— Скажите, Василиса, — решился продолжить разговор Северский, когда Стрешнева приговорила второй стакан газировки и с сомнением поглядывала на третий, — а что это было?
— Кажется, малина, — Вася заглянула в стакан, словно на дне был правильный ответ.
— Нет, я про ваши феноменальные физические способности. Вы ловко и бесстрашно воткнули носом в землю этого громилу! Как это называется?
Вася поставила посудинку на столик и сощурилась на яркое солнце.
— Ах вот вы о чём… На востоке эту школу называют «Вовинам»(*), а приём — «Летающие ножницы». При отсутствии в руках оружия, у меня был единственный шанс уцелеть в схватке с таким тяжёлым противником, ибо атаку ногами этот олень не ожидал.
— Почему «олень»?
— Потому что баран, козёл и лох…
— Понятнее не стало.
— А что вам непонятно?
— Где и как долго вы учились этим трюкам?
— Это не трюки, Георгий, — надулась Василиса, — это оружие слабых и беззащитных.
Произнося это, она мягко взяла своими пальчиками кисть поручика, чуть повернула и надавила. У Северского, доверчиво проводившего взглядом движение девушки, вдруг потемнело в глазах и появилось непреодолимое желание опуститься на колени. К счастью, давление прекратилось, а вместе с ним, утихло намерение стремительно приземлиться. Поручик понял, что он в эти секунды перестал дышать.
— Едемте, Георгий Николаевич, — Василиса уже сидела за рулём, — в госпитале нас ждёт маленький мальчик, которого надо отвезти к маме.
— Да-да, конечно, — поручик уселся на пассажирское кресло, потирая запястье и поглядывая на очаровательную блондинку с некоторой опаской. — Как долго я должен трудиться, чтобы овладеть такими приёмами?
— Я тугая, как говорит мой тренер, — грустно улыбнулась Вася, выворачивая руль, — поэтому училась 15 лет по два-три часа в день. А вы — сильный и ловкий. Вполне возможно, у вас пойдет быстрее.
— А с чего вы взяли, что я сильный и ловкий?
— Видела, как вы юрко сиганули из машины мне на помощь.
«Значит она дралась с двумя громилами и еще успела заметить, что творится по сторонам! — пронеслась мысль в голове у поручика. — Это ж какую концентрацию внимания надо иметь!»
— Георгий Николаевич…
— Зовите меня просто Георгий, или Жорж — так ко мне обращаются друзья.
— Хорошо. Скажите, Георгий, а куда девались полицейские, которые прибежали на место происшествия? Я боялась, что мне предстоит с ними долгий, обстоятельный разговор.
— Зачем? Я сказал, что вы и ваша компаньонка — просто жертвы, а обоих бандитов нейтрализовал я сам, без постороннего участия. Они отдали честь и удалились. Не обидитесь, что я забрал у вас славу победителя марвихеров(**)?
— Наоборот, я вам очень благодарна. А вам ничего за это не будет?
— Орден за такое не дадут, — усмехнулся поручик.
— Нет, я имела ввиду другое: вас полиция за драку не накажет?
— Дорогая Василиса, да будет вам известно, что в Российской империи наказать офицера может только суд чести, а с его точки зрения, я действовал безупречно… Кстати, один из налётчиков скончался на месте. Второго увезли без сознания…
— Сами виноваты, — сухо ответила Вася, пожав плечами.
До госпиталя ехали молча. Северский не знал, как вести себя с такой барышней. Василиса не вписывалась ни в один привычный образ, рушила все стереотипы, а наглядно продемонстрированные ею навыки и умения не стыковались с хрупкой и воздушной внешностью. Вот так, посреди белого дня убить одного, покалечить другого и просто пожать плечами, мол сами виноваты… «Ты кто, женщина?»
Василиса тоже молчала. Она до чёртиков боялась неудобных вопросов, опасалась ляпнуть нечто, что может быть расценено офицером, как непотребное, неуместное или, что ещё хуже, провокационное. Это не Петя, его так просто не стреножишь и в стойло не поставишь.
Слава Богу, машинка бежала резво, госпиталь находился недалеко, и вскоре «Бенц» затормозил у знакомого входа.
Полуденный зной выгнал ходячих раненых и медперсонал на улицу. Одни неспешно прохаживались в тени деревьев, другие сидели на парковых скамейках, дровяных чурбашках, просто на бордюрах, и, сбившись в группы, о чем-то беседовали, третьи медитировали на волны и Солнце, прикрыв глаза. Создавалось впечатление, что прямо на лужайке вот-вот состоится пикник, митинг или выступление звезды эстрады — настолько густо дорожки, полянки и берег наполнились пациентами.
— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство!
Это было первое, что услышали Георгий и Василиса, когда заглох двигатель. К автомобилю торопилась Изольда Тимофеевна, ведя за собой сына адмирала.
«Ну вот, только этой рекламы мне ещё не хватало», — раздражённо подумала Стрешнева, заметив, с каким любопытством смотрят на неё окружающие.
У Северского глаза и вовсе расширились. «Она ещё и 'сиятельство». На его лице маячило немое изумление.
— Изольда Тимофеевна! — зашипела Вася, выскакивая из машины, — тише, прошу вас, тише! Не надо привлекать внимание.
— Ой, простите! — зашептала старшая сестра милосердия, — София Фёдоровна позвонила, предупредила, вот я и решила….
— Спасибо, Изольда Тимофеевна. Давайте посадим Ростислава в автомобиль… А что это у вас?
— Это ваше… Еще одно платье, — засмущалась медсестра, протягивая Василисе узелок с подарком бабы Груни.
— Спасибо, Изольда Тимофеевна. Вашу униформу я верну позже, её пришлось отдать в починку и стирку.
— Ой, а что случилось? — всполошилась сестра.
— Пустяки, дело житейское. Завтра вам её доставят, а сейчас разрешите…
Стрешнева натянуто улыбнулась, устроилась на водительском кресле, проверила ёрзающего на заднем сиденье Ростислава и дала себе установку не лихачить. В эти времена не только детских кресел — ремней безопасности не было и в помине.
Обратная дорога показалась короче, возможно, из-за Ростислава, пришедшего в полный восторг от быстроходного транспорта.
Мальчик засыпал взрослых огромным количеством вопросов:
Какая у этой машины масть? Какой у неё двигатель? Почему машину толкают лошадиные силы, если двигатель железный? Чем «кормят» железных лошадей? Сколько машина проедет без топлива?
Василиса терпеливо удовлетворяла любопытство адмиральского сына, обстоятельно отвечала на вопросы, старательно заполняя все паузы, дабы у Северского не было желания продолжить светскую беседу и задать какой-нибудь каверзный вопрос по поводу ее «княжеского» происхождения.
Однако всё хорошее когда-то кончается, завершилась и эта поездка. Ростислав побежал в отель на встречу с мамой, а Стрешнева задержалась возле поручика, дабы не выглядеть неучтивой и неблагодарной.
— Ваше сиятельство…- начал было Северский, когда повисла пауза, и сразу замолк, встретившись с ледяным взглядом блондинки.
— Даже не начинайте, — шикнула на него Стрешнева, — зовите меня Василисой, Васей, а про все эти политесы забудьте, иначе…
— Иначе что?
— Да ничего! Огорчусь до слёз и буду называть вас «ваше плодородие»!
Поручик улыбнулся шутке.
— Уверен, что у вас есть веские основания для инкогнито. В таком случае, у меня встречная просьба.
— Не титуловать вас фермерским чином?
— Это — как раз, пожалуйста. Очень необычно и совсем не обидно. Я про другое, — поручик замялся, разглядывая запылившиеся носки сапог. — Из-за всех сегодняшних перипетий, я остался голодным, — он поднял глаза и продолжил, — пообещайте найти время и отобедать со мной, если, конечно, моя компания вам не претит…
— Договорились, — Василиса протянула руку и заалела, когда Северский, вместо пожатия, низко наклонился и поцеловал её.
— И еще одно…
— Простите, Жорж, но потраченное на меня время я вернуть вам не смогу.
— Научите меня тому рукопожатию, которое почти повергло меня в бессознание.
Василиса улыбнулась.
— Обещаю помочь вам освоить этот и другие секреты японской борьбы джиу-джитсу. Только зачем вам? Все приёмы рукопашного боя меркнут перед семью патронами в барабане вашего револьвера.
— Будем считать это моим капризом.
— Моряки не капризничают.
— Я — не моряк, я — лётчик.
Василиса пробежала взглядом по мундиру Северского.
— Удивили. И на чём летаете?
— Сейчас осваиваю самолёт-амфибию Григоровича.
— Тогда давайте меняться — я научу вас драться, а вы меня — летать.
— Это не так весело, как вам кажется, и совсем небезопасно, — нахмурился Северский.
— А разве я говорила про веселье? — Василиса выгнула бровь, — рукопашный бой вам нужен тоже не забавы ради, ведь так?
Северский уже собирался заявить категоричной мадемуазель, что это совсем другое, когда сзади, со стороны Приморского бульвара, ему в спину прилетело тревожное: «Ваше благородие! Господин поручик!»
— Да что б вас всех! — выругался Георгий. — Ну, что ещё?
— Вас вызывают в школу! Срочно! — лихо козырнул вестовой.
— Меня одного?
— Всех!
— Значит, что-то серьезное… Василиса, скажите, где я могу вас найти?
— Я пока не знаю… Наверно, гораздо проще мне найти вас.
— Буду ждать… А если не дождусь, знайте, каждый день, когда не будет полётов, вы сможете увидеть меня здесь с трёх часов пополудни и до заката.
Василиса не нашла, что ответить на эту пылкую речь — то ли признание, то ли приглашение… Она потупила глаза, а через секунду двигатель «Бенца» взревел, и машина покатилась по проспекту, оставляя за собой синий вонючий шлейф.
«А кольца на этой молотилке следовало бы поменять, — подумала Вася, глядя на дымовую завесу от автомобиля, — масляные колпачки проверить, да и сами цилиндры не мешало бы отполировать, а то до потери компрессии остался один шаг…»
Василиса обещала навестить Софию Фёдоровну на следующий день, попрощалась с Ростиславом, сложила платье бабы Груни и свои берцы в любезно предоставленную шляпную коробку. Она долго отнекивалась, но всё же приняла в знак благодарности одну из спасённых ассигнаций, разменяла у портье и отправилась, наконец, обратно в Аполлоновку, где её ожидали важные неоконченные дела.
Путь от отеля до слободки Вася проделала на трамвае. Эта чудная, маленькая, скрипящая, переваливающаяся с боку на бок повозка, словно игрушечная, так неторопливо подминала под себя рельсы, что наиболее ловкие пассажиры умудрялись в нужном месте на ходу запрыгнуть в вагон или соскочить.
Судя по индифферентному выражению лица кондуктора, к такому поведению здесь привыкли. Служащие трамвайных линий даже не пытались пресечь беспорядок или предупредить о наплевательском отношении к источнику повышенной опасности.
Габариты трамвайчика и скорость его передвижения были настолько скромны, что Василиса чувствовала себя, как на детской рельсовой дороге — аттракционе в парке отдыха. Отсутствие застекления вагона в такую погоду было благом. Ветерок обдувал лицо даже на небольшой скорости, и лишь когда трамвайчик останавливался, его догонял и укутывал зной раскаленного на летнем солнце города.
Во время одной из таких остановок на перекрёстке Василису задумчиво обнюхала извозчичья лошадь, чья морда оказалась на одном уровне с пассажирскими сидениями. Вася успела погладить её по бархатным ищущим губам. Лошадь фыркнула, покосилась на Стрешневу огромным тёмно-синим глазом, потянулась доверчиво, невзирая на натянутые вожжи, и Василисе захотелось непременно научиться ездить верхом и управлять повозкой — сейчас такой навык был бы более востребован, чем авиационный.
В Аполлоновке Стрешнева залезла под один из огромных перевёрнутых баркасов, сменила теннисный шёлк на скромный ситец и вернулась к бабе Груне в прежнем образе.
Аграфена Осиповна всё ещё полусидела в постели, но выглядела гораздо лучше, румянее и свежее, взгляд приобрёл осмысленность, мимика лица — живость, а карие «корейские» глаза — прищур, характерный для пытающихся разглядеть что-то, невидимое невооруженному глазу.
Стрешнева присела на табурет. Аграфена Осиповна прошлась взглядом по Васе с ног до головы, словно видела её впервые, остановилась на лице и внимательно вглядывааясь в него, словно хотела проникнуть под черепную коробку, аккуратно и легко, почти невесомо, провела тонкими пальцами с жесткой, уработанной кожей по щеке девушки.
Не зная, как себя вести и стесняясь встречно разглядывать хозяйку домика, Вася сосредоточила своё внимание на кровати, на которой почивала женщина.
Это была не та лёгкая, дребезжащая железка, которую Стрешнева помнила по общежитию, а тяжёлое, фундаментальное сооружение. Её спинка поднималась почти до половины стены с посеревшим мелким, повторяющимся цветочным рисунком. Прочные железные трубки, образовывали строгий рисунок: вертикальные прутья с едва заметным утолщением внизу и горизонтальные связи, слегка выгнутые дугой — как арки железнодорожного моста — поперёк.
Верхняя дуга изголовья придавала кровати некую плавность, смягчала её прямолинейную строгость, и потому вся конструкция казалась одновременно и дисциплинированной, и изящной.
Краска на металле когда‑то была ровной, чёрной, глянцевитой, но годы и человеческие руки сделали своё: в некоторых местах выступали бледные потёртые пятна заводской грунтовки.
Главным украшением кровати были никелированные шишки. Они венчали каждую опорную трубу, как маленькие короны. Четыре по углам и ещё две на верхней перекладине изголовья. Шишки были округлые, чуть вытянутые кверху, похожие на маленькие бутоны или на старинные декоративные навершия, какие бывало ставили на перила парадных лестниц. Никель местами потускнел, покрылся царапинами, но всё равно упрямо блестел в лучах косого света.
Массивный матрас — перина занимала всё пространство металлической рамы, словно облако, опустившееся на железный каркас. Он был настолько высокий, что, присев на край, человек среднего роста мог почувствовать себя непривычного — будто его усаживали на помост.
Сверху перину укрывал чистый, холщовый чехол, плотно заправленный под неё по всем сторонам. Холст был отбелен, но не до мертвенной гостиничной белизны, а до той живой, чуть матовой, которая пахнет не порошком, а речной водой и крахмалом.
— Аграфена Осиповна, скажите, а откуда вы меня знаете? — спросила Василиса, когда пауза затянулась до неприличия.
— Васенька, а сколько тебе лет? — спросила встречно Аграфена Осиповна, словно не заметив слов Васи.
— Двадцать два, а что?
— Двадцать два, — эхом повторила женщина, сдвинув брови.- целых двадцать два… Ничего не понимаю…
— Что вы не понимаете? — удивилась Вася.
— Васенька, а у тебя есть родинка за правым ушком? — вкрадчиво спросила Аграфена Осиповна, опять проигнорировав Васин вопрос.
— Да! — кивнула Стрешнева, повернув голову и продемонстрировав коричневую отметинку,- а откуда?…
— Я видела её в нашу последнюю встречу… Твоя мама показывала ваши родинки — они у вас абсолютно одинаковые… И лица… у тебя же одно лицо с твоей мамой. Я, грешным делом, сначала подумала, что ты — это она!..
— Аграфена Осиповна! — не выдержала Вася, — вы постоянно говорите загадками и словно в чем-то меня подозреваете. Что происходит? Вы знали мою маму? Когда вы её видели?
Женщина присела поудобнее на кровати, переплела пальцы рук, словно собиралась молиться.
— Последний раз мы виделись сразу после смерти профессора Пильчикова и было это летом 1908 года. — тихо произнесла Аграфена Осиповна, глядя мимо Василисы куда-то в окно. — тогда тебе было неполных три годика…
Она бросила быстрый взгляд на Васю, на ее округлившиеся глаза и продолжила:
— Сейчас — лето 1916-го. Прошло восемь лет. И вот передо мной сидишь ты, молодая и красивая, копия своей мамы, и тебе не 11, а 22, всего на 10 лет меньше, чем должно быть сейчас Олюшке…
Теперь уже замолчала Вася. Она как-то смирилась с тем, что её узнала абсолютно незнакомая женщина. Отложила в своей голове в раздел «Очевидное-невероятное» дореволюционную фотографию родителей и вот теперь новое испытание на прочность её математического ума, не признающего абстрактную схоластику и утопические фантазии.
— Мне кажется, — выдавила с трудом из себя Стрешнева, — что мои попытки что-то пояснить покажутся вам еще более невероятными и ещё больше запутают нас обеих…
— Да я и не надеялась, — устало усмехнулась Аграфена Осиповна, — Васенька, там, на притолоке,(***) — она слегка шевельнула кистью в сторону входа, — лежат тетради и письма. Возьми, пожалуйста те, что написаны рукой твоего отца.
Стрешнева подскочила так быстро, что тяжелый табурет, на котором она только что сидела, с шумом грохнулся о пол. Извинившись за свою неловкость и подняв монструозную скамейку, Вася подтащила её к дверям, забралась с ногами на сиденье и увидела на верхней дверной перемычке, под самым потолком аккуратную антресоль со стопками папок и тетрадей в переплёте из фабрикоида.(****)
В нос ударил сладковато-затхлый запах старой бумаги. Пыль лежала ровным, почти бархатным слоем поверх серых обложек, и, когда Василиса осторожно протянула руку к ближайшей стопке, над полочкой лениво взмыло мутное облачко, защекотало в горле. Она поспешно зажала рот локтем, чтобы не чихнуть и, прищурившись, стала разбирать залежи.
Тетради оказались на удивление однообразными: потемневшие по краям, с выцветшими штампами издательства, кое-где проступали расплывшиеся пятна чернил. На корешках то и дело попадались размашистые, но чужие подписи — «Методика…», «Конспекты…», «Отчёты за 19…» и Василиса механически отодвигала эти скучные свидетельства чьей-то научной жизни.
Пальцы скользнули по толстой, когда-то синей папке. Теперь этот цвет превратился в превратился в серый, и только по краям угадывашись остатки прежнего оттенка. На сгибе корешка темнела клякса, которую кто-то пытался стереть надпись, но оставил дело на полдороге. Рядом с кляксой виднелась всего одна буква — «С», написанная с таким характерным завитком в виде знака бесконечности, что Стрешнева узнала бы её среди тысячи. Она ухватила папку за завязки и осторожно потянула на себя.
Руки внезапно стали чужими, слишком большими и неуклюжими, как во сне, когда пытаешься открыть дверь и никак не попадаешь по ручке. Василиса осторожно развязала ржавый шнурок, поддела клапан, разжала ржавую скобу, которая сухо хрустнула и отломалась. Папка нехотя раскрылась, освободив плотно прижатые друг к другу листы, исписанные густым, без единого пустого поля почерком.
Узнаваемые наклонные буквы, неприметные загибы на «д», излом на «ж», и от этого узнавания в груди стало тесно, будто под рёбра засунули кусочек пронзительно-холодного льда. На первом листе, в самом верху, аккуратно, старательно было выведено: «Приватное зерцало. Посторонним не читать». Последние два слова были подчёркнуты дважды.
Она провела пальцами по строке «Не читать», как проверяя, насколько крепко держится запрет, и почувствовала под подушечками едва заметную шершавость — бумага местами вздулась, словно от старых слёз или от капель дождя, случайно попавших в незакрытое окно.
Василиса прикусила губу. «Зерцало» был папиным словом. Необычным, неупотребляемым, а потому уникальным. Василиса опустила взгляд на верхнюю строку текста и начала читать. Первое предложение было корявым, нестройным, словно он сам ещё не решил, что именно хочет сказать. «Если когда-нибудь ты это откроешь…» — начиналась рукопись. Дальше шли зачёркнутые слова, вписанные поверх них буквы, и снова — тот же наклон, тот же едва заметный нажим на поворотах.
Глаза её чуть защипало, но, вместо того чтобы отвести взгляд, Василиса подалась ближе, словно боялась, что буквы вот-вот сотрутся и исчезнут. С каждой новой строкой пыльная антресоль, тяжёлая скамейка, дом Аграфены Осиповны — всё отступало, размывалось, уступая место иному жилищу, давно запертому в её памяти.
— Да, это она, — подала голос Аграфена Осиповна
Она уже встала в постели и смотрела, не отрываясь, на Васю, опираясь о спинку кровати.
— Мне кажется, — продолжила женщина, — что тебе нужны объяснения никак не меньше, чем мне, а потому садись к столу и читай. Может быть, там найдётся устраивающее нас обоих объяснение.
(*) Школа вьетнамского рукопашного боя Вовинам Вьет Во Дао была основана в 1936 году. «Летающие ножницы» — её отличительная визитная карточка.
(**) «Марвихеры» — карманники экстра-класса, воровали кошельки на выставках, в банках, театрах и прочих местах, притягивающих богатых людей. Северский вряд ли разбирался в воровской специализации и называл так вообще любой криминал.
(***) Притолока — верхняя горизонтальная перемычка в оконном или дверном проёме.
(****) Фабрикоид — в начале ХХ века — искусственная кожа производства DuPont — состоял из хлопчатобумажной ткани, покрытой нитроцеллюлозой. Использовался для чемоданов, переплётного дела, галантерейных изделий