Малыш и Портвейн. Незнакомая родственница. Пьянка. Насилие. Смерть – не беда, а благо…

В покровском лагере утро начиналось как обычно. Зевая и поеживаясь, выходили из бараков заключенные. Их гнал наружу гулкий прерывистый звон – это дежурный бил в чугунную доску… Некоторые из зэков застревали по пути возле помоек, копошились там, вяло переругиваясь. Другие скапливались у дверей медпункта. Но основная их масса медленно – серыми ручьями – стекалась к вахте. И там, на площадке, перед огромными лагерными воротами бурлила густая, многосотенная толпа.

Готовясь к выходу на работу, строились бригады. Суетились надзиратели. Сквозь неразборчивый гомон и гул прорезалась сочная матерщина и слышались резкие командные выкрики… Словом, все было как обычно. Однако этот заведенный издавна «порядок» не касался нынче двух человек – Малыша и Портвейна.

Вызванные к начальнику лагерной канцелярии, они стояли в большой, светлой комнате возле окошка. За оконными стеклами мотались верхушки лиственниц, обагренные рассветом. Начинался день – и это был день Свободы! И потому разноголосый лагерный шум, долетавший сюда, уже не интересовал, не трогал урок; они думали о другом…

Вплотную к окну был придвинут канцелярский стол, заваленный всякими бумагами. И за ним, расставив локти, сидел пожилой, толстолицый человек в лейтенантских погонах – выписывал временные удостоверения личности (какие выдаются всем выходящим из заключения). Лейтенант неторопливо поскрипывал перышком и изредка поглядывал на стоящие перед ним фигуры.

Малыш, несмотря на свою кличку, был на редкость высок и массивен, с мощной грудью, с низким заросшим лбом и тяжелым подбородком. По сравнению с ним Портвейн выглядел щуплым и невзрачным, и, хотя они были одного приблизительно возраста, он казался значительно старше.

Старила его широкая лысина и почти полное отсутствие зубов – частью выбитых в драке, частью выпавших от цинги… Костлявое, испещренное морщинами лицо его было живым и подвижным, как у обезьяны. Одна гримаса постоянно сменялась другой. И сейчас, нетерпеливо на-морщась, он сказал:

– Эх, товарищ начальник! Да не тяните вы, за-ради бога! Пишите побыстрей!

– Нет, пока еще я тебе не товарищ, – отвечал, взмахнув пером, лейтенант. – И ты меня не подгоняй – стой смирно. Вот выйдешь на свободу – другое дело… Тогда сможешь называть меня как хочешь. Хотя и тогда тоже неизвестно, как получится…

– А как же может получиться? – с веселым удивлением спросил Портвейн. – Это на что же вы намекаете?

– На то, что ты честно работать-то ведь не любишь… Ты же вор! Значит, и на свободе у нас тоже дружбы не получится.

– Вы меня, гражданин начальник, обижаете. – Портвейн притворно вздохнул и потупился. – Я, конечно, человек грешный… Но почему вы решили, что я не люблю работать?

– Ну, если бы ты любил – ты и здесь бы старался… И между прочим, мог бы освободиться годика на два раньше.

– Так я же здесь на лесоповале вкалывал, – шепеляво произнес Портвейн. – А это адская работа! Комли-то у деревьев толстые – в два обхвата… Много ли тут напилишь? Вот если бы деревья росли верхушкой книзу – другое дело. Я бы давно стал чемпионом!

– Да ты и так уже чемпион, – усмехнулся лейтенант. – Только в другом плане… У тебя сколько фамилий?

– Как то есть сколько? Одна…

– Не ври. Не одна – а десять! Таких, как ты, фокусников можно в цирке показывать. Ведь это ж надо ухитриться! Каждые четыре года – новая фамилия с новой биографией. – Лейтенант оглядел стоявших перед ним блатных и добавил брезгливо: – В сущности, вы оба – одинаковые фокусники-иллюзионисты…

– Но сейчас-то вы мне какую фамилию ставите? – забеспокоился Портвейн.

– Последнюю, – сказал лейтенант, – ту самую, по какой тебя судили. Помнишь небось? Аркадий Ярошенко – ведь так?

– Так…

– Ну вот и порядок. А теперь помолчи-ка, гражданин Ярошенко. Не мешай работать.

– И верно, старик, кончай базарить, – сказал Малыш и положил на плечо товарищу тяжелую свою лапу. – Не отвлекай начальничка. Чем скорее он окончит эту возню – тем нам же лучше.

Но начальничек окончил возню с бумагами не скоро… И когда друзья вышли наконец из ворот лагеря, солнце стояло уже высоко.

Охранник, выпускавший их на волю, сказал, подмигивая:

– Тебя, Малыш, какая-то родственница дожидается.

– Какая? – удивился Малыш.

– А уж это тебе лучше знать.

– Да как она хоть выглядит?

– В клетчатом платке, в фасонных сапожках… Вообще, бабеночка – первый сорт. У нее что спереди, что сзади, все на месте! Даже как-то завидно… Ты бы хоть дал адресок, указал, где такие «родственницы» водятся.

Урки вышли из ворот, оглядываясь, ища женщину в клетчатом платке… И почти сразу же увидели ее. Она стояла метрах в пятнадцати от лагерной зоны – курила и нетерпеливо постукивала каблучком.

– Она что же, действительно твоя родственница? – завистливо спросил Портвейн.

– Да откуда? – ответил гигант. И вдруг, покривившись, всхлипнул по-детски. – Я же детдомовец. Круглый сирота.

Но тотчас же он улыбнулся, заметив, что незнакомка решительно направляется к ним.

– Но если это все же моя сестричка, – сказал он, – я от нее не откажусь. Не-ет, не откажусь… Ты только глянь, как она идет! Ах, как идет, падлюка! Не идет – плывет.

– Не идет – танцует, – поправил Портвейн.

Женщина приближалась, слегка покачивая бедрами, – легкой, танцующей походкой. И друзья наблюдали за ней с восхищением.

Подойдя к ним вплотную, она произнесла торопливой скороговорочкой:

– Здрасте, мальчики. Меня зовут Надя. Я – от Наума Самарского… Давайте-ка быстренько смоемся отсюда, а то на нас глазеют со всех сторон.

– А куда пойдем-то? – игриво спросил Малыш. – А, сестричка? Куда?

– В Покровск, – ответила она. – Там для вас уже квартирка приготовлена. Уютненькая. Со всеми удобствами.

И, не оглядываясь, Надя пошагала в сторону села, крыши которого виднелись неподалеку…

Она знала, что два этих диких парня будут теперь идти за нею покорно, куда бы она их ни повела; будут идти, как два кобеля за весеннею сукой.

Она не оглядывалась – но как бы видела выражение их лиц. И знала, о чем они думают. И чувствовала спиною их жадные, нетерпеливые, шарящие взгляды… И это не было ей неприятно.

Покровск – село старое, большое. Расцвет его был связан с золотой лихорадкой, которая началась в середине прошлого века. Затем, спустя сто лет, вспыхнула новая лихорадка – алмазная. И село еще больше расширилось, изменилось. По окраинам его выросли стройки и лагеря.

И кое-где, над бревенчатыми избами, поднялись бетонные коробки современных стандартных зданий… Вот в одной из таких коробок как раз и помещалась та уютная однокомнатная квартирка, которая была приготовлена для Малыша и Портвейна.

Когда они вошли в квартиру, Надя аккуратно, на все запоры, затворила наружную дверь. Сказала: «Раздевайтесь, будьте как дома». И упорхнула на кухню.

Друзья повесили на крючок грязные, рваные лагерные бушлаты. Потом, осторожно ступая, прошли в комнату. И расположились за круглым столом. Стол был покрыт чистой клетчатой скатертью – и вообще все вокруг блистало здесь непривычной, смущающей чистотой.

Малыш посидел, поерзал на скрипучем стуле. И погодя позвал:

– Эй, сестричка, ты где?

– Иду, иду, – певуче отозвалась Надя, – все уже готово.

И вскоре она появилась, держа в одной руке тарелку с солеными огурцами, а в другой – большую глубокую сковороду, где пузырилась и шипела яичница с колбасой.

– Ага! – потирая ладони, сказал Малыш. – Это дело. Это ты правильно…

И друг его добавил, наморщив губы в улыбке:

– Теперь одного только не хватает…

– Есть! – сказала Надя. – Все это для вас есть! Открой-ка вон тот шкапчик.

Минуту спустя на скатерти уже стояли, поблескивая, бутылки с водкой и пивом. Начался пир. Разлив водку по стаканам, Надя произнесла торжественно:

– Ну, со свободой вас! С праздничком! И с большими делами!

Она подняла свой стакан, отхлебнула чуть-чуть и отставила. Но Малыш сейчас же сказал, придерживая ее за руку:

– Э, нет, это не пойдет. Пей все. Сразу!

– Но я так не привыкла, – возразила Надя, – не умею…

– Ничего. С нами научишься. Учти, водку в стакане оставлять нельзя – плохая примета.

Она осушила стакан. Раскраснелась, повеселела. Потянулась к закуске… И немного погодя Малыш налил ей снова. И опять заставил выпить все до дна. И только потом, после третьей порции, спросил, придвигаясь:

– О каких это «больших делах» ты говорила? Чего от нас хочет Наум?

– Он велел передать вам инструкцию, – проговорила она слабым, шатким пьяным голосом. – Если вы согласны – то остаетесь. Если нет – можете выпить и уходить… Но сначала прочтите-ка вот это!

И, достав из-за выреза корсажа небольшой конверт, Надя протянула его Малышу.

Вскрыв конверт, Малыш внимательно прочел инструкцию. Передал ее Портвейну. Затем они оба закурили, задумались…

– Бумагу сжечь, – напомнила Надя.

– Да знаем, знаем, – ворчливо произнес Портвейн, – помолчи пока.

Поворотясь к товарищу, Портвейн пристально посмотрел на него – вопросительно поднял брови. Малыш нахмурился и медленно кивнул. Тогда Портвейн сказал, обращаясь к Наде:

– Что ж, лады. Остаемся… Одно только мне не нравится. – Он щелкнул по бумаге ногтем. – Наум пишет, что дает нам два дня отдыха, но требует, чтобы мы сидели здесь взаперти, не выходили, нигде не показывались. Это еще почему? Мы же ведь не в бегах…

– Так а чего вам выходить? – сказала Надя. – У вас все здесь есть – и харчи, и выпивка… И имеется, между прочим, новая одежда и оружие – для тайги… Словом, все, все! Это не квартира, а настоящий рай.

Надя говорила вроде бы толково, правильно. Но было заметно, что она с каждой минутой хмелеет все больше и больше.

– А квартирка-то чья же? – поинтересовался, оглядываясь, Малыш. – На притон вроде бы не похожа… Слишком уж чистенькая… Уж не твоя ли?

– Да нет, тут живет какой-то приятель Наума, – сказала Надя.

– А ты где же?..

– В Якутске. И мне уже пора возвращаться. Я сделала все, что надо… Прощайте, мальчики.

Она поднялась с трудом. Шагнула к дверям. И покачнулась… И встала, ухватясь за спинку стула.

– Говоришь, сделала все, что надо? – спросил, вытягивая губы, Малыш. – Не-ет, погоди-ка. – И обняв Надю за талию, он привлек ее к себе и посадил на колени. – Осталось еще кое-что…

– Что же? – прошептала Надя. – Ой, пусти!

Она дернулась, попыталась вырваться – и затихла… Ей было понятно, чего от нее хотят. И она чувствовала, что сопротивляться уже не в силах. И это чувство наполняло ее бессильным гневом и одновременно какой-то странной, сладостной жутью ожидания…

– Ты, главное, не бойся, – бубнил Малыш, расстегивая ей платье. – Ничего страшного не случится. Нас же ведь только двое! И ты таких ребят еще не пробовала, за это я ручаюсь. Может, после нас ты никого другого и не захочешь… Да и куда ты сейчас пойдешь? Ты же пьяненькая. Давай-ка я тебя отнесу на диван.

Урки продержали Надю весь день… Что ж, она действительно таких ребят еще не пробовала. Несмотря на свой весьма богатый опыт, она никогда еще не попадала в руки людей, долгие годы проведших без женщин. Малыш и Портвейн были неутомимы и трудились изо всех своих сил. А сил у них – особенно у Малыша – хватало на десятерых…

И когда она, в конце концов, освободилась, то над селом голубели, сгущаясь, сумерки и землю испещряли плотные тени.

Выйдя из подъезда, она достала папироску. Закурила – затянулась глубоко и жадно. И медленно побрела к автобусной станции.

Станция находилась метрах в ста от дома, на другой стороне улицы. И, пройдя немного, Надя сошла с тротуара и ступила в уличную липкую грязь.

После крепкой утренней выпивки прошло уже немало времени, но она по-прежнему чувствовала себя слабой и хмельной. И походка ее была сейчас не легкой и танцующей, а какой-то усталой, нетвердой, расхлябанной.

И когда из-за угла вырвалась вдруг мчащаяся на бешеной скорости машина, Надя не заметила ее вовремя и не смогла увернуться от колес.

Так погибла эта женщина. Когда гибнет красота – всегда жалко. Но в данном случае обстоятельства сложились так, что смерть для Нади явилась не бедою, а благом.

Да, да, именно благом! Ибо в этот самый день и в этот вечер Надю по всему Якутску уже разыскивали «Серые ангелы»… И если бы она явилась домой – она была бы сразу же схвачена.

Тайная организация убийц вынесла ей свой приговор… Но уничтожить ее должны были не сразу и не просто, а только после того, как будет выяснено все, что касается подпольных ее связей… Так что она, угодив под колеса, в сущности, легко отделалась. Смерть ее не была хотя бы мучительной и наступила мгновенно.

И к тому же Надя, погибнув, спасла жизнь многим людям. Прежде всего – Науму Самарскому. И его друзьям. И спасла также жизнь Малышу и Портвейну. Блатные остались, уцелели, хотя и неизвестно – надолго ли?.. Как бы то ни было, с внезапной ее смертью оборвались различные ниточки из того клубка, который уже начали помаленьку раскручивать «Серые».