Летом 1934 г. всем, кроме самых снисходительных иностранных наблюдателей, стало очевидно, что гитлеровское правительство не может быть названо «нормальным». К тому времени уже в течение нескольких месяцев было ясно, что положение режима становится все более шатким[211]. Массы рядовых штурмовиков (СА) возмущались тем, что «их» правительство так и не осуществило полномасштабную популистскую, националистическую и антисемитскую революцию. На другом краю гитлеровской коалиции экс-канцлер Франц фон Папен и его аристократическое окружение были обеспокоены признаками того, что им казалось «плебейским вырождением». Но самые большие опасения вызывало то, что СА и армия вели друг с другом ожесточённую борьбу по поводу программы перевооружения. Вождь СА Эрнст Рем представлял себе перевооружение Германии как массовую мобилизацию нации, но подобные идеи вызывали крайнюю неприязнь у профессиональных военных. Сам Гитлер чётко обозначил свою позицию в феврале 1934 г., навязав «соглашение», ограничивавшее активность штурмовиков[212]. Но штурмовики демонстративно продолжали свои «ополченческие» экзерсисы. К маю 1934 г. их поведение стало настолько вызывающим, что Гитлер приказал штурмовикам уйти в коллективный «отпуск» на весь июнь. Единства не было и среди руководства самой НСДАП. Геринг и Гиммлер интриговали против Рема, а Геббельс боготворил штурмовиков и мечтал об окончательном сведении счетов с «реакционерами». Однако решающим фактором стала армия. 21 июня президент Гинденбург и министр обороны Бломберг потребовали от Гитлера привести «революционных смутьянов <…> в чувство». Они пригрозили, что в противном случае армия введёт военное положение, а Гинденбург объявит об окончании «гитлеровского эксперимента». Окончательное решение было принято 28 июня, на празднествах по случаю свадьбы гауляйтера Йозефа Тербовена, проходивших в Эссене, в самом сердце Рура. Гитлер взял на себя личную ответственность за чистки. По его приказу ранним утром 30 июня 1934 г. на курорте Бас-Висзее под Мюнхеном были арестованы и впоследствии казнены ведущие фигуры СА. Между тем в Берлине Геббельс и Геринг занялись «реакционерами». Эсэсовцы ворвались в канцелярию фон Папена и застрелили его секретаря. Остальные подчинённые Папена были арестованы. Самого Папена пощадили только потому, что было неудобно ликвидировать действующего члена германского правительства. Другим повезло меньше. Генерал Шлейхер, бывший канцлер республики и глава рейхсвера, был убит вместе с женой. Грегора Штрассера, архитектора проводившейся Нацистской партией политики по созданию рабочих мест, уже изгнанного из партии в декабре 1932 г. за интриги с участием Шлейхера, убили в Берлине. Достоверно известно, что жертвами «Ночи длинных ножей» всего стало 85 человек. Но в реальности их число может достигать 200.
За пределами Германии вести об этих расправах, санкционированных властями, были встречены с ужасом и недоверием. Стало ясно, что гитлеровский режим не проявляет никакого уважения к элементарным нормам законности. И через несколько недель после «Ночи длинных ножей» это впечатление было подтверждено ещё одним возмутительным проявлением нацистского насилия[213]. С начала 1934 г. сторонники Гитлера в Австрии вели террористическую кампанию против авторитарного правительства канцлера Энгельберта Дольфуса. 25 июля, поощряемые своими германскими соратниками, австрийские нацисты организовали путч. В надежде на его впечатляющий успех Гитлер приказал командованию своих войск на юге Германии быть готовым к оказанию помощи путчистам. Но в итоге австрийская армия сохранила лояльность и выступление было быстро подавлено. Однако канцлер Дольфус был застрелен в своей венской канцелярии людьми со свастиками. За рубежом эти события подверглись единодушному осуждению. Особенно тревожным было неожиданное усиление напряжённости на границах Австрии. С целью предотвратить любые попытки немедленного аншлюса Муссолини привёл в боевую готовность несколько дивизий. Италия была не заинтересована в том, чтобы немецкое влияние распространилось и по другую сторону Альп. Были также зафиксированы перемещения войск на границе с Венгрией, что, в свою очередь, возбудило тревогу в Югославии[214]. Казалось, что на Балканах сложились условия для цепной реакции, напоминавшие август 1914 г. По сведениям гестапо, Германия летом 1934 г. была охвачена настоящим «военным психозом». Но в отличие от событий 20-летней давности, речь шла о страхе, а не о воодушевлении[215].
Неудивительно, что в исторической памяти о лете 1934 г. на первом месте стоят именно эти чрезвычайные события. Однако именно в тот самый момент Германия балансировала на краю экономической катастрофы. С мая по сентябрь 1934 г. нацистский режим находился ближе всего к всеобъемлющему социально-экономическому кризису за всю свою 12-летнюю историю[216]. С начала 1934 г. запасы иностранной валюты в Рейхсбанке опасно сократились. Ситуация была настолько отчаянной, что немцам, отправлявшимся за границу, валюта выдавалась из расчёта не более чем по 50 рейхсмарок в месяц. Для того чтобы за пределами Германии не возник «чёрный рынок» рейхсмарок, путешественникам было запрещено вывозить за рубеж немецкие банкноты[217]. Одновременно Рейхсбанк и Рейхсминистерство экономики (РМЭ) начали болезненный процесс сокращения ежемесячных квот иностранной валюты, выдававшейся германским импортёрам. К лету эти квоты составляли всего 5% от уровня, существовавшего до кризиса, разразившегося в июле 1931 г. Поскольку все важнейшие отрасли германской промышленности зависели от сырья, поставлявшегося из-за границы, это безжалостное сокращение породило страхи о том, что надвигается новая волна увольнений. Нехватка сырья предвещала не только безработицу, но и дефицит потребительских товаров, страхи перед которым усугублялись необычайно плохим урожаем 1934 г. Страну охватило массовое недовольство ростом цен на импортное продовольствие. Но мрачные чувства испытывали не только потребители. Настроения в деловых кругах на втором году существования гитлеровского режима тоже были далеко не весёлыми. Фондовый рынок отреагировал на агрессивную речь Гитлера, произнесённую им 21 марта 1934 г., в день открытия нового этапа «Битвы за рабочие места», резким снижением цен на акции[218]. К маю 1934 г. всеобщий ропот был уже таким громким, что Геббельс счёл необходимым начать общенациональную кампанию против недовольных: двухмесячный «шквал митингов, демонстраций и выступлений» против «ворчунов и критиканов»[219]. Главной темой этой кампании служил обращённый к простым немцам призыв проявить больше стойкости при преодолении последствий нехватки иностранной валюты: «Долг каждого немца — принять участие в борьбе с валютным кризисом [кризисом выплат]». Но в отличие от Гитлера, Геббельс не сдерживался в своей критике деловых кругов: «Жертвы следует принести всем». Что самое главное, евреи должны были научиться вести себя как «гости» в своём немецком доме[220]. На министра экономики Курта Шмитта, тщетно старавшегося воспрепятствовать углублению кризиса, нападали со всех сторон. Вильгельм Кепплер, личный экономический советник Гитлера, вступил в сговор с Генрихом Гиммлером с тем, чтобы сделать экономическую политику более идеологизированной[221]. Цеховые активисты из NSBO и Германского трудового фронта Роберта Лея требовали «нового курса» для немецких трудящихся. Шахт, возглавлявший Рейхсбанк, вместе с Герингом и армией выступал за ещё более масштабное перевооружение и сделался главным публичным защитником агрессивной программы одностороннего отказа от всех долгов. Ко второй неделе июня 1934 г. лондонская газета Evening Standard, которую нельзя было заподозрить в антинацистских настроениях, выражала открытое беспокойство тем, что дни гитлеровского режима сочтены.
Экономический кризис развивался как по сценарию[222]. 14 июня 1934 г. Шахт объявил о полной приостановке выплат в иностранной валюте по всем германским внешним долгам. Одновременно с тем он резко сократил объёмы иностранной валюты, выдававшейся германским импортёрам. 23 июля 1934 г. Рейхсбанк совершенно отказался от упорядоченной системы ежемесячных выдач иностранной валюты. Отныне валюта выдавалась на ежедневной основе в количествах, зависевших от её наличия. Германские импортёры теперь никогда не могли знать наверняка, получат ли они завтра валюту, необходимую им, чтобы расплатиться с зарубежными поставщиками. Это грозило полной остановкой внешней торговли. Между тем международная реакция на грядущий дефолт Германии была более бурной, чем когда-либо[223]. 25–26 июня палата общин в Лондоне провела чрезвычайную 48-часовую сессию, торопясь утвердить законы, разрешающие принятие мер принуждения. Дебаты проходили во враждебном ключе. Воинственные высказывания звучали даже из уст Невилла Чемберлена. Всего после 15 месяцев агрессивных односторонних действий Гитлера терпение Лондона исчерпалось. При поддержке как правящей коалиции, так и оппозиции парламент ратифицировал акт о всеобъемлющих полномочиях, наделив Казначейство правом арестовывать выручку германских импортёров в интересах британских кредиторов. Эти санкции вступали в силу с 1 июля. Германия ответила на это законом, согласно которому РМЭ могло принимать любые ответные меры, необходимые для защиты германских экономических интересов.
Пока эсэсовцы делали свою грязную работу, Великобритания и Германия — две крупнейшие европейские экономики — оказались в опасной близости от открытой торговой войны. Такая конфронтация могла бы нанести неисчислимый ущерб процессу гитлеровского экономического возрождения. Великобритания была не только главным экспортным рынком Германии, а соответственно, и её главным источником твёрдой валюты; помимо этого, Британская империя служила главным поставщиком многих видов сырья, импортировавшихся Германией. Ситуацию усугубляло и то, что лондонский Сити был основным источником краткосрочного финансирования для германской внешней торговли. Даже тот германский импорт, который поступал не из Британии, в большинстве случаев финансировался британскими банками. Согласованные усилия британцев, имеющие целью наказать Германию за её дефолт, могли бы оказать серьёзное влияние на всё ещё хрупкий режим Гитлера. Рейхсминистр экономики, несомненно, чувствовал, как над ним сгущаются тучи. Курт Шмитт, любивший покрасоваться в мундире почётного члена СС, знал, что пользуется всеобщим презрением среди штурмовиков (СА). В своих любимых кабаках они распевали «Хорст Бессель» с новыми словами:
Цены — вверх! Картель, тесней ряды!
Капитал марширует тихой поступью.
Биржевые брокеры — члены партии,
А защитник капитала — герр Шмитт[224].
Если штурмовики, согласно слухам, в самом деле готовили переворот, то дни министра явно были сочтены. К началу лета напряжение начало сказываться на здоровье Шмитта[225]. Развязка наступила 28 июня во время рутинного послеобеденного выступления перед берлинскими экспортёрами. Министр начал речь с того, что обрисовал чрезвычайно серьёзную ситуацию, в которой оказалась германская экономика, и задался вопросом: «Что делать?». Но не успел он ответить на свой же вопрос, как мертвенно побледнел и рухнул на пол, не закончив фразы. Лишь вода из его стакана капала на страницы его речи[226]. На следующий день печать сообщила, что министр ушёл в отпуск. Сутки спустя эсэсовцы открыли охоту на вождей штурмовиков. Перед Ялмаром Шахтом и его друзьями в военных кругах открылся путь к тому, чтобы непоколебимо утвердиться в качестве партнёров Гитлера по власти.
Непосредственной причиной кризиса являлся рискованно низкий уровень резервов иностранной валюты в Рейхсбанке. Как мы уже видели, они сильно сократились за первые месяцы пребывания Гитлера у власти. Затем летом 1933 г. они стабилизировались на уровне примерно в 400 млн рейхсмарок, после чего в феврале 1934 г. вновь начали резко снижаться. К июню 1934 г. запасы валюты в Рейхсбанке составляли менее 100 млн рейхсмарок, чего едва хватало для оплаты недельного импорта, даже находившегося на минимальном уровне.
Причина этого катастрофического оттока заключалась в растущем дефиците торгового баланса. Как мы уже видели, рост стоимости экспорта был предсказуемым и давно ожидавшимся событием[227]. Собственно говоря, рост импорта служил самым чётким признаком высоких темпов гитлеровского экономического возрождения. По-настоящему тревожной проблемой были тенденции, связанные с экспортом. В то время как германская экономика шла на поправку, экспорт продолжал снижаться. В 1933 г. не было ни одного месяца, когда бы экспорт превышал уровень 1932 г., и этот разрыв с течением года лишь возрастал. Эта тенденция продолжилась и в 1934 г.: в начале лета 1934 г. экспортные поступления были на 20% ниже, чем годом раньше. Ничего не экспортируя, Германия не могла ни оплачивать жизненно необходимый импорт, ни обслуживать свой внешний долг. И это был не просто абстрактный финансовый императив. Если бы за границей не нашлось покупателей, без средств к существованию остались бы тысячи фирм и миллионы трудящихся. Внешняя торговля служила источником заработка и для лёгкой промышленности Центральной и Восточной Германии, и крупных коммерческих центров в долине Рейна, и для портовых городов на Балтике и на Северном море. Тот факт, что объёмы германского экспорта составляли всего 60% от их уровня в 1932 г., являлся одной из основных причин безработицы и в промышленности, и в торговле[228].
Рис. 2. Снижение золотых и валютных резервов Рейхсбанка
Причины сокращения германского экспорта бурно обсуждались и внутри страны, и за её пределами[229]. Шахт и выражавшая официальную точку зрения немецкая печать возлагали вину на «несправедливые» ограничения, которым подвергалась германская торговля. Нет сомнений в том, что грандиозный рост глобального протекционизма, последовавший за валютным кризисом 1931 г., сильно затруднил экспорт[230]. Но Германия не просто стала жертвой протекционизма в других странах. Помимо Великобритании, Германия являлась крупнейшим европейским экспортным рынком и произошедший после 1930 г. поворот самой Германии к протекционизму сыграл важную роль в ускорении цикла взаимных торговых ограничений. Более того, проблемы Германии усугублялись её агрессивной дипломатией в сфере долгов. Одним из самых тревожных аспектов торговой статистики Рейха в 1934 г. было серьёзное снижение экспорта во Францию, Нидерланды и Швейцарию.
Рис. 3. Торговый баланс под давлением: импорт и экспорт по месяцам
Все три страны ответили на объявленный в 1933 г. германский дефолт заключением клиринговых соглашений, гарантировавших, что им достанется по крайней мере часть немецкой экспортной выручки в форме обслуживания долга. Первоначально эти соглашения заключались в предположении, что торговый баланс по-прежнему будет складываться в пользу Германии, но опыт показал, что подобные двусторонние клиринговые соглашения на практике способствуют выравниванию торгового баланса между обеими сторонами. Немецкие экспортёры сталкивались с бюрократическими формальностями, связанными с клиринговыми соглашениями. С другой стороны, немецкие импортёры получили многочисленные стимулы к тому, чтобы в полной мере воспользоваться открытыми счетами, предлагавшимися им по условиям этих соглашений. С точки зрения Германии ситуация складывалась чудовищная: оплачивать импорт продовольствия и сырья, поступавших из-за рубежа, приходилось за счёт выручки от торговли с европейскими соседями. И если система двусторонних клиринговых соглашений играла важнейшую роль в том, что касалось расширения торговли Германии с её более бедными соседями в Восточной и Юго-Восточной Европе, то заключение таких соглашений с западноевропейскими странами Рейхсбанк считал не чем иным, как катастрофой[231].
Более того, не может быть никаких сомнений в том, что эти помехи для германского экспорта после 1933 г. усугублялись всеобщей международной неприязнью к гитлеровскому режиму с его неуважением к закону и антисемитизмом. Гонения на еврейское население Германии начались сразу же после всеобщих выборов 5 марта, а их кульминацией стал официальный бойкот еврейских предприятий, провозглашённый 1 апреля 1933 г.[232] Это, в свою очередь, спровоцировало еврейские организации — в первую очередь в США — на организацию бойкота немецких товаров. Хотя влияние этих негативных настроений трудно оценить со сколько-нибудь высокой точностью, ясно, что в Берлине их воспринимали очень серьёзно. Бойкот служил темой тревожных дискуссий между Рейхсбанком и рядом крупнейших германских корпораций[233]. В июле 1933 г. Гитлер на важной встрече ведущих нацистов констатировал, что первую волну революционных действий против евреев пришлось прекратить из-за вызванного ею единодушного осуждения Германии международным общественным мнением[234]. Однако, помимо торгового бойкота, существовало и намного более непосредственное противоречие между нацистской антисемитской политикой и ограничениями, накладывавшимися платёжным балансом. В той степени, в какой антисемитизм гитлеровского режима в 1930-е гг. имел какую-либо внятную цель, она состояла в изгнании евреев с немецкой земли. В этом отношении режим достиг больших «успехов» в 1933 г., когда насильственная узурпация власти нацистами привела к отъезду из страны 37 тыс. немецких евреев. «Проблема» заключалась в том, что эмигранты, за исключением самых отчаявшихся, в больших количествах выезжают за рубеж лишь тогда, когда им разрешают забрать с собой хотя бы часть своей собственности. И немецкие евреи в этом отношении не отличались от всех других мигрантов. Устав Рейхсбанка требовал от него выдавать мигрантам иностранную валюту в размерах, необходимых для удовлетворения зарубежных визовых требований. Но если бы зажиточные еврейские семьи в массовом порядке эмигрировали из Германии в 1933 и 1934 г., то это самым катастрофическим образом сказалось бы на резервах иностранной валюты в Рейхсбанке. Согласно осторожной оценке богатство немецких евреев в 1933 г. достигало самое меньшее 8 млрд рейхсмарок. Перевод за рубеж хотя бы небольшой доли этой суммы явно превышал возможности Рейхсбанка. Отток валюты и без того был достаточно серьёзным. Согласно подробному отчёту, составленному Рейхсбанком, потери твёрдой валюты, вызванные эмиграцией, с января 1933 г. по июнь 1935 г. в целом составили 132 млн рейхсмарок, из которых 124.8 млн приходилось на долю еврейских эмигрантов[235]. Пик переводов пришёлся на октябрь 1933 г., когда их сумма превысила 11 млн рейхсмарок, но и на протяжении всей первой половины 1934 г. они находились на уровне примерно в 6 млн рейхсмарок ежемесячно. В условиях, когда общие запасы валюты составляли менее 100 млн рейхсмарок, Рейхсбанк едва ли мог себе позволить такой отток. Поэтому в ответ Рейхсбанк резко поднял ставку дисконта для всех держателей личных счетов, желавших перевести их за рубеж через Golddiskontbank[236]. Кроме того, в мае 1934 г. были ужесточены условия взимания так называемого налога на бегство из Рейха: нижняя граница стоимости облагаемого налогом имущества снизилась с 200 тыс. до 50 тыс. рейхсмарок, а власти получили более широкие полномочия при оценке его стоимости[237]. Эти меры позволили резко сократить отток иностранной валюты, вызванный эмиграцией. К лету 1935 г. ежемесячные потери Рейхсбанка сократились до 2 млн рейхсмарок. Однако итог этих мер был в высшей степени противоречивым. Третий рейх не поощрял эмиграцию, а, наоборот, взимал драконовский налог со всех желавших покинуть страну. Это привело к предсказуемому результату. После того как миновали первые эксцессы, связанные с захватом власти, еврейская эмиграция сократилась, составив всего 23 тыс. человек в 1934 г. и 21 тыс. человек в 1935 г. Начиная с 1934 г. нехватка иностранной валюты стала главным препятствием к последовательному проведению политики принудительной эмиграции.
Однако всё это отнюдь не мешало таким параноидальным антисемитам, как Йозеф Геббельс, возлагать всю вину за германские проблемы платёжного баланса на махинации мирового еврейства. Выступление Геббельса в мае 1934 г. в «Спортпаласте», которым он открыл кампанию против «ворчунов и критиканов», было пересыпано злобными антисемитскими выпадами: «Если Германия была вынуждена объявить всему миру, что она больше не в состоянии платить по долгам и переводить проценты, то вина за это лежит не на нас». По его словам, в конечном счёте причиной проблем являлся организованный мировым еврейством экономический бойкот и заплатить за это придётся немецким евреям. Под бурные аплодисменты Геббельс заявил, что в случае экономического кризиса «ненависть, гнев и отчаяние немецкого народа в первую очередь обратятся против тех, кто находится рядом с нами, у нас в стране»[238].
Однако основная причина недостаточной конкурентоспособности Германии не имела отношения к политике (в самом буквальном смысле слова). Ключевая проблема заключалась в неудачном обменном курсе рейхсмарки. Как мы уже видели, этот принципиальный перекос впервые возник осенью 1931 г. после девальвации фунта стерлингов. Вторым ударом стала девальвация доллара в апреле 1933 г. К 1933 г. торговля между странами, чьи валюты были по-прежнему привязаны к золоту, составляла лишь 20% от мировой. Вследствие неготовности Германии последовать этой тенденции цены на её экспортные товары, установленные в соответствии с официальным обменным курсом рейхсмарки, оказались крайне неконкурентоспособными. Дело было не в конкретных отраслях или секторах, не в высоких зарплатах и не в избыточных налогах и социальных взносах. При существовавших обменных курсах вся система цен и заработков в Германии находилась в сильном несоответствии с тем, что наблюдалось в большинстве других стран мира.
В 1933 г. Гитлер и Шахт отказались от наиболее очевидного решения этой проблемы— девальвации. По понятиям Гитлера девальвация была равнозначна инфляции. Он был прав в том смысле, что любая серьёзная девальвация, приведя к росту цен на импортные товары, повысила бы общий уровень цен в Германии. По оценкам Рейхсбанка, сделанным летом 1934 г., 40-процентная девальвация, которой хватило бы для того, чтобы восстановить конкурентоспособность Германии по отношению к Британии и Америке, повысила бы стоимость жизни для рабочего класса на 5.4–754%, в то время как стоимость продовольствия выросла бы как минимум на 10%[239].
Рис. 4. Разрыв в конкурентоспособности: цена отказа от девальвации
Примечание: на этом графике с целью показать эффект девальвации сравнивается уровень германских цен с уровнем британских и американских цен, переведённых в рейхсмарки. По мере того как стоимость доллара и фунта стерлингов уменьшалась по отношению к рейхсмарке, по-прежнему привязанной к золоту, уровень цен в США и Великобритании снижался по сравнению с уровнем цен, наблюдавшимся в Германии.
Могло ли это повлечь за собой устойчивую инфляцию — это другой вопрос. С точки зрения Рейхсбанка, неоднократно оценивавшего эту проблему, намного более значимым был вопрос германской задолженности. Девальвация рейхсмарки лишила бы Германию всех преимуществ, которые она получила после 1931 г. благодаря девальвации валюты её кредиторов. Несомненно, именно здесь скрывался камень преткновения. Шахт в редком приступе откровенности в августе 1934 г. заявил: «В принципе он никогда не отвергал девальвацию. Он всегда говорил, что пока Германия имеет крупный внешний долг, в девальвации нет никакого смысла. Как только мы избавимся от зарубежных долгов, дело предстанет в совершенно ином свете»[240].
Тем временем все более злободневным становился вопрос: как поддержать германский экспорт, не прибегая к девальвации? Решение, найденное осенью 1933 г., заключалось в использовании различных механизмов, эксплуатировавших то преимущество, которое Германия получила, объявив мораторий по своим зарубежным долгам. Посредством сложной системы обратного выкупа, а также манипулируя заблокированными германскими счетами зарубежных кредиторов, Рейхсбанк ухитрялся субсидировать немецких экспортёров за счёт кредиторов Германии, благодаря чему Ялмар Шахт в 1930-е гг. получил сомнительную репутацию «чёрного мага» международных финансов. Преимущество, полученное Германией над её кредиторами, наиболее чётко проявилось в снижении цены германских облигаций на финансовых рынках в Нью-Йорке и Лондоне. В январе 1933 г., перед тем как Гитлер пришёл к власти, облигации, выпущенные германскими муниципалитетами и корпоративными заёмщиками, в среднем шли по цене в 62% от номинала[241]. После захвата Гитлером власти их курс опустился на 12 пунктов, до 50%. После объявления частичного моратория в июне 1933 г. он упал примерно до 40%. Таким образом, один из механизмов субсидий состоял в том, что германские экспортёры могли использовать свою зарубежную выручку для покупки сильно обесценившихся германских облигаций в Лондоне и Нью-Йорке. Облигацию, имевшую номинальную стоимость в 100 долларов (или в 350 рейхсмарок, при действовавшем обменном курсе в 3.50 рейхсмарки за доллар), в апреле 1934 г. можно было купить в Нью-Йорке примерно за 50 долларов (175 рейхсмарок, по текущему курсу). После того как обесценившаяся облигация становилась собственностью германского экспортёра, задолженность германского должника перед зарубежным кредитором превращалась в долг одного немца другому. Рейхсбанк предоставлял германским экспортёрам субсидии, либо непосредственно, либо через посредников выкупая у них облигации по ставкам, близким к их номинальной стоимости. Для экспортёра, участвующего в этой схеме, 50 долларов экспортной выручки, переведённые в долларовые облигации, превращались не в 175 рейхсмарок, а почти в 350. По сути это было равносильно девальвации рейхсмарки на 50%, позволявшей экспортёру устанавливать на свои товары очень выгодную цену в долларах и торговать на условиях, которые иначе ввергли бы его в огромные убытки. Отличие от нормальной девальвации состояло в том, что это происходило не за счёт германских должников или германских импортёров. При такой схеме обратного выкупа издержки ложились на зарубежных кредиторов Германии, продававших свои германские облигации лишь за долю их номинальной стоимости[242]. Разумеется, не все германские экспортёры нуждались в субсидиях. Почти треть германского экспорта составляли товары, продававшиеся через картели, специальное оборудование или те товары, на которые Германия обладала монополией. Остальное с осени 1933 г. субсидировалось примерно на 10–30%, вследствие чего общий уровень субсидий составлял около 10%. Несомненно, в официальных документах Рейхсбанка именно успешное применение германскими властями этих механизмов субсидирования экспорта подавалось как главный аргумент против девальвации. Казалось, что Германия нашла способ наращивать свой экспорт, не обременяя издержками девальвации — высокой стоимостью импорта и тяжёлой ношей зарубежного долга — остальную экономику.
Однако к весне 1934 г., когда резервы Рейхсбанка сократились до критического уровня, этот оптимизм начал испаряться[243]. Несмотря на многообещающее начало, система экспортных субсидий, основанная на обратном выкупе долговых обязательств, не работала. Гитлеровскому правительству следовало либо предпринять драконовские меры по увеличению экспорта, включая возможную девальвацию, либо наложить суровые ограничения на импорт. Однако последние поставили бы под удар весь процесс экономического возрождения. Германия не могла производить товары, работать и потреблять без импорта. Как мы уже видели, ключевые приоритеты режима были обозначены уже в первой половине 1933 г. Объёмы средств, предназначавшихся для перевооружения, намного превосходили все, что когда-либо предполагалось выделить на создание рабочих мест — и столь же велики были соответствующие дипломатические, финансовые и политические риски. Летом 1933 г. в жертву были принесены интересы зарубежных кредиторов Германии. Истощение резервов Рейхсбанка с начала 1934 г. снова поставило правительство Гитлера перед выбором. Повторим: оно могло либо пойти на радикальные меры с целью поощрения экспорта, либо выборочно отдавать предпочтение одним статьям импорта перед другими. Преференции могли получить или отрасли, обслуживавшие гражданский сектор экономики, или сферы, связанные с государственными инвестициями и перевооружением. То и другое одновременно было невозможно. Этот непростой выбор проливает новый свет на разбиравшееся в предыдущей главе примечательное решение не выделять после декабря 1933 г. новых средств на создание гражданских рабочих мест. Если бы Берлин мог восстанавливать экономику страны, опираясь и на создание гражданских рабочих мест, и на перевооружение, то он, несомненно, выбрал бы именно этот вариант. Но это исключалось по причине ограничений, связанных с платёжным балансом.
В самой Германии на любое публичное признание компромисса между гражданскими и военными приоритетами было наложено табу. Но этот запрет не распространялся на иностранных наблюдателей. Связь между военными долгами и перевооружением служила главной темой международных дискуссий ещё с 1920-х гг. Рост военных расходов Германии после 1933 г. достаточно чётко просматривался даже в публиковавшихся сведениях о бюджете Рейха. К весне 1934 г. зарубежная финансовая пресса регулярно подчёркивала противоречие между бурной активностью германских военных и заявлениями Шахта о том, что страна не способна обслуживать свой внешний долг[244]. Вывод был ясен. Если Германия действительно стремилась справиться с постигшим её валютным кризисом, если она желала уступок со стороны кредиторов, то ей следовало отказаться от одностороннего перевооружения. Это чётко дал понять германскому министру иностранных дел американский посол Уильям Додд в июне 1934 г.[245] Более того, выбор, стоявший перед Германией, был настолько очевиден, что дебаты продолжались, несмотря ни на что — даже в пределах самого Рейха. Слишком многое стояло на кону для слишком большого числа людей.
Серьёзные разногласия в отношении дальнейшего политического курса отразились даже в стенограммах заседаний кабинета[246]. В феврале 1934 г. и министр экономики Курт Шмитт, и министр финансов Крозиг подготовили заявления, в которых указывалось на возможность альтернативного курса[247]. Министерство экономики хотело сосредоточиться на повышении уровня потребительского спроса путём сокращения взносов на социальное страхование и на содержание таких псевдогосударственных организаций, как Германский трудовой фронт. Министерство финансов, со своей стороны, надеялось расчистить путь для «естественного» рыночного восстановления экономики, введя жёсткую программу фискальной дисциплины, распространяющуюся и на военных. Вполне можно себе представить, что при такой неустойчивой конъюнктуре решающую роль могло сыграть активное вмешательство со стороны Ялмара Шахта, подобное его выступлению против плана Янга в 1929 г. Несомненно, если бы Шахт встал на сторону Шмитта и Крозига и сделал бы это публично, то он мог бы принудить Гитлера к очень болезненному выбору между «финансовой ортодоксией» и требованиями перевооружения. Но в этот критический период Шахт был слишком занят своим собственным положением в рамках режима, чтобы занимать принципиальную позицию. Вместо того чтобы поддержать Курта Шмитта в его попытках ограничить военные расходы, Шахт сознательно обошёл его с фланга. По-видимому, момент истины настал в марте 1934 г., когда Шмитт и Шахт были вызваны Гитлером на частную встречу в Оберзальцберге, чтобы принять решение о дальнейшей экономической политике. В преддверии встречи Шмитт постарался договориться с Шахтом о том, чтобы не выделять на перевооружение более 15 млрд рейхсмарок. Но когда дело дошло до решающих переговоров с участием Гитлера, Шахт позволил Шмитту выступить с этим неприятным известием, а затем объявил, что в том, что касается его, «никакая денежная сумма не будет чрезмерной для решения этой жизненно важной национальной задачи»[248]. Более того, впоследствии Шмитт вспоминал, что Шахт заявил о готовности «обрушить национальную валюту» ради перевооружения[249]. На заседании кабинета 23 марта 1934 г. Шахт объединился с министром обороны Бломбергом, чтобы вместе с ним отбивать любые серьёзные посягательства на военный бюджет. Несколькими неделями спустя этот союз был зафиксирован в виде соглашения, освобождавшего военных от мелочного надзора со стороны Министерства финансов. В дальнейшем Бломберг просто предъявлял общую сумму военных расходов комитету, состоявшему из Крозига, Шахта и его самого. Как описывал эти заседания Крозиг, он всегда прекрасно отдавал себе отчёт в том, что если попытается оспорить требования Бломберга, то генерал обратится к Гитлеру, который без колебаний увеличит военные расходы до уровня, даже превышающего первоначально запрашиваемый. Не удивительно, что обычно Крозиг предпочитал не спорить.
Переиграв Шмитта по вопросу перевооружения, Шахт весной 1934 г. сознательно пошёл на обострение на международном фронте. В широко освещавшейся речи перед Американской торговой палатой в Берлине он объявил, что, если только германский экспорт в скором времени не восстановится, он будет вынужден принять жёсткие меры с целью сокращения закупок сырья и в США, и в Британской империи. В соответствии с этим заявлением Рейхсбанк в марте 1934 г. начал последовательно сокращать ежемесячные квоты иностранной валюты, выдававшейся немецким импортёрам. А в апреле РМЭ согласилось на создание надзорных агентств (Uberwachungsstellen), призванных ограничивать импорт шерсти, хлопка и упаковочных материалов; тем самым Рейх получил административную инфраструктуру, необходимую для выборочного сокращения импорта. К лету были созданы аналогичные учреждения, в ведении которых находились кожа, меха и цветные металлы. Шахт, столкнувшись с проблемой платёжного баланса и отказом от девальвации, вводил систему все более обширного бюрократического контроля над немецкой экономикой и немецким бизнесом[250].
Поскольку и система субсидий для экспортёров, и механизм ограничения экспорта требовали громоздкого бюрократического аппарата, девальвация не была снята с повестки дня[251]. Эта тема оставалась чем-то вроде табу. Однако в экономических периодических изданиях между строк можно было прочесть, что возможность девальвации широко обсуждалась. Это подтверждается и конфиденциальными внутренними сообщениями экономического департамента Рейхсбанка. Не следует забывать, что ещё в мае 1932 г. Грегор Штрассер от имени Нацистской партии публично обещал отказаться от золотого стандарта. И хотя это обещание уже к осени 1932 г. было втихомолку удалено из предвыборного манифеста Нацистской партии, а Штрассер изгнан из неё, в рядах партии по-прежнему оставалось много людей, считавших девальвацию логичным дополнением к политике создания рабочих мест и национальной экономической независимости[252]. К 1934 г. к ним присоединились экономисты либерального толка и практичные бизнесмены, глубоко встревоженные дрейфом в сторону бюрократизации и государственного контроля. Если раньше девальвация считалась «радикальным» шагом, то теперь она казалась единственным способом хотя бы отчасти сохранить нормальное ведение дел в той части германской экономики, которая зависела от внешней торговли. Как мы уже видели, в таких коммерческих городах, как Гамбург, безработица в 1934 г. оставалась мучительно высокой и без оживления внешней торговли особых перспектив на немедленное улучшение не просматривалось. Поэтому самым решительным сторонником девальвации являлся Ганзейский союз (Наша Bund) — организация северонемецких коммерческих кругов, — а наиболее открытым форумом для дискуссий на эту тему служил еженедельный гамбургский журнал Wirtschaftsdienst[253]. Его передовицы следовали линии Шахта, отвергая девальвацию как вариант для немедленного исполнения. Однако в журнале помещались откровенно позитивные сообщения об опыте девальвации в других странах. А после весеннего совещания Ганзейского союза, состоявшегося в апреле 1934 г., журнал продвинулся ещё на шаг дальше: «В свете все более активно ведущихся частных дискуссий по вопросам внешней торговли» журнал требовал, чтобы «вопрос девальвации» перестали «обходить застенчивым молчанием»[254].
Разговоры на тему девальвации, похоже, достигли пика в мае 1934 г., в ответ на двусмысленное замечание министра финансов Крозига, получившее широкую огласку и в Германии, и за её пределами[255]. Крозиг публично заявил то, что Шахт был вполне готов признать частным образом. Третий рейх отказывался от девальвации не из принципиальных соображений, а потому, что подобный шаг был непрактичным и слишком рискованным для такой страны, как Германия, имевшей колоссальную внешнюю задолженность и минимальные резервы иностранной валюты. Рынки ответили на это бешеной спекуляцией[256]. Между тем деловые круги летом 1934 г. начали свои собственные приготовления. Популярностью — особенно в текстильной отрасли, зависевшей от крупных запасов импортных шерсти и хлопка, — стали пользоваться контракты, предусматривавшие платежи в золотых марках. В Гамбурге ассоциация торговцев каучуком распространила среди своих членов типовой контракт с такими условиями платежей, которые бы оградили их от возможной девальвации. Для спекулянтов ставка на рейхсмарку превратилась в игру в одни ворота. В обществе царили такие настроения, что партийный журнал Die Deutsche Volkswirtschaft счёл необходимым объявить подобные действия актом национального саботажа[257].
К концу мая выбор, стоявший перед Германией, проявился со всей очевидностью. Wirtschaftsdienst в поразительно откровенной статье призывал правительство Рейха сделать необходимые шаги, — если уж оно определённо решило не проводить девальвацию[258]. По мнению журнала, отказ от девальвации указывал на фундаментальное различие между либеральной экономической политикой таких стран, как Великобритания, и складывавшейся национал-социалистической системой управления экономикой. Если девальвации не будет, то тогда у страны не оставалось альтернативы — только создать новую и мощную систему экономического контроля, и как можно быстрее. При этом Wirtschaftsdienst не стеснялся в выражениях. Если германское правительство намеревалось решительно порвать с либеральным экономическим строем, то ситуация, в которой оно оказалось, напоминала начало войны. Оставаться в обороне было опасно. Властям Рейха следовало перейти в наступление и принять намного более всеобъемлющие меры контроля над импортом и содействия экспорту, вне зависимости от того, как это скажется на отношениях с торговыми партнёрами.
Wirtschaftsdienst верно ощущал, в какую сторону дует ветер в Берлине. К началу лета 1934 г. имевшиеся в распоряжении Шахта информационные каналы — в первую очередь еженедельник Der Deutsche Volkswirt — при полной поддержке со стороны военных были мобилизованы на проведение согласованной кампании против Шмитта, министра экономики. Полковник Георг Томас, начальник экономического отдела Министерства обороны, был преданным шахтовцем. В начале лета 1934 г. он забросал и своего министра, генерала Бломберга, и Вильгельма Кепплера, личного экономического советника Гитлера, меморандумами с призывами к созданию новой системы экономического регулирования. Параллельная и некоординированная система, при которой Рейхсбанк распределял иностранную валюту, а Министерство экономики пыталось непосредственно контролировать торговлю при помощи надзорных агентств, не работала. В ней имелись «дыры», и отчаянные попытки немецких бизнесменов использовать эти лазейки влекли за собой контрпродуктивные последствия. Поскольку надзорные агентства занимались только сырьём, импортёры увеличивали ввоз более дорогостоящей готовой продукции. Ограничения не распространялись на клиринговые соглашения с Нидерландами и Швейцарией — поэтому импортёры вели торговлю через эти страны. Для того чтобы достать иностранную валюту, германские коммерсанты стали брать новые краткосрочные займы у зарубежных банков, нередко под запредельные проценты. Между тем валютные резервы Рейхсбанка продолжали таять от месяца к месяцу и Шахт почти ничего не делал для того, чтобы преодолеть эту тенденцию. Более того, трудно избежать вывода о том, что Шахт, не пытаясь стабилизировать ситуацию, сознательно шёл на обострение кризиса, тем самым подрывая позиции Шмитта.
Напряжение достигло максимума во второй половине июня, после того как Шахт 14 июня объявил полный мораторий по выплате внешнего долга и был введён новый режим ежедневных выдач иностранной валюты. Это не только вызвало кризис в отношениях Германии с другими странами, но и сделало Шахта полным хозяином ситуации. Незадачливый Шмитт не мог противостоять Шахту. Болезнь, подкосившая министра, дала ему удобный предлог для ухода из большой политики и возвращения на влиятельную должность в страховой отрасли. Однако главные должностные лица в Министерстве экономики были сделаны из другого теста. Под руководством статс-секретаря Ганса Поссе (1886–1965) министерство предприняло последнюю попытку изменить ход событий. Поссе был давним служащим министерства, отвечавшим за торговую политику, и в прошлом поддерживал Национал-либеральную партию Штреземана. Но он в полной мере воспользовался Machtergreifungом, после отставки Гугенберга и вступления в Нацистскую партию в ноябре 1933 г. получив свою высокую должность в рейхсминистерстве[259]. Летом 1934 г. Гитлер, по-видимому, даже недолгое время видел в нём возможного преемника Шмитта. Поссе, несомненно, понимал, куда ветер дует, но с трудом отказывался от принципов либерализма. В начале июля он со своими подчинёнными составил план управления зарубежными счетами Германии, основанный на схеме, предложенной гауляйтером Гамбурга Винцентом Крогманом (1889–1978), в идеях которого отражалась склонность подчинённой ему территории к коммерции и свободной торговле. В качестве новообращённого национал-социалиста Крогман не оспаривал решение своего фюрера упорно сохранять официальную стоимость германской валюты. Вместо этого Крогман предлагал создать «псевдорынок» иностранной валюты, на котором баланс спроса и предложения должен был поддерживаться с помощью ценового механизма, а не посредством мер бюрократического регулирования. Все экспортёры по-прежнему бы сдавали свою валютную выручку в Рейхсбанк. Взамен они бы получали не рейхсмарки, а валютные ваучеры. Эти ваучеры давали их держателю право на получение иностранной валюты. Суть идеи Крогмана заключалась в том, чтобы разрешить свободную торговлю этими ваучерами. Предлагалось обменивать их на рейхсмарки — не по произвольному курсу, установленному чиновниками Рейхсбанка, а посредством процесса конкурентного торга между различными заинтересованными игроками, которым иностранная валюта требовалась для импорта дефицитных товаров или для выплаты внешних долгов. Этот внутренний «обменный курс», таким образом, определялся бы рыночными силами, что привело бы к спонтанной «внутренней» девальвации рейхсмарки. Критики отмахивались от плана Крогмана как от ещё одной нелепой валютной схемы, но на самом деле аналогичная система была создана в начале 1934 г. в Австрии и в ходе германских дебатов на неё часто ссылались в качестве образца[260]. К 19 июля 1934 г. Министерство экономики составило окончательный вариант плана Крогмана для его предъявления кабинету[261]. Однако в тот момент, когда служащие министерства уже заканчивали свою работу, полковник Томас из Министерства обороны связался с Вильгельмом Кепплером. В начале лета Томас уверял Кепплера, что ситуация с иностранной валютой, при всей её серьёзности, не представляет непосредственной угрозы делу перевооружения. Теперь же он пребывал в более тревожном настроении. Томас откровенно констатировал, что отчаянное положение с валютными резервами Рейха ставит под удар продолжение перевооружения. Если, как казалось возможно тревожным летом 1934 г., Германии придётся воевать, всё кончится катастрофой. Обращаясь к Кепплеру с таким драматическим заявлением, Томас явно намеревался втянуть в игру Гитлера — и это ему удалось. Через несколько дней, среди замешательства, сопровождавшего провалившийся австрийский путч, Шахт был вызван на личную аудиенцию к фюреру (во время Байрёйтского фестиваля). У нас нет надёжных сведений о том, что там произошло. Однако в результате Шахт был назначен исполняющим обязанности министра экономики. Это назначение было только временным: он не мог занимать должность в кабинете, не компрометируя своей номинально независимой позиции как главы Рейхсбанка и своего членства в Банке международных расчётов — своего рода клубе руководителей крупнейших банков. Однако в качестве и.о. министра Шахт получал полную власть над Министерством экономики, и он дал это понять сразу же после своего возвращения в Берлин. Во время первой встречи со статс-секретарём Поссе в своём новом кабинете Шахт спросил его: «Вы интересуетесь музыкой?». Поссе на это невинно ответил: «Да, очень интересуюсь». Тогда Шахт сказал с характерным для него сарказмом: «А я — человек совсем не музыкальный, но всё же был в Байрёйте»[262]. Благодаря одобрению, полученному лично от Гитлера, и мощной поддержке со стороны военных позиции Шахта были неуязвимы. План Крогмана был отвергнут. Направление германской экономической политики наконец определилось. Вместо того чтобы пытаться выйти из кризиса посредством девальвации и сближения с западными державами, Третий рейх снова выбрал курс националистического самоутверждения. Средствами для этого должны были стать подрывающие международную солидарность двусторонние договоры (во внешней политике) и авторитарная власть — внутри страны.
Разразившийся в 1934 г. кризис германского платёжного баланса долго сказывался на внешней торговле Германии. Торговую политику, проводившуюся Германией начиная с лета 1934 г., принято описывать как автаркическую, сводящуюся к попыткам ограничить импорт и достичь самодостаточности. Но при более пристальном изучении статистики выясняется, что «автаркия» в реальности сводилась к выборочной политике размежевания, направленной в первую очередь против США, Британской империи и, в меньшей степени, Франции[263]. В свою очередь, эта политика была непосредственно связана с отказом Германии платить по своим внешним долгам. Проблемы германского платёжного баланса в начале 1930-х гг. в первую очередь являлись проблемами в отношениях с крупнейшими мировыми экономическими блоками: США и Британской империей. США были крупнейшим зарубежным кредитором Германии, далеко опережая всех прочих. Одно лишь обслуживание американских долгов обходилось как минимум в 600 млн рейхсмарок в дополнение к большому дефициту в торговле с Соединёнными Штатами. В 1929 г. он приближался к 800 млн рейхсмарок. В 1933–1934 гг. дефицит сократился до 230 млн рейхсмарок. Но при ежегодном дефиците в 800 млн рейхсмарок германский платёжный баланс просто не мог выдержать и обслуживания американского долга, и превышения импорта из Америки над экспортом в эту страну. Руководители Веймарской республикой мирились с этой ситуацией, поскольку они нуждались в американской поддержке в борьбе против репараций. Когда же репарации были отменены в 1932 г. на конференции в Лозанне, это соображение отпало.
Первым шагом к откровенному дефолту стал частичный мораторий, объявленный летом 1933 г. Американское правительство могло заявить протест от имени своих частных кредиторов, что оно и сделало в начале 1934 г. Однако, поскольку Германия в обозримом будущем не собиралась делать новых займов, в реальности у США почти не имелось рычагов, позволяющих влиять на ситуацию. Америка могла прекратить поставки важнейших видов сырья. Но всё, что Германия могла потерять в полномасштабной трансатлантической торговой войне, — лишь крупный торговый дефицит[264]. Наилучшая защита Америки от дефолта заключалась в том, чтобы выступить единым фронтом вместе с другими кредиторами Германии — и прежде всего Великобританией. Но как ясно понимали немцы, объявление полного моратория, скорее всего, восстановило бы их кредиторов друг против друга[265]. Голландцы и швейцарцы осенью 1933 г. разрушили единство, пойдя на выгодные двусторонние сделки с Германией. Весной 1934 г. англо-американская солидарность ещё сохранялась. С точки зрения Шахта значение летнего кризиса 1934 г. состояло в том, что он расколол англо-американский фронт. Торговая война с Великобританией, несомненно, стала бы катастрофой для Германии, но она имела бы очень тяжёлые последствия и для британцев. Шахт в своём балансировании явно мотивировался отличным пониманием того, что означали для лондонского Сити и для британских экспортёров англо-германские экономические отношения. Как он выразился в августе 1934 г. на совещании с участием представителей Рейхсбанка и Министерства экономики, «В том, что касается Англии, я рискну <…> нам необходимо пройти эту долину». В отношениях с Англией и со швейцарцами он был готов дойти до последней черты[266].
В конечном счёте агрессивная позиция Шахта оправдала себя[267]. С тем чтобы избежать принудительного клиринга, немцы согласились возобновить обслуживание наиболее болезненных из всех германских долгов — тех, что были взяты в рамках планов Дауэса и Янга. В свою очередь, британцы позволили втянуть себя в двустороннее коммерческое соглашение, нашедшее выражение в форме англо-германского соглашения о платежах от 1 ноября 1934 г. Примечательно то, что Английский банк даже выдал Шахту заём, позволивший Германии решить неприятную проблему невыплаченных торговых кредитов[268]. Не может быть никаких сомнений в стратегическом значении англо-германского соглашения. Оно не только раскололо англо-американский фронт и привело к стабилизации отношений с важнейшим торговым партнёром Германии, но и давало выход из тупика, к которому привели предыдущие клиринговые соглашения Германии с её западноевропейскими соседями[269]. В отличие от более ранних клиринговых сделок с голландцами и швейцарцами, Англо-германское соглашение о платежах гарантировало Германии получение значительного количества «свободной иностранной валюты» для использования за пределами стерлинговой зоны. 55% германской выручки в фунтах стерлингов резервировалось для неограниченного импорта британских товаров в Германию. Ещё 10% предназначались для обслуживания германских кратко- и долгосрочных обязательств перед британскими кредиторами. Остаток можно было использовать за пределами стерлинговой зоны (по крайней мере теоретически).
После того как единый фронт кредиторов был разрушен, у Шахта оказались развязаны руки для того, чтобы завершить процесс отцепления германской экономики от США. После 1934 г. Германия обращалась со своими американскими кредиторами особенно дискриминационно. Даже американские держатели долговых обязательств по планам Дауэса и Янга — по идее, наиболее привилегированных долгов — получали на 30% меньше того, что выплачивалось британским кредиторам. При этом действовал полный мораторий на выплаты по облигациям корпораций и местных властей на общую сумму не менее чем в 900 млн долларов[270]. Берлин чётко дал понять, что любые послабления в этой сфере будут зависеть от создания более благоприятных условий для германского экспорта в США. Однако после 1934 г. торговые отношения между Америкой и Германией резко ухудшились[271]. Сделанная Шахтом ставка на двусторонний подход, увенчавшаяся заключением англо-германского соглашения о платежах, вступила в противоречие с многосторонней стратегией, которую не менее решительно проводил госсекретарь Халл в Вашингтоне. После того как доллар наконец остановил своё опасное падение, Халл приступил к проведению систематической кампании за либерализацию торговли, начав в июне 1934 г. с Закона о взаимных торговых соглашениях[272]. Он предусматривал выборочное снижение американских тарифов с целью восстановить развалившуюся международную торговую систему. Из-за решительных настроений, царивших в Вашингтоне, сделанное Германией в октябре 1934 г. заявление о денонсации Договора о торговле и дружбе, заключенного в 1923 г. между Веймарской республикой и США, вызвало жёсткую реакцию. Госсекретарь Халл объявил германский шаг «актом агрессии против всей американской системы торговых соглашений» и лишил Германию статуса наибольшего благоприятствования[273]. Когда Шахт в соответствии с Законом о взаимных торговых соглашениях предложил начать переговоры о тарифах, Халл отказался идти ему навстречу, ссылаясь на дискриминационную торговую практику, использовавшуюся Германией[274]. Заключение двусторонних торговых соглашений с Германией подорвало бы всякое доверие к стратегии Халла, особенно в глазах важных торговых партнёров США в Латинской Америке[275]. Тем временем объёмы торговли между США и Германией быстро снижались. В 1928 г. американский экспорт в Германию достигал 2 млрд рейхсмарок, а экспорт из Германии в США оценивался в 796 млн рейхсмарок. К 1936 г. эта торговля сократилась до ничтожного уровня. Американский экспорт в Германию не превышал 232 млн рейхсмарок, а стоимость ввозимых в США немецких товаров сократилась до 150 млн рейхсмарок.
Это поразительное сокращение торговли между Германией и США, двумя крупнейшими мировыми экономиками, и представляло собой реальную сущность «автаркической» торговой политики Шахта[276]. Оно компенсировалось согласованными попытками Рейха наладить связи с производителями из Юго-Восточной Европы и Латинской Америки, которые могли обеспечивать Германию сырьём взамен прекратившихся поставок из США и Великобритании[277]. Важные торговые соглашения были заключены в феврале 1934 г. с Венгрией и в мае — с Югославией[278]. Договорённость, достигнутая с Чили, обеспечивала Германии доступ к селитре и меди. Крупным поставщиком не только кофе, но и хлопка стала для Германии Бразилия.
К концу 1930-х гг. в структуре германского импорта произошёл уже весьма значительный общий сдвиг. Но масштабы новых торговых отношений Германии неизбежно ограничивались несоответствием в плане покупательной способности между Германией и менее развитыми странами. Как выразился Шахт с характерным для него красноречием, «Кули не купят у вас всего того <…> что могут купить высококвалифицированные <…> фабричные рабочие»[279]. Более того, агрессивное «вторжение» Германии в Латинскую Америку не могло улучшить отношений с США. Интересы Германии и Америки вступили в прямой конфликт друг с другом — в первую очередь в Бразилии. Настойчивое стремление Германии наращивать импорт хлопка и кофе позволило Рио не попасть в плен к планам Корделла Халла о создании зоны свободной торговли в Западном полушарии[280]. Более того, американцев так сильно беспокоил рост немецкого влияния в Бразилии, что Рио удалось по примеру Германии объявить дефолт по своему огромному долгу Соединённым Штатам, не опасаясь агрессивных ответных мер со стороны Вашингтона.
Одно из наиболее поразительных двусторонних соглашений, начавшее работать в значительных масштабах после 1934 г., было непосредственно связано с противоречием между ограниченными валютными резервами Германии и стремлением режима активно поощрять еврейскую эмиграцию[281]. Этот договор, известный как «Соглашение Хаавара», представлял собой сделку между властями Рейха и группой сионистских предприятий, базировавшихся на апельсиновой плантации Ханотеа в Натанье, на окраине Тель-Авива. В то время как британские власти подмандатной Палестины не пускали в страну иммигрантов, не располагавших достаточными финансовыми средствами, любому обладателю по крайней мере 1000 палестинских фунтов (1 палестинский фунт был равен 1 фунту стерлингов) был гарантирован свободный въезд по так называемой капиталистической визе. Смысл «Соглашения Хаавара» состоял в том, чтобы использовать данную лазейку. Согласно этому механизму германские евреи в обмен на соответствующий взнос в берлинский фонд получали сертификат, удостоверявший наличие у них палестинских фунтов в количестве, достаточном для получения заветной визы. В свою очередь, предприятия из Ханотеа использовали средства берлинского фонда для покупки германских товаров на экспорт в Палестину. После того как немецкие товары были проданы еврейским или арабским покупателям, эмигрантам возвращали их деньги в палестинских фунтах. По сути, это соглашение гарантировало, что каждая рейхсмарка, вывезенная германо-еврейскими эмигрантами, будет компенсирована соответствующим экспортным заказом. По мере того как Рейхсбанк всё строже контролировал расходование своих валютных резервов, «Соглашение Хаавара», несмотря на незначительные размеры палестинской экономики, становилось одним из самых эффективных средств вывоза еврейского капитала из Германии. В целом этой схемой для бегства из страны сумело воспользоваться 50 тыс. человек — каждый десятый из евреев, проживавших в Германии в 1933 г. С собой они вывезли 106 млн рейхсмарок, за которые получили ни много ни мало 5.5 млн палестинских фунтов. Таким образом, они переплатили сверх официального обменного курса (12.50 рейхсмарки за 1 палестинский фунт) всего 35% — в то время как подавляющее большинство еврейских эмигрантов сумело взять с собой лишь ничтожную часть своих финансовых средств.
Однако подобные структурные перестановки в германских торговых отношениях представляли собой вопрос долгосрочной стратегии, а в 1934 г. надвигавшийся валютный кризис требовал немедленного решения. В условиях отказа от девальвации это могло означать лишь одно: наращивание бюрократического аппарата. Новая всеобъемлющая система контроля за торговлей была в общих чертах разработана Шахтом и его подчинёнными в Рейхсбанке и Министерстве экономики в августе 1934 г.[282]Предполагалось, что Рейхсбанк будет распределять имеющиеся резервы валюты, исходя из величины экспортной выручки. В то же время он должен был резервировать средства, необходимые для осуществления обговоренных выплат по долгам и для того, чтобы Германия могла выполнять свои краткосрочные обязательства. Остаток передавался группе из 25 надзорных агентств, каждое из которых отвечало за тот или иной круг товаров. Шахт вернулся к первоначально сделанному им ещё в 1932 г. предложению о монополиях в сфере импорта по образцу тех, что существовали во время Первой мировой войны, видоизменив его таким образом, чтобы обеспечить более значительную децентрализацию и более высокий уровень частной инициативы. Сами надзорные агентства не должны были заниматься импортом. Их задача заключалась в том, чтобы рассматривать поданные частными импортёрами заявки на получение валюты и распределять ограниченные фонды в соответствии с национальными приоритетами. Очевидно, что в первую очередь предполагалось удовлетворять потребности экспортёров и поставщиков, работающих в сфере вооружений. Импортёры, чьи заявки были одобрены надзорным агентством, получали так называемые валютные сертификаты (Devisenbescheinigungeri). Любому импортёру, у которого имелся такой сертификат, гарантировалось получение валюты от Рейхсбанка. Начиная с 1935 г. импорт при отсутствии валютных сертификатов запрещался. Неудивительно, что такой план системы непосредственного бюрократического контроля получил полное одобрение со стороны военных. Предварительный проект в середине августа обсуждался в министерствах, а в конце месяца Шахт в компании министра обороны Бломберга и представлявшего армию генерала Вальтера фон Рейхенау ознакомил с ним в Оберзальцберге Гитлера. Состав этой делегации чётко указывал на то, кому отныне принадлежала власть в Третьем рейхе. Военные вступили в альянс с Шахтом ещё в 1933 г., и взаимоотношения между ними только окрепли после «Ночи длинных ножей». Однако существенно то, что план должен был получить одобрение Гитлера. Пусть фюрер не вдавался в детали повседневной экономической политики, но без него не могло быть принято ни одно важное решение[283]. Несколькими днями позже Шахт анонсировал суть так называемого Нового плана перед группой предпринимателей, присутствовавших на Лейпцигской ярмарке. Характерно, что Шахт отзывался о своём собственном проекте как об «ужасе», навязанном Германии из-за отказа её кредиторов принять более разумные условия торговли. Полностью игнорируя свои собственные усилия по систематическому обострению кризиса, Шахт возлагал вину за впадение Германии в автаркию исключительно на внешние обстоятельства[284].
Тем не менее эта система остановила отток иностранной валюты. В течение нескольких месяцев после предъявления «Нового плана» общественности импорт резко сократился. К третьему кварталу 1935 г. объём импорта вернулся почти точно на тот уровень, на котором он находился тремя годами ранее, в разгар депрессии. Но по сравнению с 1932 г. промышленное производство выросло почти на 100%[285]. Разумеется, германская экономика не могла выдержать такого сильного снижения зарубежных поставок. Оно было возможно лишь в краткосрочном плане, пока у производителей не кончились накопленные запасы сырья. После их истощения экономическое возрождение неминуемо должно было остановиться. А любое значительное увеличение импорта требовало роста экспорта — которого, однако, не произошло. К лету 1934 г. оптимизм, несколькими месяцами ранее окружавший схемы экспортных субсидий, в целом улетучился. Рейхсбанк так отчаянно нуждался в твёрдой валюте, что больше не мог себе позволить выкуп облигаций в качестве главного механизма субсидирования, поскольку при этом значительная часть германской экспортной выручки оставалась в руках иностранцев. А других механизмов, действовавших за счёт зарубежных кредиторов Германии, уже не хватало для того, чтобы обеспечить экспортёрам требуемый уровень поддержки. По оценкам Рейхсбанка, для компенсации серьёзной неконкурентоспособности Германии требовалось на 25% субсидировать более двух третей германского экспорта (240 млн из 340 млн рейхсмарок). Для этого потребовалось бы 60 млн рейхсмарок в месяц, из которых от зарубежных кредиторов Германии удалось бы получить самое большее 40 млн[286]. Остаток пришлось бы брать более-менее прямо из казны Рейха. С учётом общего неблагополучного положения с финансами Рейха и возможностью обвинений в демпинге это была «абсолютно отчаянная мера», как признавал Шахт[287]. В то же время он не ожидал, что система общих экспортных субсидий продержится больше года: «Другой вопрос — что нам делать на второй год». Как мы уже видели, он совсем не исключал возможной девальвации. С другой стороны, «Если демпинг и введённые нами ограничения на экспорт помогут, то можно будет рассчитывать на значительный приток иностранной валюты. Тогда мы сможем возобновить наступление в том, что касается механизма обратного выкупа облигаций». Приоритетом, как подчёркивал Шахт на встрече с партийными руководителями в ноябре 1934 г., являлось скорейшее окончательное решение проблемы долга при одновременном обеспечении поставок сырья, необходимых для перевооружения. Для Шахта связь между тем и другим была очевидна.
Торговые проблемы Германии невозможно было по-настоящему решить «до тех пор, пока Германия не вернёт себе прежнее влияние в мире. Пока мы не обладаем таким влиянием, бессмысленно восторгаться теми или иными теориями»[288].
«Новый план» с его жёстким регулированием импорта и обилием двусторонних клиринговых соглашений вполне мог стать корсетом, препятствующим дальнейшему экономическому возрождению Германии. Шахта спасли три фактора: дальнейшее выздоровление глобальной экономики, обеспечившее рост спроса на германский экспорт; готовность иных, помимо США, стран — в первую очередь Великобритании — смириться с условиями новой германской торговой системы; и та решимость и эффективность, с которыми «Новый план» претворялся в жизнь. Метод, использовавшийся для финансирования системы расширенных экспортных субсидий, представлял собой, как признавал Шахт, крайнюю меру. К маю 1935 г. оборот немецкой промышленности был обложен прогрессивным налогом, приносившим десятки миллионов рейхсмарок, необходимых ежемесячно для поддержания конкурентоспособности германского экспорта[289]. По сути, прибыль, полученная благодаря буму в отечественной оружейной отрасли, направлялась на поддержку «слабого» экспортного сектора. Для большинства отраслей налог был установлен в размере от 2 до 4% с оборота[290]. Такой показатель может выглядеть не очень драконовским, но поскольку сбором облагался оборот, а не прибыль, то итог был весьма чувствительным для предпринимателей. Так, ежемесячные продажи в отрасли, производящей стальные трубы, составляли в 1935 г. 15.6 млн рейхсмарок (речь идёт только о Германии). Прибыль в этой отрасли составляла 1 млн рейхсмарок в месяц. Из этой суммы не менее 400 тыс. рейхсмарок, т.е. 40%, взималось в качестве налога на финансирование экспортных субсидий[291]. Менее прибыльные предприятия страдали от этого налога ещё сильнее. Дочерний завод Форда в Кёльне, дела у которого шли неважно, докладывал в головной корпоративный офис в Дирборне, что сбор, составлявший 3% с оборота, полностью лишит его всей прибыли, которую он рассчитывал получить в 1935 г.[292] Налог, уплаченный всей германской промышленностью, в первый год его существования составил 700 млн рейхсмарок. Неудивительно, что он был крайне непопулярен. Но протесты со стороны промышленников отклонялись со ссылкой на «чрезвычайную ситуацию в государстве»[293]. Нельзя отрицать и того, что эта система работала эффективно. К концу 1935 г. благодаря налогу на промышленность государство могло выплачивать каждому германскому экспортёру субсидию в размере почти 30% от каждого зарубежного заказа.
Меры, предпринятые в ответ на валютный кризис 1934 г., заложили организационные основы управления нацистской экономикой на много лет вперёд. Надзорные агентства и схемы субсидирования экспорта, наряду со сложной системой деловых организаций, картелей и контроля над ценами, служившей для них опорой, работали и десять лет спустя, став основой военной экономики. Эта система сохранилась благодаря её работоспособности. Начиная с 1935 г. в результате восстановления мировой экономики и эффективного действия новой системы субсидий катастрофическое падение германского экспорта было остановлено. С июня 1935 г. и до весны 1938 г. постоянный рост экспорта был жизненно важен для того, чтобы сохранялся импульс гитлеровского экономического возрождения. Экспорт так и не вернулся к тому уровню, на котором он находился до депрессии. Кроме того, его хватало лишь на то, чтобы обеспечить Рейхсбанку самый минимум спокойствия. Но он всё же был достаточным для того, чтобы стабильно возрастали объёмы импорта, достигшие низшей точки летом 1935 г. Если учесть, насколько ничтожными были резервы иностранной валюты и золота, находившиеся в распоряжении Рейхсбанка, и как трудно было получить кредит, то объём экспортных и импортных операций, которые нацистская Германия могла вести в соответствии с «Новым планом», вызывает неподдельное изумление. В современном мире с отсутствием ограничений на свободу торговли и международными займами МВФ советует центральным банкам иметь резервы валюты, эквивалентные шестимесячному импорту. Сложный механизм, предусматривавшийся «Новым планом» Шахта, позволял Рейхсбанку обеспечивать международную торговлю одной из самых крупных и развитых экономик мира, имея резервы валюты, которых в середине 1930-х гг. хватало немногим более чем на неделю импорта. Это было по меньшей мере замечательное организационное достижение.
И нет ничего удивительного в том, что оно было обеспечено ценой больших бюрократических усилий. Согласно оценкам, к концу 1930-х гг. в одних лишь официальных организациях «Нового плана» трудилось более 18 тыс. должностных лиц, администраторов и конторских служащих, решавших задачи валютного контроля[294]. В частных предприятиях их было на много тысяч больше. Но управление германским платёжным балансом требовало и ряда очень болезненных политических решений. Начиная с весны 1934 г. Рейхсбанк и Министерство экономики принимали все меры к сокращению отечественного потребления в сферах, зависевших от импортного сырья. В результате германская экономика раскололась надвое. В то время как в производстве средств производства и всех секторах, связанных с движением к самодостаточности, продолжалось быстрое восстановление, рост в потребительских секторах — прежде всего в текстильном — неожиданно прекратился. В течение двух с лишним лет, начиная с весны 1934 г., производство потребительских товаров в гитлеровской Германии практически застыло на одном месте.
Значение этого обстоятельства не следует недооценивать. По традиции представляя себе германскую экономику как оплот современной, прежде всего тяжёлой промышленности, мы сплошь и рядом забываем о том, что важную роль продолжали играть и такие «традиционные» отрасли, ориентированные на потребителя, как пищевая и текстильная. Производство ткани и одежды не могло похвастаться наличием корпораций — флагманов тяжёлой индустрии — и не имело политических связей на высшем уровне[295]. Тем не менее в 1933 г. эта отрасль по-прежнему находилась в числе крупнейших источников рабочих мест в германской промышленности[296]. Согласно переписи того года, в текстильном производстве — в прядении и ткачестве — и в кожевенной промышленности было занято 1.2 млн человек.
Рис. 5. Однобокое восстановление экономики Третьего рейха: производство тканей и средств производства
Ещё 1.477 млн человек зарабатывало на жизнь изготовлением одежды и обуви. Кроме того, полмиллиона немцев работало в оптовой и розничной торговле, связанной с текстильной промышленностью. В целом на текстильную и швейную отрасль приходилось чуть менее 20% занятых в промышленности и не намного меньшая доля производства. В смысле численности занятых производство тканей и одежды имело большее значение, чем машиностроение, электротехническая промышленность, химическая промышленность или добыча угля. И тем более серьёзными были последствия решений о резком сокращении поставок импортных хлопка, кожи и шерсти, на которые приходилось 80% требовавшегося этому сектору сырья.
Однако выбор был неизбежен. В 1934 г. на импорт сырья для текстильного и кожевенного производства приходилось не менее 26% общей стоимости импорта. Если Рейхсбанк и Министерство экономики всерьёз собирались ограничить германский импорт при одновременном продолжении перевооружения, то текстильная промышленность была обречена на роль главной жертвы. Поэтому неудивительно, что первые надзорные агентства Рейха были созданы ради контроля над импортом хлопка и шерсти. К лету темпы роста в текстильной отрасли настолько снизились, что берлинские агентства начали беспокоиться по поводу возможных массовых увольнений. Для того чтобы процесс создания рабочих мест не пошёл вспять, был издан указ, запрещавший текстильным фабрикам работать больше 36 часов в неделю. Вместе с тем был наложен полный запрет на новые инвестиции в текстильное производство. Любое увеличение производственных мощностей в этой сфере разрешалось лишь с согласия Министерства экономики. Неудивительно, что эти меры привели к панической скупке тканей как коммерсантами, так и потребителями. В народной памяти всё ещё были живы воспоминания о лишениях Первой мировой войны. С тем чтобы развеять страх перед инфляцией, Министерство экономики предприняло первые шаги к систематическому контролю над ценами, начав с текстильного сектора. Они позволили сбить первую волну спекуляций. Однако с учётом необходимости ограничить потребление импортных хлопка и шерсти режим не был заинтересован в сохранении низких цен на одежду. После 1934 г. текстильная промышленность выделяется даже в официальной статистике как сектор германской экономики, в котором был разрешён наиболее заметный рост цен.
Не может быть сомнений в том, что режим заплатил высокую политическую цену за экономические затруднения 1934 г. Все имеющиеся у нас сведения о состоянии общественного мнения — главным образом это тайные доклады региональных отделений гестапо — подтверждают то, что летом 1934 г. экономические проблемы, вызванные валютным кризисом, беспокоили жителей Германии гораздо больше, чем «Ночь длинных ножей» с её кровавыми эксцессами. Упрощённая точка зрения, согласно которой гитлеровский режим завоевал доверие немцев своими успехами в создании рабочих мест, просто не подтверждается фактами[297]. При всей стремительности восстановления экономики последняя не вернулась к докризисным показателям даже к первой половине 1935 г. В стране по-прежнему насчитывались миллионы безработных, многие из которых годами не знали ничего, кроме нищеты. На протяжении первых трёх зим Третьего рейха они могли рассчитывать главным образом лишь на национал-социалистические кампании «Зимней помощи», в рамках которых бедным Volksgenossen (соотечественникам) бесплатно раздавалось продовольствие на сотни миллионов рейхсмарок. Более того, после кризиса 1934 г. начал остро ощущаться однобокий характер восстановления немецкой экономики. Перед миллионами людей, трудившихся в лёгкой промышленности, замаячила перспектива неполного рабочего дня и сокращения заработков. В Саксонии, Бадене и ряде других регионов Германии, в непропорциональной степени зависевших от экспорта и производства потребительских товаров, восстановление экономики в лучшем случае было лишь частичным[298]. Даже тем, у кого была работа, приходилось мириться с ростом цен и снижением качества товаров. Явная неспособность режима гарантировать либо стабильные цены, либо регулярные поставки товаров повседневного спроса, включая продовольствие и одежду, вызывала сильное беспокойство у населения. Согласно донесениям гестапо, осенью 1934 г. среди немцев царили уныние и апатия. Многих раздражала мелочная регламентация повседневной жизни; в народе зрели протестные настроения. Как отмечалось в одном донесении, «Домохозяйки на рынках пока что придерживают языки. Но если какая-то из них выражает недовольство — что случается весьма часто, — то никто ей не возражает»[299]. Согласно потсдамскому отделению гестапо, это служило признаком едва скрываемого разочарования. Всюду, где осенью 1934 г. собиралось много людей — в очередях на биржах труда, на автобусных остановках, — шла более-менее открытая агитация против режима. Особенно сильную тревогу у властей вызвали печально известные плачевными условиями проживания лагеря рабочих, занятых на строительстве автобанов. В документах берлинского гестапо сообщается о 140 арестах, произведённых в октябре 1934 г. после «бунта» на местной стройке[300]. В Дортмунде от рабочих вместо официального приветствия Heil Hitler! можно было услышать ироническое Heil 3.50 Reichsmarks! [«Да здравствуют 3.50 рейхсмарки!»], на что отвечали: Kartoffeln 3.75 Reichmarks [«Картофель по 3.75 рейхсмарки»]. Даже если нацистское возрождение дало людям работу и вырвало их из тисков бедности, оно ещё не означало возвращения к «нормальной жизни», о котором действительно мечтали немцы.
К концу 1934 г. министр пропаганды Йозеф Геббельс, которому обычно приписывают почти магическую власть над немцами, испытывал глубокое разочарование из-за царивших в обществе настроений. Национальная кампания против «критиканов и ворчунов», которую он открыл своей антисемитской тирадой в мае 1934 г., шла неважно. Во многих частях страны на митинги, проводившиеся в рамках этой кампании, почти никто не приходил, и всю программу пришлось тихо свернуть. В том, что касалось других сфер, местные власти сетовали на то, что сверхпылкая риторика Геббельса в реальности лишь мутит население, давая ему в полной мере осознать глубину валютного кризиса. Драматические события июня и июля, выразившиеся в резком удорожании импортных товаров, лишь подтвердили опасения общественности в отношении нереальности обещанного нацистами экономического возрождения[301]. 18 ноября 1934 г., во время первого из устраивавшихся Рейхом Дней печати, Геббельс в ответ на поразившие страну апатию и депрессию дал поразительно откровенную оценку своей стратегии. Министр был явно сыт по горло бесконечными жалобами на мелкие неудобства повседневной жизни. По его словам, стране было нужно не ворчание, а решительное стремление к достижению высоких целей, стоящих перед режимом, и задача печати состоит в том, чтобы облечь бытовые жизненные трудности в золотое сияние высших идеалов. Сам Геббельс не желал больше ничего слышать о царившем в обществе унынии: «Я не хочу ничего слышать, я не хочу ничего видеть, я не хочу ничего знать <…> Я знаю, что происходит, но не нужно мне об этом рассказывать. Не действуйте мне на нервы. Для моей работы мне нужна уверенность»[302].