Существует не один, а два праздника победы Советского Союза в Великой Отечественной войне. Первый праздник – тихий, непубличный, семейный. Во время него потомки вспоминают своих родных – отцов, дедов, прадедов, погибших в сражениях этой войны. Трудно найти в России, да и других республиках бывшего СССР семью, в чьей родословной нет родных, не вернувшихся с фронта, или погибших в нацистских концлагерях, или умерших в оккупации, или не выдержавших тягот тогдашней жизни советского тыла. Память о них передаётся из поколения в поколение, дети погибших солдат и офицеров хранят их пожелтевшие от времени фотографии и письма, показывают их своим детям и внукам, рассказывают о своих отцах. Есть и семьи, которым посчастливилось: их фронтовики вернулись домой, стали счастливыми дедами, сами передали внукам память о войне.
Это – стихийно сложившийся в СССР ещё один день поминовения, сближающий родственников, парадоксально, в условиях государственного атеизма, отчасти возродивший культ рода. В этот день все потомки солдата той войны собираются вместе, посещают кладбища, выпивают в память о нём традиционные «сто грамм», дома делятся воспоминаниями.
Второй День Победы – это государственный праздник, предполагающий парады, ритуалы, такие как почётный караул, салют, официальные поздравления ветеранов, и, конечно, освобождение от труда и народные гуляния. В этот день выступают с речами первые лица государства, по телевизору показывают парад, фильмы о войне, и в то же время на улицы выходят ветераны, встречаются с однополчанами, их поздравляют дети, просто незнакомые люди. Пожалуй, это один из немногих праздников, который одинаково искренне отмечали и до сих пор отмечают и государство, и народ, поскольку войска «объединенной Европы», каковой тогда был нацистский рейх, в 1941 году несли в конечном итоге смерть и советскому государству, и значительной части народов СССР. Именно по-этому иногда трудно провести границу между Днем Победы как государственным и как семейным праздником…
Однако День Победы как государственный праздник, конечно, предполагает некое идеологическое наполнение. Советское, а затем и российское государство регулярно вырабатывало и вырабатывает определённое понимание исторического значения Великой Отечественной войны, которое входит в учебники истории, пропагандируется через СМИ, произведения искусства (литература, живопись, скульптура, театр, кино) и составляет «фундамент» ритуалов празднования Победы. В основе своей эта идеология отражает объективную истину – об империалистическом, антисоветском, антиславянском и антисемитском характере агрессии Третьего рейха, о преступлениях гитлеровцев на оккупированных советских территориях, о национально-освободительном характере войны, но в зависимости от политической конъюнктуры в этой картинке на первый план выступают одни детали, а другие отодвигаются на второй план, и именно в этом и состоит «идеологическое искажение». Вопреки распространённому мнению, обличающему идеологию как ложь, следует заметить, что если это и ложь, то часто – ложь во спасение. Если благодаря идеологии удается затушевать назревающие внутренние конфликты, погасить антиобщественные страсти и направить устремления и помыслы людей в полезном для всех направлении, то что ж в этом плохого.
За советские и постсоветские годы было несколько идеологий Великой Победы. Первую предложил в 1945 году сам руководитель победившего государства Иосиф Сталин. В своём обращении к советскому народу от 9 мая 1945 года он заявил: «Вековая борьба славянских народов за своё существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией». Причём это не случайная оговорка, известно, что за несколько месяцев до этого, в марте 1945 года, Сталин, приветствуя в Кремле президента Чехословакии Бенеша, также сказал: «И первая, и вторая мировые войны развернулись и шли на спинах славянских народов. Чтобы немцам не дать подняться и затеять новую войну, нужен союз славянских народов».
Таким образом, Сталин предложил рассматривать Великую Отечественную войну как звено в цепи войн германского империализма против славянства, а победу советского народа в ней – как окончательное освобождение славян от опасности с Запада. При этом другим народам СССР отводилась роль помощников славян, составляющих ядро советского общества и государства (вспомним, что в 1943 году по инициативе Сталина был принят и новый гимн страны, в котором не было ни одного упоминания о коммунизме, зато были слова о том, что Союз свободных республик «сплотила навеки Великая Русь»).
Это вписывалось в общий прославянский и панславистский характер политики Сталина в 1940-х годах. В разделе сфер мирового влияния между державами-победителями, который подспудно начался уже в конце войны, Сталин твёрдо встал на позиции включения в советскую зону влияния западнославянских (Польша, Чехословакия) и южнославянских (Болгария, Югославия) государств, пожертвовав ради этого, например, Грецией, где к власти уже были готовы прийти коммунисты. Историкам известно, что в 1940-х годах Сталин прямо планировал и создание панславистского конфедеративного образования – Славянского союзного конфедеративного государства в составе СССР, Польши, Болгарии и Югославии (причём, по некоторым сведениям, Украина и Белоруссия должны были войти в него в качестве отдельных членов)[37]. В 1946 году эта идея была поддержана на VI Всеславянском конгрессе в Белграде, где её приветствовал Иосиф Тито. В качестве столицы федерации предлагали Москву, Минск, Варшаву или Белград.
Идеологическое обеспечение этого проекта осуществлял Славянский комитет СССР, созданный в 1947 году на базе учреждённого в 1941 году Всеславянского комитета. В него входили военачальники (Толбухин, Ковпак, Колас), государственные деятели (Греков, Вознесенский), деятели культуры (Асафьев, Александровская) и митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич). Комитет имел обширные связи по всему миру, издавал журнал «Славяне», готовил и проводил юбилеи видных деятелей славянской истории – Мицкевича, Ботева, Сметаны.
Итак, с 1945-го по 1948 год праздник Победы входил как неотъемлемый элемент в утверждавшуюся в СССР коммунистически-панславистскую идеологию, сторонником которой был сам глава советского государства И. В. Сталин. В таком случае нетрудно объяснить фактическую отмену этого праздника в 1948 году (когда он стал рабочим днем и на государственном уровне стал отмечаться очень скромно). По этому поводу существует множество инсинуаций. Ехидно замечают, что Сталин пошёл на это, якобы испугавшись фронтовиков, которые, побывав в Европе, дескать, стали сомневаться в тезисах советской пропаганды о «загнивании капитализма». Но если б это было так, то опасаться «прозревших фронтовиков» стоило с самого начала, когда их память о европейском походе была ещё свежа, а не через три года после этого. На самом деле всё гораздо проще: в 1948 году произошёл разрыв между Советским Союзом и социалистической Юго-славией, что стало началом конца панславистского проекта Сталина (конец его наступил после смерти Сталина, когда Маленков, а затем Хрущёв свернули панславистские инициативы СССР, а в 1962 году был закрыт и Славянский комитет, причём с формулировкой «за пропаганду национальной исключительности» и «за низкопоклонство перед культом личности»). Поведение титовской Югославии стало ударом и по идеологии «коммунистического панславизма». Кризис этой идеологии привел к кризису идеологического наполнения праздника Победы. Если 9 мая 1945 года – это не день окончания вековой борьбы славянства против германского империализма, то как же трактовать победу СССР в Великой Отечественной войне? Интерпретировать её в рамках официальной идеологии марксизма-ленинизма было нелегко: ведь на стороне СССР воевали и страны буржуазного Запада – Великобритания, США и Франция в лице «Сражающейся Франции» де Голля. Советский агитпроп оказался в ситуации «когнитивного диссонанса», в связи с чем государство фактически отказалось от празднования Победы на официальном уровне.
Общегосударственный праздник Победы был возрожден в 1965 году, уже в правление Брежнева, и сразу же приобрёл очень широкий размах. Он снова становится выходным днем. Возникает традиция проведения военных парадов в юбилейные «круглые» даты (1965-й, 1975-й, 1985-й). В 1960-е складываются все основные ритуалы гражданского почитания Победы – от караула перед Вечным Огнем до возложения цветов к могиле Неизвестному Солдату. Однако идеологическое наполнение праздника стало совершенно иным.
В конце 1950-х Советский Союз вступил в эпоху «разрядки международной напряжённости» (начало которой, как считают, положил знаменитый визит Н. С. Хрущёва в США в 1959-м). Рухнул «железный занавес», который разделял СССР и Запад, и между этими двумя мировыми «центрами силы» началось сотрудничество в самых разнообразных формах – от культурного до экономического. Достигнутый ядерный паритет сделал на некоторое время бессмысленным военный конфликт и обеспечил базу для мирного сосуществования. Более того, именно в эту эпоху Советский Союз включился в систему мировой экономики: через системы нефтепроводов и газопроводов, построенных в конце 1960-х, в Западную Европу потекли уральская нефть и уренгойский газ. Конечно, геополитическое противостояние и информационная «холодная война» не закончились, но их эскалация стала для Запада экономически невыгодной. Пиком разрядки было подписание в 1972 году между СССР и США договора об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО).
В области идеологии в СССР также произошли серьёзные сдвиги. Хотя тезисы о неизбежности краха капитализма в советской пропаганде остались, но стали звучать глуше, и всё громче зазвучали другие положения – о мирном сосуществовании двух систем, прогрессивности борьбы за демократию и т. д. Советское руководство даже подписало в 1975 году заключительный акт Хельсинкского Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Там все страны Европы (кроме Албании) и Советский Союз заявляли о принципе нерушимости границ, уважении суверенитета и «своеобразия» друг друга, невмешательстве во внутренние дела друг друга и об отказе от применения силы и угрозы силы, а также о приверженности принципам права наций на само-определение и демократических прав и свобод человека (а именно свободы мысли, совести, религии и убеждений). Многие сейчас заявляют, что согласие СССР на параграф о правах человека было политической уловкой и формальностью, но сам факт такого подписания говорит о том, что права человека в СССР перестали восприниматься как «буржуазный гуманизм», вошли в список демократических ценностей, пусть хоть на словах признаваемых государственной пропагандой.
Изменилось и официальное понимание Победы. Теперь её следовало рассматривать как общую победу «всех прогрессивных сил» – и СССР, и Запада – над «чумой ХХ века» – фашизмом. При этом «фашизм» (под которым подразумевали преимущественно национал-социализм) стал абстрактным злом, которое уже не связывалось с германской политической традицией, как это было в конце 1940-х – начале 1950-х. Именно тогда из понятия «фашизм» практически вымылось всё конкретное политологическое содержание, и оно стало обозначать просто варварство, культ грубой силы, садизм и жестокость ради жестокости. В результате вскоре оно стало удобным идеологическим ругательством, которое принято швырять в своего политического оппонента, независимо от его взглядов.
Переформатирование Победы из славянской в интернациональную сопровождалось стремлением преуменьшить масштабы коллаборационизма в Западной Европе, скрыть участие в гитлеровском «Drang nach Osten» многих нынешних союзников из «социалистического лагеря». Советским людям много и настойчиво со страниц газет, журналов, книг, с экранов телевизоров рассказывали о французской авиадивизии «Нормандия-Неман», которая воевала в составе советской 1-й воздушной армии Западного фронта под Курском и в которую входили 72 французских добровольца. О ней даже был снят фильм, ставший в СССР популярным. Но ничего не говорили, например, о 33-й гренадерской дивизии СС «Шарлемань» («Карл Великий»), также состоявшей из французских добровольцев, но воевавшей в составе немецкой группы армий «Висла» в Восточной Европе и Германии. Её численность составляла более 7000 человек, то есть в 100 раз больше численности «Нормандии-Неман».
Советские массовые учебники истории также стыдливо умалчивали о том, что такие страны – участницы Варшавского договора, как Болгария или Румыния, воевали во Второй мировой войне на стороне гитлеровской Германии (правда, Болгария не объявила войну СССР и ограничилась размещением на своей территории немецких войск и участием в агрессии против Югославии, а вот Румыния участвовала во вторжении Германии в СССР, 4-я румынская армия под командованием Николае Чуперкэ штурмовала Одессу, которая после падения превратилась в столицу одной из зон румынской оккупации – «Транснистрии», включавшей в себя часть Украины и Молдавии). Да и в социалистической Германии – ГДР процесс денацификации проходил мягче, чем в её капиталистической сестре – ФРГ, победа над нацизмом воспринималась как общая победа армий стран-союзников и подпольщиков европейского Сопротивления, в том числе и немецкого Сопротивления.
Чрезвычайно широкий масштаб гражданского почитания Победы, несравнимый даже с тем, что был при Сталине в 1945–1947 годах и в странах антигитлеровской коалиции, был предопределён не только живой памятью о страданиях народа в войну, но и идеологией разрядки и «борьбы за мир во всём мире», логика которой требовала неустанно показывать ужасы прошедшей войны, дабы предотвратить следующую. Впоследствии эта антивоенная пропаганда сыграла с СССР «злую шутку»: проводимые в 1980-е годы соцопросы свидетельствовали, что в США, где не было такой массированной антивоенной кампании на государственном уровне, значительное количество населения в то время поддержали бы правительство, начавшее войну с СССР, если бы этого требовала национальная безопасность; в СССР картина была иной, значительное количество советских граждан готовы были на что угодно, лишь бы не началась новая война. Будущее показало, что они готовы были смириться даже с распадом своей страны.
Отдельно следует сказать о трактовке Холокоста. Конечно, в СССР эпохи «застоя» не скрывали фактов уничтожения гитлеровцами еврейского населения оккупированных территорий, но и упор на этом, как в странах Запада, не делали. Слово «Холокост» советским людям было неизвестно и в праздничной государственной риторике не использовалось, они его услышали только после перестройки. Трагедия еврейского народа преподносилась как часть трагедии всех народов, оказавшихся под сапогом гитлеровцев. Агитпроп изображал события тех лет так, будто Гитлер и его приспешники с одинаковой жестокостью относились и к евреям, и к славянам, что, конечно, было искажением исторической правды, ведь евреям грозило именно полное уничтожение, в отличие от русских или поляков, которых нацисты намеревались частично уничтожить, частично поработить, и, тем более, украинцев, которым предоставлялись даже некоторые преференции в составе оккупированных восточных областей рейха (впрочем, Запад и особенно США тоже не отличался приверженностью исторической правде, замалчивая гитлеровские преследования славян).
Этот аспект советской идеологии становится объяснимым, если мы вспомним, что именно на 1960-е – 1970-е годы пришелся апофеоз борьбы советских евреев за право свободного выезда за рубеж, в страны капитализма, и, прежде всего, в Израиль. Государство в условиях этого противостояния не было заинтересовано в подчёркивании страданий именно еврейского населения СССР в годы ВОВ; это дало бы право евреям претендовать на особые привилегии.
Кроме того, признание Холокоста шло вразрез с нежеланием руководства брежневского СССР делить население СССР по национальному признаку, дабы избежать межнациональных проблем. В это время происходит тихий отказ от панславистского и русского коммунизма, который в последние годы жизни пытался превратить в политику Советского Союза Сталин. Идеологическим обоснованием этого отказа служит усиление интернационализма и критика культа национальной исключительности (вспомним, что именно с такой формулировкой закрыли Славянский комитет СССР).
Такой была идеология Победы брежневской эпохи. И в ту же самую эпоху в диссидентском полуподполье начинается переосмысление этого исторического события, результат которого предстанет в более или менее завершённом виде уже после «перестройки».
Диссиденты были заинтересованы в том, чтоб представить историю СССР как историю глухого непрекращающегося сопротивления «угнетённого народа» «большевистской тирании». Такая идео-логическая картинка была зеркальным отражением картины официальной пропаганды, которая рисовала почти единодушное одобрение любых решений партии и государства всем советским народом, ну разве что за исключением кучки врагов, отщепенцев и предателей. Действительность, как это всегда бывает, не укладывалась в чёрно-белый штамп. Конечно, на всех этапах эволюции советского государства и общества имелись недовольные и даже политически оформленные оппозиционные группы – от партийных оппозиционеров 1920-х до диссидентов 1960-х – 1980-х. Конечно, такие крутые повороты социального устройства, как индустриализация или коллективизация, встречали в народе и раздражение, и кое-где сопротивление. Однако в целом советский строй был вполне легитимен, то есть поддерживался подавляющим большинством граждан (хотя определёнными социальными слоями и с оговорками), иначе бы он не выстоял столько времени в тяжелейших условиях. Но, увы, большинство диссидентов интересовала не «холодная» историческая правда (что, впрочем, не исключает того, что у них были благие намерения), а опровержение тезисов пропаганды, шельмование и переворачивание всего, что говорил официальный агитпроп. Поддавшись этой объяснимой в их ситуации страсти, постепенно они подошли и к специфическому переосмыслению победы СССР в ВОВ.
Концепция, которая рождалась в идеологической диссидентской лаборатории и окончательно оформилась в перестройку, сводится к восприятию войны гитлеровской Германии и СССР как «второй гражданской». Роль внутренней антибольшевистской силы отводилась коллаборационистским формированиям вроде КОНР и РОА генерала-предателя Андрея Власова, а Германия рассматривалась как союзница российских «борцов с большевизмом», инициировавшая своим вторжением «гражданское противостояние», впрочем, союзница неверная и коварная, обманувшая «антибольшевистские силы» и преследовавшая свои корыстные интересы. Точно так же оценивались и правительства стран антигитлеровской коалиции, выдававшие СССР остатки власовских формирований – как «предателей дела борьбы с большевизмом». Естественно, всё это сопровождалось реабилитацией Власова и других коллаборационистов, попыткой представить их как «истинных патриотов», боровшихся против «тоталитарного сталинского режима» и за «свободу Родины», а вовсе не против своего народа и за интересы германского рейха.
Ничего нового в этой концепции не было. Она полностью повторяла версию событий, которая предлагалась геббельсовской пропагандой и самими коллаборационистами. «Не является ли большевизм и, в частности, Сталин главным врагом русского народа? Не есть ли первая и святая обязанность каждого честного русского человека стать на борьбу против Сталина и его клики?..» – говорилось в листовке «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом?», подписанной именем генерала Власова (написана она была, скорее всего, коллаборационистским журналистом Мелентием Зыковым), которую немцы разбрасывали над советскими позициями в 1942-м. Впоследствии эта концепция получила распространение в русской эмиграции (мало кто знает, что значительная часть русских эмигрантов поддерживали Гитлера и даже участвовали в войне на стороне Германии, один Русский корпус в Югославии, который был подразделением вермахта, насчитывал около 17 000 бывших солдат и офицеров белых армий, представителей эмигрантской молодёжи и советских военнопленных). Русская православная церковь за рубежом в отличие от внутрироссийской РПЦ тоже всегда относилась к Власову, власовцам и вообще русским коллаборационистам как к «героям борьбы с большевизмом». И неудивительно – ведь в числе её иерархов были те, кто сам участвовал в коллаборационистском движении, как, например, Никон, епископ Флоридский (в миру – Николай Павлович Рклицкий), который в годы войны был полковым священником того же Русского корпуса.
Немало сделал для реабилитации власовцев в общественном сознании россиян такой известнейший диссидентский писатель, как Александр Солженицын. В его «Архипелаге ГУЛаг», который на Западе был издан огромными тиражами, транслировался по радиоголосам на территорию СССР, а внутри СССР активно распространялся в самиздате, есть часть, посвященная бывшим власовцам, оказавшимся после войны в советских лагерях. Солженицын пишет о них с нескрываемой жалостью и даже пониманием: «…Им не оставлено было выбора. Им нельзя было драться иначе. Им не оставлено было выхода биться как-нибудь побережливее к себе… во власовские отряды вермахта их могла привести только последняя крайность, только запредельное отчаяние, только неутолимая ненависть к советскому режиму, только презрение к собственной сохранности». Солженицын с восхищением приписывал власовцам некую «отчаянную храбрость» и изображал их жертвами политических обстоятельств и лживой немецкой пропаганды, при этом явно сочувствуя их ненависти к советской власти и готовности бороться против неё. Не изменил Солженицын своё мнение и когда оказался на Западе и получил возможность ознакомиться с архивами, где хранилась коллаборационистская литература, программы власовского и подобных движений, из которых было ясно, что власовцы откровенно клялись в верности Адольфу Гитлеру, разделяли основные положения нацистской пропаганды, в том числе и её антисемитскую составляющую.
После перестройки и падения СССР в постсоветской России те же идеи стали высказываться в ещё более четкой и заострённой форме. Власовцев стали представлять как «третью силу», якобы боровшуюся и против Сталина, и против Гитлера. При этом коллаборационизм выдавался за массовое явление, причиной которого был «протест русского народа против большевиков», раздавались голоса о том, что не случайно 1 миллион 200 тысяч русских перешли на сторону немцев в ходе войны 1941–1945 годов. Но такие интерпретации противоречили исторической истине. Современный историк-монархист Пётр Мультатули, которого уж точно не заподозришь в симпатиях к коммунизму, отмечает, что перед нами манипуляции цифрами[38]. В действительности из 1 миллиона 200 000 советских граждан, ставших коллаборационистами, большинство составляли прибалтийские (290 000) и западноукраинские (250 000) коллаборационисты. Собственно, русских или великороссов было чуть более 310 000 из 99 миллионов (именно столько русских жило в РСФСР по данным переписи 1939 года). При этом большинство из этих трёхсот тысяч даже оружие в руки не брали, поскольку были на должностях «хиви» (Hilfswilliger), то есть «добровольных помощников», фактически – подсобного персонала (водители, рабочие, переводчики). Да и среди воевавших идейных борцов с большевизмом было немного, значительная часть – люди, сломленные пленом, видевшие в службе немцам возможность избежать голодной смерти в лагере, запутавшиеся, поверившие пропаганде. Конечно, и в советском стане были люди, по разным причинам таившие обиды на советскую власть, но когда они видели, что немцы предуготовили России и русским, они понимали, что сотрудничать с ними немыслимо. Поэтому подавляющее большинство русских, да и других народов СССР, встали на борьбу с гитлеровскими агрессорами. Даже среди прибалтов воевавших на стороне Красной армии было больше, чем коллаборационистов: 200 000 прибалтов воевали в составе Красной армии и лишь 100 000 – в составе вермахта (хотя в этом случае цифры были сопоставимые, а если учитывать «хиви», то коллаборационистов среди прибалтов было больше).
Интересно, что среди сторонников реабилитации власовцев были высокопоставленные чиновники новой России, например, бывший мэр Москвы Гавриил Попов, который до этого был одним из лидеров Межрегиональной депутатской группы в парламенте перестроечного СССР, к которой был близок и Борис Ельцин. Перед глазами у фальсификаторов Победы были примеры других постсоветских республик, прежде всего, государств Балтии и Украины, где коллаборационисты 1940-х были объявлены героями борьбы за национальную независимость и чествовались на официальном уровне.
Однако большинство в руководстве новой России справедливо посчитало, что такая трактовка нашей Победы, хотя и очень соблазнительная с точки зрения антисоветской пропаганды, всё же не будет принята населением России, которое за редчайшими исключениями отождествляет себя с потомками солдат и офицеров Красной армии, а не русских формирований вермахта. Кроме того, им было очевидно, что реабилитация нацистов, пусть и не немецких, а «своих собственных», которую Запад легко прощает Прибалтике и Украине, никогда не будет прощена России. В итоге государственной идеологией Победы в РФ стал смягчённый вариант, средний между брежневской и солженицынской идеологемами. Суть его проста: война 1941–1945 годов была подлинно отечественной, войной за национальную независимость России, против жестокого врага, стремившегося поработить, а то и уничтожить народы СССР и России, но победило в ней не государство СССР, а народ, причём вопреки «бездарному преступному большевистскому руководству» и непосредственно Сталину. Появилось много киноподелок, вроде «Штрафбата», после просмотра которых становилось непонятно, кто бо́льшие враги героев антигитлеровского сопротивления: «культурные и вежливые европейцы» в эсэсовских мундирах (именно так изображают гитлеровцев новые фильмы про войну) или пьяные, разнузданные, садистически жестокие офицеры СМЕРШ и НКВД, похожие в исполнении наших «мастеров искусств» на «братков» девяностых? В торжественный текст, который транслировался по ТВ перед минутой молчания 9 мая, включили предложения о сталинских лагерях. Сам Дмитрий Медведев, который был тогда президентом РФ, откровенно заявлял, что праздник Победы следует отделить от образа Сталина, потому что победили мы якобы вопреки Сталину. В год 65-летия Победы, реагируя на инициативу московских властей, намеревавшихся разместить к празднику на улицах Москвы наряду с портретами других советских военачальников портреты тогдашнего главнокомандующего И. В. Сталина, Медведев осудил это и заявил: «Великую Отечественную войну выиграл наш народ, не Сталин и даже не военачальники…»
Эта трактовка Победы господствовала в государственной пропаганде до 2014 года. После 2014-го и особенно – 2022-го она стала заметно меняться, возвращаться к советскому образцу (хотя Мавзолей Ленина драпировать 9 мая не перестают). Хочется надеяться, что всё же диссидентские фальсификации будут забыты и историческая правда восторжествует.