи и сливаются в славословия Сталину, то на то он и гений и благодетель народа. После ХХ съезда они осознали, что демократические ценности в их западном понимании в СССР попираются, и до глубины души возмутились, поскольку так и продолжали считать, что это ценности положительные и прогрессивные. Будучи убежденными, что они полностью освободились от чар сталинизма, они так и остались верны одному из тезисов этой идео-логии.
Но диссиденты были органической частью советского общества не только потому, что они сознательно выбирали позицию лояльных законопослушных советских граждан, и даже не потому только, что они, как мы выяснили, остались в сфере влияния советской и даже сталинской идеологии, лишь актуализируя в ней демократические мотивы и нагромоздив над ними заимствования из дореволюционных или западных идеологем. Диссидент – вообще легко узнаваемый персонаж советской жизни. Если отвлечься от его сугубо интеллигентского происхождения, то можно заметить, что этот персонаж присутствовал и в среде советского простонародья. До сих пор никто его там не увидел только потому, что диссидентство окружено неким романтическим ореолом. Диссидентов представляют либо благородными борцами за свободу в тёмном царстве тоталитаризма, либо злобными и продажными предателями в светлом царстве социализма, но в любом случае их образ не лишён некоей – позитивной или негативной – величественности. Но если подойти к ним без сильных эмоций и просто, сухо и скучно определить: «Кто же такие диссиденты и что они хотели?», то мы получим очень неожиданный ответ.Диссиденты в СССР – это политизированные интеллигенты, которые желали получить то, что им полагалось по закону, но что не позволяли получить господствующие в обществе традиции и обычаи. По закону СССР был демократическим государством, где граждане могли пользоваться свободой слова, печати, собраний, волеизъявления и т. д. В сущности, же СССР представлял собой идеократическое государство, напоминающее традиционные монархии, где подданный ощущает себя дитём одного большого отца – государства, персонифицированного в царе или вожде, которое обязано, с одной стороны, заботиться о подданном, а с другой – строго и сурово пресекать его попытки жить по своей воле, так как интересы всей большой семьи и её ценности выше интересов и ценностей одного её члена. Таким образом, диссиденты, требуя разрешить им воспользоваться гарантированной Конституцией свободой проведения митингов, в глазах властей, да и большинства народа, кощунственно выступали против воли отца – патерналистского государства, и какая разница – разрешает это закон или нет.
Но самое любопытное, что в этом диссиденты были не одиноки. В советском простонародье, да и выше, в советском среднем классе в 1960-е – 1980-е годы сформировалась значительная социальная группа советских мещан (которых, кстати, все диссиденты – от марксистов до либералов и националистов – люто ненавидели, объявляя мещанство опорой неосталинизма). Для них было свойственно поведение, которое в советском сленге получило название «качать права».Состояло оно в том, что эти совмещане также не желали подчиняться обычаям и традициям советского общества и требовали, чтобы государство немедленно дало им то, что им полагается по закону (например, по закону гражданин мог получить квартиру от государства, отстояв несколько лет в очереди таких лиц, которым полагается жилье, традиция же требовала от него отказаться от квартиры в пользу малоимущего; совмещанин требовал и получал то, что положено по закону, надсмехаясь над теми, кто ещё верит в высокие чувства и бескорыстную помощь).
Конечно, требования у них были иные, чем у интеллигентов-диссидентов, но ведь они с ними и принадлежали к разным социальным слоям с разными системами ценностей и социальными функциями. Интеллигент занимается созданием и пропагандой идеологии, для чего ему обязательно нужны либеральные свободы (даже если эта идеология ультра-антилиберальная). Мещанин занимается обустройством своей жизни, созданием благосостояния и личного комфорта. Для этого ему нужны квартира, машина, дорогая мебель, золотые украшения, заграничные «престижные» спиртные напитки и сигареты и прочее. Мы согласны с тем, что в их мире ценностей есть тоже иерархия и свобода – более высокая ценность, чем автомобиль. Однако речь идёт не об этом, а о том, что и интеллигент-диссидент, и мещанин-хапуга выбирали то, что является наиболее ценнымлично для них, при этом игнорируя интересы других – коллектива, государства, страны в целом. Интеллигенту-диссиденту было жизненно важно иметь возможность свободно обсуждать решения руководства, давать свои рекомендации. Это было существом его жизни, и он делал это, даже если такие действия могли навредить его стране, так как этим могли воспользоваться и пользовались её геополитические противники (вспомним, что обозлённый на СССР Сахаров в письме к Г. Беллю даже советовал Западу разместить в Европе побольше ракет, нацеленных на СССР). Совмещанину не интересно было говорить о политике, но зато ему жизненно важно было обеспечить себя и свою семью всем необходимым и сверх того ещё всевозможным дефицитом, пристроить детей в престижные институты и на «тёплые места». Ради этого он был готов игнорировать и игнорировал интересы общества и государства, и делал всё так, чтоб больше положить в свой карман, а не в государственный. Скажут: интеллигенты за свои идеалы шли в тюрьмы, в лагеря и даже на смерть, и это явное свидетельство их бескорыстия и благородства, так что кощунственно их сравнивать с какими-то хапугами, которых к тому же герои борьбы за свободу глубоко презирали.
Но, во-первых, не стоит так уж идеализировать диссидентов, не все из них шли в лагеря и тем более на смерть, а для очень многих диссидентство оказалось удобным способом уехать на Запад, получить высокооплачиваемую работу и высокий статус в обществе, уровень материального комфорта которого и не снился советским завбазам и завмагам. А во-вторых, как забавно это ни прозвучит, совмещане за свои пусть и ущербные идеалы тоже… шли в тюрьму и даже на смерть. Они, как и диссиденты, старались лишний раз не нарушать советские законы, но их драма состояла в том, что советские законы были к «пионерам капиталистического накопления» не менее беспощадны, чем к «пионерам гражданского общества». Так что в одном лагере и в одной камере рядом могли оказаться и вольнолюбивый диссидент – распространитель самиздата, всё-таки обвинённый в антисоветской пропаганде, и деньголюбивый мещанин – заведующий рынком, всё-таки обвиненный в финансовых махинациях.
По сути, диссиденты и мещане представляли собой один и тот же персонаж, порождённый послесталинским разложением советского коллективизма. Это – индивидуалист, которому нет дела до интересов коллектива, несмотря на то, что он получил от этого коллектива множество благ. Разница состояла лишь в том, что один проявлял свой индивидуализм в сфере политической, а другой – в сфере экономической.
На первый взгляд странно, что диссиденты, называя и считая себя либералами, так истово ненавидели советских мещан, любивших «качать права», забирать у государства всё, что положено, и даже начинавших уже заниматься спекуляцией, а то и созданием «цехов». Ведь для аутентичного западного либерала свобода торговли и обогащения – такая же фундаментальная демократическая ценность, как и свобода слова. Но дело-то как раз в том и состоит, что диссиденты не были либералами в западном смысле слова, а былисоветскими либералами. Их идеология сформировалась на базе идеологии советского официального марксизма и ментальности советского общества. Даже отвергая и ту, и другую, диссиденты сознательно или бессознательно многое от них брали. Это относится и к презрительному отношению к торговле, накопительству, мещанству, которое интеллигенты-диссиденты позаимствовали у русской революционной традиции (не понимая, что это совершенно противоречит провозглашаемому ими же либеральному идеалу, ведь, по Джону Локку – создателю английского либерализма, политические права и свободы имеют место только в «республике собственников»).
Не рассмотрели диссиденты в совмещанах и своей социальной базы, что говорит только об их политической недееспособности. А ведь СССР был разрушен вовсе не усилиями диссидентов, активность которых после 1982 года почти сошла на нет, вследствие ужесточения репрессий КГБ после прихода к власти в стране Ю. Андропова. СССР был разрушен совмещанством, проникшим в руководство партии и государства. Совмещане, давно уже раздражённые коллективистским духом и ценностями, захотели легализовать свою индивидуалистическую жизненную практику и покончить с советским «общинным социализмом». Диссиденты упустили свой шанс стать идеологами мещанской антисоветской революции, и эту роль взяла на себя «советская фронда» – беспринципные интеллигенты-перевёртыши, которые при советской власти были официальными писателями, учёными, педагогами, журналистами, боялись лезть в диссидентство и внешне вели себя лояльно, за что имели многочисленные материальные блага и привилегии. Сами будучи мещанами, они таили в себе огромный запас ненависти к советскому жизнеустройству и эффективно решили задачу по идеологической поддержке перестройки и либерализации.
Диссидентство же, будучи частью советского общества, погибло вместе с этим обществом.