Было начало ноября, и городские скверы и палисадники засевала облетевшая, рыжая, пожухлая листва. Листопад уже отшумел, отбушевал над Полтавой; к белесому небу вздымались голые, зябкие ветви осокорей и каштанов. Обметанные молочно-серым инеем, они искрились в лучах. И обочины тротуаров, и ограды, и садовые скамейки, – все было тронуто первой ранней изморозью – опушено, окрашено ею…

Игорь запахнул поплотней пиджак. Обтер рукавом сиденье скамейки. И, усевшись – закурил, затянулся со всхлипом.

Он уже немало пошатался по улицам – утомился и продрог и теперь отдыхал, размышляя: куда бы податься? Свобода была прекрасна – но как-то очень уж неприютно и холодно было ему сейчас!

«Может, вернуться назад, в старую свою трущобу, в свое логово, – подумал он, – там все же теплей… но, с другой стороны, – возвращаться глупо. Свидание-то ведь назначено в городе».

Скверик, в котором он находился, был тих и пустынен. Лишь в дальнем конце сидела безмолвная, застывшая в неподвижности парочка: девушка в пестром платочке и молодой солдатик, в новенькой, необмятой шинели и блистающих сапогах. Да еще у входа – возле решетчатой ограды – маячил высокий мужчина в коричневом кожаном пальто, с лицом худым и угловатым и с густой копною льняных растрепанных волос. Поставив ногу на витую заиндевелую решетку, он зашнуровывал ботинок. Лицо его было опущено. Ветер ворошил его белые волосы, швырял их на глаза, и незнакомец поминутно отбрасывал их коротким, резким движением головы.

«Куда же, черт возьми, податься? – думал Игорь, грызя папиросу и ежась в легком потертом своем пиджачке. – Эх, были бы хоть какие-нибудь гроши, можно было б запросто отсидеться в кабаке… А так – что ж… Все пути заказаны. Идти некуда. Есть только один путь – испытанный – на вокзал!»

И сейчас же он поднялся. Затоптал окурок. И пошагал, минуя человека в кожанке (тот по-прежнему стоял пригнувшись – возился с ботинком – что-то там у него не ладилось, не завязывалось). Игорь прошел близко от него, почти вплотную. Скользнул по нему невидящим взором и отвернулся…

О слежке он сейчас не думал. Привычная волчья настороженность покинула его. После посещения блатных и разговора с Наташей он успокоился и никого уже, в сущности, не опасался. Он вышел без оружия и жаждал мира и тишины.

Кольцо беды разомкнулось. Отчуждение кончилось. Робинзон возвращался к людям!

Полтавский вокзал – как и все отечественные вокзалы – был набит битком, охвачен гомоном и суетою.

Россия всегда была беспокойной, метущейся, кочевой; она жила в пути, на биваках – и поныне продолжает жить так же.

Тревожная неустроенность быта – основная, самая характерная ее черта! Несметные людские скопища текут по ее дорогам и бурлят на перекрестках. На перекрестках, имя которым – железнодорожные станции. Над ними веет древний бродяжий дух. И для бездомных, тоскующих и ищущих – для всех, кто преступил черту оседлости, – российский вокзал вечно будет последним прибежищем и укрывом. Игорь давно уже подметил это, понял во время скитаний по стране. И он знал: вокзал обогреет его, примет и укроет и – если надо – бесследно растворит в себе…

Он вошел в кассовый зал – и сразу же ощутил себя в привычной, родной обстановке. Повсюду сновали люди с чемоданами и узлами. Тусклыми насморочными голосами бормотали со стен репродукторы, объявляя часы прибытия и отправки… Какая-то женщина, шумно дыша, остановилась возле Игоря. Со стуком поставила на пол тяжелые чемоданы. Отдышалась, утерла платочком лицо. Огляделась, очумело помаргивая. И затем, подойдя к стене, принялась изучать вывешенное там расписание поездов.

Багровое лицо ее было наморщено, выпяченные губы шевелились. Углубясь в расписание, она забыла о чемоданах. Они стояли за ее спиной – громоздкие, перевитые ремнями, – и унести их, украсть, было проще простого…

Игорь легко шагнул к ним, вынул из карманов руки. Он сделал так машинально, помимо воли. Его словно бы шатнуло в эту сторону – и он не устоял, поддался толчку… Но тут же он опомнился, напрягся. И отступил, хрустнув зубами. «Нет, – подумал он, – нет. Если уж начинать таким образом новую жизнь, – к чему тогда было отказываться от старой?»

Искушение все же было сильным. Пугающе сильным… «Почему бы, в конце концов, и не рискнуть – в последний раз? – мелькнула юркая мыслишка. – Деньги мне все равно нужны, без них не обойтись, и это надежный шанс. Последний! Как раз – для новой жизни!»

Мыслишка эта вспыхнула, прошла по краю сознания – и погасла. Борясь с соблазном, преодолевая себя, Игорь постоял секунду в неподвижности. И потом, поворотившись резко, пошел вглубь зала – подальше от чемоданов, в сторону от греха.

Ему вдруг захотелось пить. Он пошарил в карманах – выгреб горсть мелочи и пересчитал ее, стоя возле буфета. Набралось как раз на одну большую кружку пива. «Живем», – обрадовался Интеллигент. И, уверенно работая локтями, протиснулся к прилавку. И вскоре уже наслаждался – отдувался и жмурился и слизывал с губ пивную янтарную пену.

Слева от Игоря, тесня его, помещалось двое мужчин. Один – сухопарый, с кавказскими, влажными, навыкате глазами – что-то хрустко жевал. Другой – краснорожий, грузный, поросший курчавым рыжим волосом – курил, цедя сквозь усы синеватый дымок. Оба были заметно пьяны. Рыжеволосый – упившись и разгорячась – скинул плащ и перебросил его через плечо.

Он стоял вполоборота к Интеллигенту. И, обшарив мясистую его фигуру наметанным глазом, Игорь сразу же заметил бумажник, упрятанный в задний карман брюк.

На воровском жаргоне бумажник называется «поросенком». Есть у него и другие названия, но это – самое меткое. Дело в том, что бумажники в России вырабатываются преимущественно из свиной кожи… Ну и кроме того, немалую роль играет их внешний облик; они нередко бывают по-поросячьи увесисты и пухлы. И столь же колоритны! Глядя на толстяка – на задний оттопыренный карман его брюк, – Игорь видел выглядывающий оттуда краешек бумажника; лоснящийся, острый, коричневатый, он напоминал поросячье ухо. И это ухо приманивало, дразнило…

Пьяные разговаривали. Как это часто случается, они говорили преувеличенно громко, в повышенном тоне. Игорь отчетливо слышал каждое их слово. Речь шла о буфетчице – разбитной, круглощекой, с мелкими кудряшками на лбу и обильной, тяжелой, колышущейся грудью.

– Выпуклая бабенка.

– Н-да, товарец – ничего не скажешь!

– Все без подделки… На чистом сливочном масле…

– Интересно, сколько она за ночь берет?

– Почему именно – берет? Не опошляй идею. Может, она так – из любви к искусству, а?

– Что ж, бывает, конечно. Только – вряд ли…

– А ты спроси!

– Да надо бы. Неудобно только – народу полно.

– Ну, так подождем! Нам же ведь не к спеху. Поезд завтра идет, – эта ночь все равно наша.

– Стало быть, еще – по одной?

– Конечно.

– А чем переложим? Пивком?

– Милое дело.

Рыжебородый осклабился удовлетворенно и махнул рукой, подзывая буфетчицу. Он навалился на стойку. Зад его выпятился, округлился. Момент был самый подходящий! Игорь отставил кружку… И внезапно – с яростью – хлестнул ладонью по оттопыренному, наглому этому заду.

– Эй, – грозно спросил, поворачиваясь к нему толстяк, – ты чего?

– Ничего, – сказал Игорь вздрагивающим голосом.

– Нет, ты чего толкаешься?

– Ты сам толкаешься…

– Это я-то?

– Да вот ты-то!

Какое-то мгновение они смотрели в глаза друг другу. Смотрели пристально. Игорь стоял выпрямившись, весь подобравшись. Он улыбался – нагло и холодно, – и лицо у него было нехорошее; что-то в нем угадывалось особенное, такое, что не предвещало добра… И рыжебородый уловил это, учуял. И сразу завял и съежился, отводя взгляд. И пробормотал примирительно:

– Ну, если я…

– Ладно, – махнул рукой Игорь. – Хватит об этом. Не отвлекайся – пей!

Жаркий, душащий гнев оставил его, схлынул. Вспышка была мгновенной и безотчетной, и теперь, когда она прошла, Игорь испытывал усталость, смущение и досаду. Досаду на себя, на судьбу свою – на проклятую свою судьбу – и на всю эту жизнь!..

И, забыв о недопитой кружке, он направился в зал ожидания. Ему немоглось; хотелось усесться, уединиться где-нибудь, расслабиться и побыть, хоть недолго, в покое…

Покоя, однако, не было и здесь.

Зал ожидания был переполнен пассажирами, причем большую часть их составляла молодежь. Густая, горластая толпа эта производила впечатление странное и диковатое. Ребята и девушки мало чем отличались друг от друга; все они были одинаково длинноволосы, растрепаны, обряжены в спортивные куртки и ватники, кеды и сапоги, а некоторые – завернуты в одеяла и какие-то пестрые, цветные лохмотья.

Гулко бренчали гитары. Здесь их имелось несколько. Вокруг каждой группировалась своя отдельная компания. И каждая компания пела – на свой особый лад и мотив. И песни эти были подчеркнуто разухабистые, залихватские, блатные.

В одной группе слышалось:

В другой – по соседству – нестройный хор выводил:

А из противоположного угла – перекрывая общий шум – доносилось явственно:

Пробираясь в толпе, вдоль скамеек, – отыскивая свободное место, – Игорь с недоумением оглядывал пассажиров. «Кто они, – размышлял он, – откуда они – и куда?.. Песни у них блатные, но сами они непонятны. Может, это какие-нибудь целинники, энтузиасты строек?»

Он правильно угадал. Из разговоров, из отдельных реплик ему вскоре стало ясно, что шумная эта орда направляется на восток страны – на строительство таежной гидростанции… Еще в лагерях, в заточении, Игорь слышал о новом веянии, возникшем среди нынешних юнцов и охватившем всю страну. Послесталинское поколение жило не так, как все прежние; оно было бурным и беспокойным. Оно, это поколение, активно участвовало в событиях, интересовалось всем происходящим и – легко снимаясь с насиженных мест – безудержно растекалось по просторам родины. Игоря и его лагерных друзей больше всего изумляло то обстоятельство, что на целину и на новые стройки молодежь устремлялась не по велению власти, не по приказу – а просто по собственному почину… Теперь, приглядываясь к бурлящей вокруг него юности, Игорь вдруг подумал о том, что за последние годы в этом мире многое изменилось, сдвинулось, преобразилось. И изменения эти прошли мимо него; он как-то не заметил их, проглядел.

Он с трудом отыскал себе место – на угловой скамейке, среди корзин и узлов. Хозяйка багажа – молодая женщина – сидела, держа на коленях девочку лет восьми – десяти. Девочка хныкала и вертелась, что-то лопотала невнятно, и мать успокаивала ее строгим шепотом.

Игорь сел, со вздохом вытянув ноги. Оперся о корзину – полуприкрыл глаза. «Шум, – подумал он, – толкотня, как на пересылке… Как в Таганке – перед этапом…» И в этот момент, словно бы в лад его мыслям, гитарист, стоявший поблизости, запел:

Гитарист был невысок, круглолиц и бородат. Он бил по струнам полусогнутой ладонью и хрипло вопил, запрокидывая голову. И черная, кудлатая борода, покрывавшая гладкие его щеки, казалась ненатуральной, приклеенной. Его окружали весьма живописные фигуры. Один из парней стоял в рваном клетчатом одеяле; оно было надето на манер мексиканского пончо. Голова другого была по-пиратски повязана красным платком. Третий – чумазый и нечесаный – подпевал гитаристу, кривлялся и в такт прищелкивал пальцами, и при каждом движении на груди его подрагивали, блестя, густо навешанные мониста.

Из-за его спины выдвинулся еще один – высокий, в кожаном пальто и с такой же, как у всех прочих, нечесаной гривой льняных волос.

Он появился – мелькнул – и исчез. Но Игорь все же успел заметить его кожанку и белую голову. И где-то в подсознании, в самых глубинах, сейчас же возникло у него ощущение, что человек этот – знаком ему, что где-то они уже сталкивались, встречались… Однако смутную эту, едва рождающуюся мысль он так и не успел воспринять и додумать.

Его отвлекла соседка.

– Послушайте, – сказала она, склонившись к Игорю и робко трогая его за рукав, – извините, пожалуйста… Вы никуда не торопитесь, не собираетесь уходить?

– Нет, – ответил Игорь. – А в чем дело?

– Да понимаете ли, моей девочке нужно – извините – в туалет…

– Ага, – сказал Игорь. – Так… – и удивленно, растерянно поднял плечи. – Ну и что ж? Раз нужно – пусть идет.

– Но одна она не может, боится. А если я пойду ее провожать – останутся без присмотра вещи… А как их оставлять?

Женщина при этих словах улыбнулась испуганно. И быстро оглянулась на гитариста. Тот по-прежнему бил по струнам и хрипло пел, задирая бороду: «Таганка, все ночи полные огня. Таганка, зачем сгубила ты меня!»

– Как оставлять? – повторила женщина. – Ведь разворуют… – И просительно заглянула Игорю в глаза. – Вы не могли бы побыть тут, присмотреть за вещами? Ну, пожалуйста. Я – ненадолго… а?

– Присмотреть? – нахмурился Игорь.

«О, черт, – подумал он, – что за день такой подлый?! Сплошные провокации…»

И помолчал немного, а потом – с надсадой – сказал:

– Ладно… Только чтоб – быстро!

– Вот спасибо вам, – зачастила, обрадовалась женщина, – вот спасибо!

И быстро скрылась, таща за руку дочку. И, глядя ей вслед, Интеллигент усмехнулся: тоже, дура, – нашла кому доверять!

Едва дождавшись ее возвращения, Игорь поднялся и поспешил прочь… Прочь отсюда – на улицу, на свежий воздух! Он чувствовал: еще один такой случай – и он, пожалуй, не удержится, не вытерпит, рискнет… Судьба как бы баловалась с ним, искушала его. И он уже с некоторым испугом думал: что еще она приготовила ему, какой новый подвох его ждет впереди?