Несмотря на то что немецкая армия на востоке выдыхалась и к осени 1942 г. этого уже нельзя было игнорировать, превосходство в материальных ресурсах, которым обладали враги Гитлера, впервые с полной силой дало о себе знать не на Восточном фронте, а в Северной Африке[1854]. Мы можем очень точно определить момент времени, когда изменилось соотношение сил. В июне 1942 г. крошечный Африканский корпус Роммеля нанёс унизительное поражение гораздо более крупной британской 8-й армии в Тобруке. В ответ на это президент Рузвельт отправил в Египет первый из экстренных конвоев, нагруженный 400 американскими танками и самоходными орудиями. После их доставки в Суэц защитники Египта получали подавляющее превосходство в технике над Африканским корпусом, в рядах которого почти никогда не насчитывалось более 250 машин. После первых кровавых сражений под Эль-Аламейном в июле 1942 г. Роммель понимал, что в его распоряжении имеется лишь несколько недель для того, чтобы нанести решающее поражение силам британского Содружества, преграждавшим ему путь к Суэцкому каналу. К 6 сентября, благодаря упорному сопротивлению британцев, их полному превосходству в воздухе и хронической нехватке бензина, последнее наступление Роммеля, не достигшее своих целей, было остановлено в Алам-эль-Халфе. В первых числах сентября в Египет прибыли первые танки «Шерман». К 11 сентября их насчитывалось здесь уже более 300. Генерал Монтгомери, уверенный в подавляющем численном превосходстве, мог начать контрнаступление. В ночь с 23 на 24 октября, когда началась вторая битва за Эль-Аламейн, 8-я армия пошла в наступление, имея в своих рядах почти 1000 танков, включая не менее 500 американских, оснащённых мощными 75-мм пушками. Напротив, у Роммеля имелось всего 123 современных Pz-III и Pz-IV; остаток его сил составляли устаревшие лёгкие танки. В состав группировки Монтгомери, численностью в 200 тыс. человек, входили войска из Великобритании, Южной Африки, Новой Зеландии, Австралии и Индии. Роммель и его союзники-итальянцы могли выставить против них не более 100 тыс. человек. Несмотря на тяжёлые потери, понесённые войсками Содружества, в исходе сражения сомнений не было. 4 ноября Африканский корпус начал трёхнедельное отступление, которое завершилось лишь 26 ноября на позициях у Марса-эль-Брега, находившихся на ливийском побережье, почти в 400 километрах к западу от Эль-Аламейна. К тому времени западные союзники успели провести вторую грозную демонстрацию своих обширных стратегических замыслов[1855]. 8 ноября 1942 г. флот из почти 700 судов, сопровождаемый не менее чем 5 линкорами, 7 авианосцами и 14 крейсерами, одновременно высадил 63 тыс. человек и 430 танков на трёх плацдармах в Марокко и Алжире. 35 тыс. человек под началом генерала Паттона были доставлены туда прямо через Атлантику из Чесапикского залива. Для остальных путь в Африку начался в шотландском заливе Ферт-оф-Клайд.
На Восточном фронте летняя кампания следовала образцу, уже заданному в 1941 г.[1856] Огромная протяжённость советской территории и яростное сопротивление Красной армии полностью исчерпали силы немцев. В течение трёх горячих месяцев Жуков приковывал 6-ю армию немцев к руинам Сталинграда, искушая Гитлера бросать в бой всё больше и больше бронетехники и пехоты[1857]. Тем временем Красная армия, соблюдая секретность и тщательные меры маскировки, накапливала свежие резервы на флангах — на Дону и в нижнем течении Волги. На этот раз, в отличие от декабря 1941 г., Красная армия имела безусловное численное превосходство. На всём Южном фронте на каждого немца приходилось примерно по двое советских солдат. Но более важно было то, что Красная армия к тому моменту довела до совершенства принцип сосредоточения сил, который немцы так удачно применяли в начале войны. На ключевом Юго-Восточном фронте, откуда Красная армия готовилась выбросить первое щупальце сталинградского окружения, в секторе протяжённостью всего в 22 километра были сконцентрированы 12 полноценных штурмовых дивизий, имевших в своём составе сотни танков и 170 тыс. бойцов[1858]. 19 ноября, когда разразилась буря, румынская 3-я армия и сильно потрёпанный немецкий танковый корпус были просто разорваны в клочья. Как впоследствии писал один немецкий офицер, это было «ужасающее зрелище. Подхлёстываемые страхом перед советскими танками, [немецкие] грузовики, командирские машины, мотоциклы, всадники и конные подводы мчались на запад, сталкивались, застревали, переворачивались, блокировали дорогу. Сквозь всё это пробирались, напирая, толкаясь и увёртываясь, пешие. Тому, кто спотыкался и падал, было уже не встать. По ним шли ноги и ехали колёса, превращая их в лепёшку»[1859]. Цель советского наступления окончательно прояснилась 20 ноября, когда к югу от Сталинграда советская 51-я армия прорвалась сквозь слабый румынский заслон и устремилась на северо-запад в сторону Дона. К 23 ноября советские клещи сомкнули кольцо окружения вокруг германской 6-й армии, а также остатков 4-й танковой армии и румынских 3-й и 4-й армий. Последние уцелевшие сдались 2 февраля 1943 г., после десятинедельной осады, стоившей жизни 250 тыс. солдатам вермахта, а также неизвестному количеству итальянцев, румын и советских граждан, служивших в немецких вспомогательных частях. Двумя неделями ранее советское контрнаступление вынудило немцев оставить достигнутые ими рубежи на Кавказе. К середине февраля 1943 г. потрёпанные немецкие войска откатились на позиции, с которых они начали наступление в июне предыдущего года. В тот момент превосходства немецкой армии на поле боя ещё хватило для того, чтобы остановить сползание в пропасть. Роммель в Северной Африке и Манштейн на Украине сумели по крайней мере на какое-то время стабилизировать ситуацию и отразить наступление союзников. Однако передышка оказалась недолгой. Пока на изнурённом Восточном фронте царило затишье, британцы и американцы возобновили натиск на Африканский корпус в Тунисе, добившись неизбежной победы 13 мая 1943 г. «Тунисград» обошёлся немцам ещё в 290 тыс. человек.
На море ситуация была не лучше[1860]. Немецкий надводный флот, весной 1942 г. переведённый с атлантического побережья в норвежские воды, тихо закончил войну в декабре 1942 г.[1861] У немцев не имелось топлива для дальних операций. Не было у них и авианосцев, чтобы обеспечить воздушное прикрытие.
Германия вполне могла обойтись без пропагандистских катастроф, связанных с потерями крупных кораблей. Однако намного более важной была участь подводных лодок. Весной 1943 г. они по-прежнему наносили ужасающий урон союзному торговому судоходству. С 16 по 20 марта 1943 г. конвои НХ-229 и SC-122, всего насчитывавшие 100 судов, пережили крупнейшее за войну сражение, подвергшись нападению трёх стай из 40 немецких подлодок. Союзники потеряли 21 судно общим водоизмещением в 140.842 тонны. Десятки подлодок получили серьёзные повреждения, но лишь одна была потоплена. Как заявил адмирал Дёниц, подводный флот одержал свою величайшую победу. Но такие успехи не могли скрыть все более одностороннего характера боёв. Немецкие подводники перехватили всего три из 17 крупных конвоев, пересекавших Атлантику в середине марта 1943 г. Хотя общие потери, вызванные действиями подводных лодок, составили в этом месяце почти 650 тыс. тонн водоизмещения, этого было недостаточно для того, чтобы представлять собой серьёзную угрозу для трансатлантической линии снабжения. Потери союзного судоходства на протяжении всего 1942 г. и в начале 1943 г. превышали 500 тыс. тонн в месяц, но они более чем восполнялись колоссальными объёмами производства на американских верфях, чьими усилиями водоизмещение союзного торгового флота прибавлялось более чем на 1 млн тонн в месяц. Начиная с августа 1942 г. в условиях постоянных атак подводных лодок, тоннаж союзного торгового флота не сокращался, а возрастал. Между тем потери немецкого подводного флота росли пугающими темпами. Британцы и американцы, руководствуясь расшифровками радиопереговоров между вражескими подводниками, используя новое сонарное оборудование и обладая полным господством в воздухе, устраняли угрозу со стороны немецких подлодок. К маю 1943 г. адмирал Дёниц терял по одной подлодке со всей командой в день. После того как пятая часть его атлантического флота была потоплена всего за месяц, 24 мая 1943 г. он отозвал «волчьи стаи» домой. Самый слабый род войск вооружённых сил Германии, не способный вести битву на истощение против врагов, обладающих подавляющим промышленным и техническим превосходством, был выведен из войны.
Реакция Гитлера и Шпеера на катастрофы начала 1943 г. была предсказуемой: повальная мобилизация ресурсов и неистовая «оружейная пропаганда»[1862]. Немцам внушалось, что солдаты 6-й армии не напрасно расстаются с жизнью[1863]. Медленное уничтожение последних очагов безнадёжного сопротивления в Сталинграде давало остальным немецким силам на Южном фронте возможность более-менее в порядке отойти на позиции, не сильно отличавшиеся от тех, которые они занимали в июне 1942 г. Германия по-прежнему контролировала почти всю Украину и Донбасс с их углём и железом. Гитлер приказал, чтобы на протяжении трёх месяцев всё, произведённое усилиями министерства Шпеера, отправлялось исключительно на Восточный фронт[1864]. 13 января 1943 г. Кейтель, Ганс Ламмерс и Мартин Борман образовали триумвират, имеющий своей задачей проведение тотальной мобилизации немецкого населения на труд в военных целях. Все без исключения жители страны должны были зарегистрироваться на биржах труда, которым следовало оценить тот вклад, который они могли внести в военную экономику. Все предприятия в гражданском секторе подвергались строгой проверке. Те, существование которых не требовалось для военной экономики, подлежали закрытию. Производство вооружений в первые месяцы 1943 г. быстро возрастало на самом широком фронте. К концу мая 1943 г. оно почти на 120% превышало уровень, существовавший на момент вступления Шпеера в должность. Половина этого прироста приходилась на люфтваффе, а остаток — на сектор Шпеера, в котором по-прежнему доминировали боеприпасы, артиллерия и оружие пехоты. Тем не менее «прогресс на широком фронте» не был тем сплачивающим лозунгом, в котором так отчаянно нуждались Шпеер и Гитлер зимой 1942/1943 г. Им требовалась какая-то «важная новость» для того, чтобы вдохнуть в работников тыла новую энергию. И ответом стала танковая программа «Адольф Гитлер», с невероятной помпой анонсированная 22 января 1943 г.[1865]
Разумеется, танки не представляли собой ничего нового для немецкой военной экономики, и Шпеер явно оценил их символическое значение с самого первого момента. Через несколько дней после вступления в должность он посетил с продолжительными визитами танковые полигоны в Санкт-Иоганне и Куммерсдорфе, где его сфотографировали на водительском месте в новейших машинах[1866]. Как мы уже видели, танковый комитет ещё летом 1941 г. резко увеличил масштабы своей производственной программы. Новые модели — «Пантера» и «Тигр» — с нетерпением ожидались ещё с лета 1942 г. Строились новые гигантские танковые заводы — в первую очередь Nibelungenwerk в Санкт-Валентине под Линцем. В начале сентября 1942 г. Шпеер согласовал с Роландом, председателем главного комитета по танкам, новую производственную программу, предусматривавшую к весне 1944 г. довести ежемесячный выпуск 1400 машин, включая 600 «Пантер», 50 «Тигров», 150 лёгких танков и 600 различных штурмовых орудий и САУ[1867]. Под влиянием сталинградской катастрофы Гитлер принял импульсивное решение удвоить эту цифру. Теперь он ожидал к концу 1944 г. 900 танков и не менее 2 тыс. самоходных орудий в месяц. Указ, наделявший Шпеера полномочиями на выполнение танковой программы «Адольф Гитлер», был выдержан не в технократических терминах рационализации, а в суровой риторике тотальной войны. «Немедленный рост объёмов производства танков» имел «столь решающее значение для исхода войны, что все гражданские и военные учреждения должны под руководством Рейхсминистерства вооружений и боеприпасов поддержать эту борьбу за повышение производительности всеми своими ресурсами»[1868]. Танковую промышленность следовало «щедро и обильно» обеспечить рабочей силой, сырьём, энергией и станками, «даже за счёт временной приостановки прочих важных программ военной экономики». Рабочие танковых заводов не подлежали призыву, а те, которые были призваны в ряды вермахта после 18 декабря 1942 г., должны были вернуться на свои заводы. Над всяким, кто не проявит должного усердия при выполнении танковой программы «Адольф Гитлер», нависала угроза предстать перед страшным «народным судом» (Volksgerichtshoj). Указ дополнялся воззванием к патриотизму рабочих танковой промышленности, с которым на берлинском танковом заводе Alkett-Rheinmetall выступили Шпеер и Геббельс[1869]. Танковым заводам было приказано перейти на 72-часовую рабочую неделю. Завод фирмы Henschel в Касселе, выпускавший «Тигры», с осени 1942 г. работал круглосуточно в две 12-часовые смены. Имеются сведения об «ударниках труда», в порыве энтузиазма, навеянного программой фюрера, вызывавшихся трудиться по 24 часа подряд[1870]. В порядке компенсации героям национал-социалистического труда выдавали усиленное питание, витамины и специальные ордера на получение одежды. Шпеер представлял их к наградам. Для семей ударников был зарезервирован целый курорт в Тироле[1871]. В кинохронике показывали, как Шпеер вместе с генералом Гудерианом, новым инспектором бронетанковых войск, пожимает руки рабочим танковых заводов и их детям.
Несомненно, вермахту было нужно много танков. На последней неделе января 1943 г. у потрёпанных немецких армий на Восточном фронте на бумаге оставалось всего 495 танков, включая вышедшие из строя[1872]. Не вызывает вопросов и эффективность танковой программы «Адольф Гитлер». За май 1943 г. было выпущено в два с лишним раза больше танков, чем за осень 1942 г. Благодаря освоению новых более тяжёлых моделей общее производство в пересчёте на вес выросло на 160%. Однако то исключительное рвение, с которым пропагандировалась программа «Адольф Гитлер», и те чрезвычайные полномочия, которые получил Шпеер для её выполнения, совершенно не соответствовали значению танков в военной экономике в целом. Даже в самый разгар выполнения программы «Адольф Гитлер» доля танков в общем производстве вооружений не превышала 7%. При этом другие секторы оказались серьёзно обделены и в практическом, и в символическом плане[1873]. Шпееровская танковая пропаганда, как и задумывалось, привела к тому, что внимание всех немецких промышленников оказалось приковано к новому приоритетному предмету. Другим программам, также объявленным приоритетными, с трудом удавалось заинтересовать ключевых субподрядчиков. В частности, из-за приоритета, которым пользовался завод танковых двигателей Maybach, люфтваффе столкнулись с почти непреодолимыми трудностями при попытке добиться скорейших поставок коленчатых валов для авиамоторов. Кроме того, под программу «Адольф Гитлер» отводилась несправедливо большая доля транспортных мощностей, что задерживало важнейшие поставки. Фурор, окружавший эту программу, был так велик, что люфтваффе прибегли к абсурдной уловке, требуя для авиационных заказов «танкового приоритета» — впервые такая привилегия была получена ими от Zentrale Planung в апреле 1943 г. И несмотря на эти препятствия, главным образом именно производство самолётов в ведомстве Мильха, а не танковая программа Шпеера, обеспечило дальнейший прирост выпуска вооружений в первой половине 1943 г. В мае 1943 г. Мильх дополнил танковый триумф Шпеера ещё более ярким собственным рекордом: за месяц было собрано 2200 боевых самолётов. Во всех отношениях это был более значимый результат, чем разрекламированный Шпеером выпуск 1270 танков. В глазах Карла Фридага, который в качестве главного инженера на фирме Henschel заведовал и производством танков «Тигр», и главным комитетом по планерам, эти достижения были несопоставимы: «Производство танков и производство самолётов постоянно сравнивают друг с другом. Но их невозможно сравнивать; по сравнению с выпуском самолётов сборка танков — чёрная работа»[1874]. В свете производственной статистики с этим сложно не согласиться. С точки зрения произведённой стоимости и потреблённых ресурсов выпуск боевых самолётов по крайней мере в пять раз важнее производства танков.
Танковая программа Адольфа Гитлера позволяла поддерживать пропагандистское возбуждение, окружавшее Министерство вооружений Шпеера, на протяжении первой половины 1943 г.[1875] Однако будущее оружейного производства зависело от поставок стали. Сталеплавильные заводы, выжав из своих рабочих и оборудования всё, что могли, в марте 1943 г. сумели увеличить производство до уровня, превышавшего 2.7 млн тонн, чего хватило для того, чтобы выполнить рекордный заказ вермахта, которому в первом квартале 1943 г. ежемесячно требовалось более 1.4 млн тонн стали[1876]. После того как в начале апреля 1943 г. ситуация на Восточном фронте временно стабилизировалась, Шпеер и Гитлер предались оптимизму, заговорив о возможности увеличить выплавку стали ещё на 1 млн тонн, что позволило бы продолжить поразительный рост выпуска вооружений и в следующем году[1877]. В конце мая 1943 г., когда немецкие армии были готовы к последней крупной попытке удержать Восточный фронт путём атаки на занимаемый советскими войсками выступ в районе Курска, стальная ассоциация Рейха представила подробные оценки того, на что можно было бы рассчитывать при условии, что Германия сохранит контроль над месторождениями марганца на Украине. В предположении, что фельдмаршалу Манштейну удастся удержать Кривой Рог, RVE предсказывала, что к октябрю 1944 г. она сможет поднять уровень производства до 3 млн тонн в месяц, а к апрелю 1945 г. — до 3.25 млн тонн[1878]. Исходя из этого Шпеер ожидал, что выпуск вооружений продолжит возрастать теми же впечатляющими темпами, которые были достигнуты за первый год его пребывания в должности, по крайней мере в течение ещё одного года.
Однако весной 1943 г. боевые действия уже непосредственно затронули военную экономику Германии. Как мы уже видели, угроза англо-американских бомбардировок занимала важное место в стратегических расчётах нацистов по крайней мере с 1940 г. Но вплоть до начала 1943 г. противодействие ей оставалось поразительно простым делом. У Королевских ВВС просто не имелось ни достаточного количества тяжёлых бомбардировщиков для того, чтобы наносить непрерывный урон немецкому тылу, ни технологий, необходимых для того, чтобы наводить их на цель. Массированные воздушные налёты на Любек (28–29 марта 1942 г.), Росток (23–24 апреля 1942 г.), а также «рейды тысячи бомбардировщиков» на Кёльн (30–31 мая 1942 г.) и Эссен (1 июня 1942 г.) давали некоторое представление о том, что ожидает немцев, но они не вылились в непрерывную кампанию воздушных бомбардировок[1879]. И лишь в марте 1943 г. Командование бомбардировочной авиацией Королевских ВВС получило самолёты, позволявшие предпринимать постоянные атаки на ядро тяжёлой промышленности Германии, а также технологии наведения на цель. 5 марта с налёта на промышленный город Эссен, вотчину Круппов, началась «Битва за Рур»[1880]. С 20.58 до 21.36, следуя за невидимым лучом системы целеуказания «Гобой», 362 бомбардировщика поразили главную цель зажигательными и фугасными бомбами, оставив за собой разрушения и пожары[1881]. На этот раз Королевские ВВС не только произвели мощный налёт, но и неоднократно возвращались на протяжении пяти месяцев, всего сбросив 34 тыс. тонн бомб. Массированные налёты шли один за другим, перемежаясь беспокоящими дневными налётами, в которых были задействованы слабые силы, представленные лёгкими бомбардировщиками «Москито». Сильным бомбардировкам подверглись все крупные узлы, образующие Рурскую конурбацию: Эссен (5 марта, 12–13 марта, 3–4 апреля, 30 апреля, 27 мая, 25 июля), Дуйсбург (26–27 марта, 8–9 апреля, 26–27 апреля, 12–13 мая), Бохум (13–14 мая, 12 июня), Крефельд (21 июня), Дюссельдорф (25 мая, 11 июня) и Дортмунд (4 мая, 23 мая), Бармен-Вупперталь (29 мая), Мюльхайм (22 июня), Эльберфельд-Вупперталь (24 июня), Гельзенкирхен (25 июня, 9 июля), Кёльн (16 июня, 28 июня, 3 июля, 8 июля). В дополнение к этим несчастьям специальными бомбами 16 мая были разрушены плотины на реках Мене и Эдер, что привело к затоплению окружающей местности и нарушению водоснабжения. Бомбардировки привели к гибели тысяч человек и нанесли сильный урон городской застройке. Однако в первую очередь они поразили важнейший узел германской индустриальной экономики как раз в тот момент, когда Гитлер, Шпеер и RVE надеялись придать новый импульс производству вооружений благодаря росту выплавки стали.
Изучение источников того времени не оставляет сомнений в том, что «Битва за Рур» ознаменовала собой поворотный момент в истории немецкой военной экономики, крайне недооценённый в послевоенных описаниях[1882]. Как признавал сам Шпеер, Королевские ВВС поразили верную цель[1883]. Рур не только занимал первое место в Европе по производству коксующегося угля и стали, но и был важнейшим источником всевозможных промежуточных продуктов и деталей. Нарушение производства в Руре могло привести к остановке сборочных линий по всей Германии. После того как в ходе первого массированного налёта пострадали заводы Круппа в Эссене, Шпеер немедленно отправился в Рур с целью понять, как преодолевать последствия подобных бедствий[1884]. Он был вынужден возвращаться туда в мае, июне и июле, чтобы ускорить устранение разрушений и сплотить рабочую силу широко разрекламированными демонстрациями личной отваги[1885]. Рур, прежде считавшийся тылом, получил статус прифронтовой зоны. Шпеер создал специальный чрезвычайный штаб, обладавший абсолютной властью над всей местной экономикой, и планировал полную эвакуацию всего населения, без которого можно было обойтись. Оставшуюся рабочую силу предполагалось организовать на военный манер, одеть в единообразную форму и поселить в лагерях с тем, чтобы её можно было быстро перевести на те заводы, которые продолжали работать[1886]. Но всё, что удалось сделать Шпееру, — ограничить масштабы ущерба. Он не мог остановить вражеские бомбардировщики или помешать им причинять серьёзный урон военной экономике Германии. В первом квартале 1943 г., после начала массированных налётов, выплавка стали сократилась на 200 тыс. тонн. Zentrale Planting, прогнозировавший рост выплавки стали не менее чем до 2.8 млн тонн в месяц и соответствующим образом распределивший квоты на сталь, столкнулся с нехваткой почти в 400 тыс. тонн. Все кропотливые усилия, затраченные на реорганизацию системы нормирования, оказались тщетными из-за способности британцев разрушать немецкие производственные мощности более-менее по своему желанию. В свете нехватки стали Гитлер и Шпеер не имели иного выхода, кроме немедленного сокращения программы боеприпасов[1887]. Более чем удвоившись в 1942 г., в 1943 г. производство боеприпасов увеличилось всего на 20%[1888]. И пострадали не только боеприпасы. Летом 1943 г. разрушения, вызванные бомбардировками в Руре, отразились на всей немецкой экономике в виде так называемого Zulieferungskrise (кризиса субкомпонентов). Неожиданно дала о себе знать нехватка всевозможных деталей, отливок и поковок[1889]. И это непосредственно повлияло не только на тяжёлую промышленность, но и на весь военно-промышленный комплекс. Что самое существенное, нехватка ключевых компонентов привела к тому, что стремительный рост производства для люфтваффе резко остановился. С июля 1943 г. по март 1944 г. ежемесячный выпуск самолётов оставался на одном и том же уровне. Что касается военной экономики в целом, период стагнации растянулся на всю вторую половину 1943 г. Как признавал сам Шпеер, союзные бомбардировки похоронили все планы дальнейшего прироста производства[1890]. Британское командование бомбардировочной авиацией покончило с «оружейным чудом» Шпеера.
Дальше было только хуже. Относительно спокойное настроение, преобладавшее весной и в начале лета 1943 г., в первую очередь было обусловлено временной стабилизацией Восточного фронта. Однако обе стороны понимали, что это только временная передышка. Возобновление Красной армией своих кровопролитных усилий по изгнанию немецких захватчиков было только вопросом времени. В попытке предупредить и сорвать советское летнее наступление немцы после задержки в несколько недель 5 июля сами начали наступление на Курской дуге. Оно вылилось в противостояние, представлявшее собой одно из грандиознейших сухопутных сражений в истории[1891]. Но в ретроспективе оно представляется примером бесполезного упрямства. В 1941 г. вермахт атаковал Советский Союз одновременно на трёх фронтах, в целом растянувшихся более чем на 1000 км. В 1942 г. Гитлер был вынужден ограничиться Южным фронтом и только одной группой армий. В 1943 г. операция «Цитадель» была направлена всего на один выступ, находившийся на стыке двух групп армий[1892]. Курская битва не стала решающим поворотным пунктом — напротив, она указала на безнадёжность ситуации, в которую попала немецкая армия. С целью отразить наступление вермахта и приготовиться к собственному контрудару советское командование сосредоточило на Центральном и Воронежском фронтах 1.3 млн человек. Ещё 537 тыс. человек находились в резерве.
Рис. 22. Конец «оружейного чуда»: два года производства вооружений при Шпеере
Немцы же, даже оголив свои резервы, смогли выставить всего 777 тыс. человек. Выполнение танковой программы «Адольф Гитлер», безусловно, повысило качество танковых сил Рейха. 200 новых «Пантер» и 146 «Тигров» были специально собраны для того, чтобы возглавить наступление. Кроме того, танковые дивизии получали всё больше новых Pz-IV с мощной 75-мм пушкой. Напротив, Красная армия по-прежнему полагалась на Т-34 первого поколения. Для немецких танковых дивизий проблема заключалась уже не в качестве, а в количестве. Сосредоточив под Курском 70% всех своих танковых сил на Восточном фронте, немцы смогли выставить всего 2451 танк и самоходное орудие, которым противостояли 5128 советских машин. Аналогичное неравенство сил наблюдалось и в воздухе. А в том, что касается артиллерии, Красная армия превосходила немцев в четыре с лишним раза. Но что самое важное, немцы совершенно не сумели обеспечить внезапности — ключевого элемента их успехов и в 1941, и в 1942 гг.[1893] Благодаря превосходной разведке советская оборона была так хорошо подготовлена, что немцам не удалось добиться сколько-нибудь серьёзных прорывов фронта даже в первые дни наступления. Впервые с начала войны наступление вермахта не привело к успеху на начальном этапе. Потеряв за две недели боёв 50 тыс. человек и огромное количество техники, немцы прекратили своё последнее наступление на Восточном фронте. Вермахту не дали шансов на то, чтобы восстановить силы. Теперь уже одна только Красная армия диктовала темп событий. Ещё до того, как немцы остановили наступление, Красная армия перешла в контрнаступление на центральном участке фронта[1894]. В августе она начала крупное наступление на позиции группы армий «Юг», оттеснив её за Днепр. К тому моменту Советский Союз наконец-то начал получать существенные поставки из США. Сотни тысяч американских грузовиков и полугусеничных машин моторизовали снабжение Красной армии, что позволило ей поддерживать непрерывный темп наступления на протяжении 1943 и 1944 г.[1895]
Всего через три дня после начала немецкого наступления под Курском британцы и американцы высадились на Сицилии[1896]. Союзники по неизвестной причине позволили немцам эвакуировать свой гарнизон, благодаря чему те получили возможность активно обороняться в материковой Италии, не отвлекая значительных сил с Восточного фронта. Тем не менее это вторжение имело самые серьёзные политические последствия. 25 июля 1943 г. итальянская армия сместила Муссолини, что стало потрясением для мирового общественного мнения. Дни фашистских диктаторов явно были сочтены. В ту же ночь Королевские ВВС предприняли последний налёт на Эссен, сочетавшийся с разведывательным рейдом на Гамбург. Три дня спустя британские бомбардировщики вернулись и сожгли второй по величине город Германии в апокалиптической огненной буре, которой ещё не видел мир[1897]. Никогда ещё огонь не источал такого жара, как в восточных районах Гамбурга рано утром в среду 28 июля. Плавилось стекло. Человеческие тела превращались в мумии. 40 тысяч человек погибло от удушья или сгорело заживо. Всего за несколько дней британские и американские ВВС уничтожили четверть миллиона зданий и превратили значительную часть центра города в гору обломков объёмом в 43 млн кубометров, 800 тыс. человек стали беженцами. Окружающие города и сельская местность были охвачены паникой и хаосом. Казалось, что оправдывались все надежды, которые Черчилль и остальное британское руководство так долго возлагали на стратегические бомбардировки. Командование бомбардировочной авиацией Королевских ВВС наконец-то превратилось в подлинное оружие победы.
На самом деле потребовалось ещё почти два года, чтобы покончить с Третьим рейхом. В Италии боевые действия затянулись до самого конца войны. Кровопролитие на Восточном фронте достигло кошмарного пика в первые недели 1945 г. Королевские ВВС ночь за ночью предпринимали все новые и новые попытки, но в 1943 г. им ещё раз удалось устроить огненный шторм только 22 октября в Касселе[1898]. Там погибло 6 тыс. человек, что составляло даже несколько большую долю населения, чем в Гамбурге. 8 тыс. человек потеряло зрение из-за воздействия дыма и огня; 123.800, или 62% населения, осталось без крова. Выпуск танков «Тигр» и тяжёлых 88-мм противотанковых орудий был отброшен на много месяцев назад. Однако после этого Королевские ВВС отвлеклись на бесплодные попытки повторить в Берлине то, что они сумели сделать в Гамбурге[1899]. Несмотря на очевидную привлекательность Берлина как цели, он имел намного большие размеры, чем любой из городов Рура, и находился на самом пределе досягаемости британских бомбардировщиков. Более того, в индустриальном плане Берлин был далеко не такой многообещающей целью, как Рур. Конечно, нельзя сказать, что Берлин не был важным центром производства вооружений. Но он в первую очередь являлся центром сборочных производств в противоположность Руру, снабжавшему почти всю Германию такими важнейшими видами сырья, как уголь и сталь[1900]. Разрушение Рура и тех магистралей, которые соединяли его с остальной Германией, в потенциале могло привести к остановке производства по всей стране. В ходе непрерывных налётов на Рур в 1943 г. бомбардировочные силы Королевских ВВС понесли ужасающие потери. Почти 4 тыс. экипажей погибли или попали в плен, было сбито или разбилось 640 бомбардировщиков. Однако несмотря на этот страшный ущерб, благодаря росту производства на британских авиационных заводах бомбардировочная авиация Королевских ВВС с февраля по август 1943 г. лишь выросла в числе[1901]. Рур являлся уязвимым местом, а кроме того, в 1943 г. он находился в пределах досягаемости Королевских ВВС. Неспособность развить и закрепить первоначальные успехи стала трагической оперативной ошибкой. Надвигающаяся катастрофа, которую Шпеер и его присные явно ожидали летом 1943 г., отодвинулась ещё на год.
Таким образом, задним числом становится ясно, что с Третьим рейхом ещё не было покончено. Однако невозможно преувеличить влияние, оказанное июльскими событиями 1943 г. на современников. Даже самые неистовые сторонники Третьего рейха едва ли могли отрицать, что «конец близок». Ганс Керль столкнулся с этим непреложным фактом в первую ночь гамбургской катастрофы, когда его разбудил звонок от его близкого сотрудника гауляйтера Карла Кауфмана, умолявшего его ускорить доставку нескольких поездов негашеной извести, необходимой для того, чтобы быстро избавиться от десятков тысяч трупов[1902]. После того как Керль поспешил в министерство и там ему сообщили о масштабах катастрофы, его постигло временное помутнение рассудка. Впервые за несколько лет этот маньяк-трудоголик был вынужден вернуться домой и там несколько часов бродил по саду в прострации. Неудивительно, что по мере поступления вестей из Гамбурга гестапо докладывало о потрясении и смятении, ощущавшихся по всей стране. Панику усиливало и неожиданное смещение Муссолини. СД отмечала, что члены партии перестали носить партийные нарукавные повязки на публике и что люди по возможности избегали приветствия «Хайль Гитлер!»[1903]. Шпеер обнаружил, что даже аудитория, состоящая из партийцев, уже не реагировала должным образом на его похвальбы об «оружейном чуде»[1904]. Согласно донесениям СД, среди вождей промышленности уже не было никого, кто бы верил в возможность победы Германии[1905]. Однако признавать это публично было чрезвычайно опасно.
Нацистское руководство ответило на упадок духа целенаправленной эскалацией насилия[1906]. 24 августа 1943 г. во главе Министерства внутренних дел встал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. К концу года гауляйтеры — региональные боссы Нацистской партии — формально получили полномочия по надзору за местными органами власти. Партия и государство всё сильнее сливались воедино, и тон задавала именно партия. Усилилась политизация судебной системы, с начала войны принимавшая все более агрессивные формы. К 1943 г. суды осуждали на смерть за пораженчество и саботаж примерно по сотне немцев в неделю. Даже видные предприниматели не могли считать себя в безопасности. Более того, Генрих Гиммлер и гестапо взяли за правило подвергать буржуазных пораженцев особенно жестоким репрессиям. Осенью 1943 г. за пораженческие разговоры были арестованы и казнены двое старших управляющих отделений Deutsche Bank[1907]. Та же участь постигла кандидата в члены правления энергетического гиганта RWE, несмотря на вмешательство Альберта Феглера[1908]. При проведении этой кампании по насаждению дисциплины в немецком тылу Гиммлер мог полагаться на полную поддержку со стороны Альберта Шпеера. По мере углубления кризиса Третьего рейха Шпеер оказался как никогда близко к центру абсолютной власти. При этом он превратился в одного из главных сторонников радикализации и безжалостно использовал свои полномочия для того, чтобы положить конец дискуссиям о том, в чём вообще смысл военной промышленности при нынешней ситуации на фронтах.
Разумеется, Шпеер осознавал всю серьёзность ситуации. 29 июля 1943 г., во время очередного заседания Zentrale Planung, Гамбург всё ещё горел и Шпеер не мог уклониться от суровых выводов:
Думать о приросте производства мы сможем лишь в том случае, если удастся прекратить вражеские воздушные налёты. Однако если налёты будут продолжаться в тех же масштабах, что и прежде, то они [Zentrale Planung] через двенадцать недель будут автоматически избавлены от множества обсуждаемых сейчас вопросов <…> Единственный способ не допустить, чтобы всё было разрушено — увеличить производство боевых самолётов, иначе они с тем же успехом могут застрелиться[1909].
Некоторые члены германского руководства восприняли этот совет буквально. 18 августа 1943 г. совершил самоубийство Ганс Иешоннек, начальник штаба люфтваффе и человек, нёсший самую непосредственную ответственность за ведение Германией воздушной войны[1910]. Эрхард Мильх, полностью утратив самообладание, заявил в присутствии гауляйтеров, министров и высокопоставленных должностных лиц: «Мы проиграли войну! Однозначно проиграли!». Гитлер был вынужден поручить Геббельсу сделать с ним то, что называлось инъекцией цемента[1911]. В свою очередь, Шпеер отказывался поощрять какие-либо пораженческие настроения. Летний кризис 1943 г. дал ему возможность расширить полномочия своего министерства и мобилизовать ещё больше ресурсов для военной экономики[1912]. До этого момента ответственность за поставки сырья и право контроля над теми фирмами, которые не находились в ведении вермахта, принадлежали гражданскому Министерству экономики. Цель Шпеера заключалась в том, чтобы мобилизовать для военной экономики сотни тысяч дополнительных работников, тщательно «прочесав» гражданский сектор.
За день до налёта на Гамбург Шпеер встретился с Гансом Керлем, к тому времени вставшим во главе гражданского Министерства экономики, чтобы обсудить с ним условия слияния. Керль был безжалостным нацистом. Однако в то же время он был хорошо информированным и независимо мыслящим человеком. Многие годы причастности к нацистской индустриальной политике сделали его одним из самых активных критиков шпееровской пропаганды. Керль видел рождение и смерть Четырёхлетнего плана. Болтовню Шпеера об оружейных чудесах и его управленческий стиль «организованной импровизации» он считал пустой тратой времени[1913]. Как человек, наиболее тесно связанный с техническими моментами нормирования сырья, Керль был слишком хорошо знаком с реальными проблемами, ограничивавшими военный потенциал Германии. Когда Шпеер высокомерно потребовал, чтобы Керль и всё его ведомство перешли в подчинение к Рейхсминистерству вооружений, Керль попросил у него разъяснений в отношении общей стратегической цели военной экономики Германии[1914]. Шпеер ответил на это взрывом негодования. «До крайности странно, — заявил он, — воображать, что после возвращения из ставки фюрера министр будет отчитываться <…> о политической ситуации, не говоря уже о содержании своих бесед с фюрером»[1915]. После этого Керль попросил разрешения подать в отставку, но через несколько дней получил сообщение о том, что нежелание участвовать в замыслах Шпеера будет считаться равносильным дезертирству[1916]. В течение следующих месяцев Керль и его сырьевой штаб были с соблюдением всех формальностей подчинены Министерству вооружений, где на Керля была также возложена ответственность за создание планового управления (Planungsamt), мозгового центра, проделавшего большую работу по рационализации того, о чём говорилось в Zentrale Planting.
Шпеер не ограничивался словесным устрашением своих коллег. Поскольку «оружейное чудо» являлось фундаментом его власти и поскольку пропаганды и убеждения уже явно не хватало для того, чтобы обеспечить его продолжение, Шпеер использовал все возможности репрессивного аппарата, созданного нацистским режимом. Начиная с лета 1943 г., в надежде на то, что удастся возобновить рост производства вооружений, Шпеер вступил в ещё более тесный альянс с Генрихом Гиммлером. К концу июля 1943 г. Шпеер согласился на то, чтобы охрану предприятий в оружейной промышленности осуществляли СС[1917]. А 5 октября 1943 г. он подписал формальный меморандум о сотрудничестве с Гиммлером, согласно которому сеть осведомителей СД получала полномочия по ограничению гражданского производства во всей германской промышленности[1918]. По случаю заключения этого соглашения Шпеер выступил перед сотней офицеров, составлявших верхушку гестапо. На следующий день Шпеер и Гиммлер устроили демонстрацию своих партнёрских отношений на ежегодном съезде гауляйтеров в конференц-зале муниципалитета Позена (ныне Познань), столицы Вартегау[1919]. Программа выступлений на 6 октября 1943 г. была чрезвычайно насыщенной. Помимо Шпеера и Гиммлера, на съезд прибыли адмирал Дёниц, незадолго до этого вставший во главе флота, и Эрхард Мильх, а также три ключевых члена штаба Шпеера. Массовое присутствие этих важнейших представителей военной экономики, разумеется, не было случайностью. Это был просчитанный шаг, сделанный с целью ознакомить региональных вождей Нацистской партии с новой расстановкой сил в руководстве Третьего рейха.
Речь Шпеера, которую он произнёс сразу же после обеда, была выдержана в резком тоне и отражала опасность военной ситуации, в которой оказалась Германия[1920]. Как заявил Шпеер гауляйтерам, цель его выступления состояла в том, чтобы «в будущем лишить вас возможности отговариваться тем, что вы не знали, с чем мы имеем дело <…> Я снова и снова получаю от тех или иных гауляйтеров предложения, которые указывают на непонимание текущей ситуации. Сейчас, в этот час, я призываю вас чётко осознать, что исправить наше положение могут лишь самые жёсткие меры». Шпеер напомнил слушателям о том, что всего несколькими месяцами ранее, в своём триумфальном выступлении в «Спортпаласте» он обещал наращивать производство вооружений на 15–20% в месяц. Непрерывные налёты британских ВВС на Рур поставили крест на этих планах. «После того как начались воздушные налёты, — объяснял Шпеер, — нам удалось добиться медленного роста производства, но всего на 3–5% в месяц. Этого совершенно недостаточно»[1921]. На самом деле слова Шпеера были чрезмерно оптимистичными. Ежемесячный индекс производства вооружений не показывает никакого сколько-нибудь устойчивого прироста во второй половине 1943 г. Кроме того, Шпеер признал, что Германия отстаёт в смысле качества своих вооружений:
Мы пережили тот этап в истории вооружений, когда наши танки были хуже русских <…> Бесспорно то, что люфтваффе на протяжении последних двух лет страдали от абсолютной неполноценности, от технической неполноценности по сравнению с вражеским оружием. И вы можете видеть на этом примере, что означает быть способным производить много оружия при его качественной неполноценности. В нашей ситуации это совершенно неприемлемо.
Впрочем, существовала надежда на то, что Германия в ближайшие месяцы сумеет сравняться качеством своих вооружений с противником благодаря прорывным работам её учёных и инженеров. Но эти технические достижения было необходимо дополнить новым ростом объёмов производства. И Шпеер старательно втолковывал своим слушателям:
Это не только возможно, но и необходимо. Это крайне необходимо, потому что ушло то счастливое время после французской кампании [т.е. лето 1940 г.] Когда мы могли диктовать врагу его действия, и сегодня уже промышленность врага диктует нам наши действия. И если мы не будем следовать этому вражескому диктату, то наш фронт долго не выстоит.
Шпеер потребовал, чтобы гауляйтеры оказали ему содействие в мобилизации последних резервов гражданской экономики. От промышленников, занятых производством потребительских товаров, было невозможно ожидать никакого содействия. «Деловые группы в их нынешнем сочетании представляют главным образом интересы крупных фирм, — сказал Шпеер. — И теперь, когда крупные фирмы в этих потребительских отраслях подлежат ликвидации, я слышу одну ложь за другой. Всё, что мне говорят, — ложь, исходит ли она от полиграфической отрасли, от бумажной промышленности или из текстильного сектора: от начала до конца всё — сплошная ложь и обман». Более того, они пользуются политической защитой, потому что такие дефицитные товары длительного пользования, как холодильники и радиоприёмники, — превосходные взятки. Шпеер объявил, что с целью положить конец этой скандальной ситуации он назначил «адских псов» из оружейного сектора, которым предстояло выявить всё ненужное гражданское производство. И Шпеер без колебаний был готов прибегнуть к самым решительным мерам воздействия:
Я попросил рейхсфюрера СС Гиммлера предоставить в моё распоряжение СД, чтобы выследить все товары такого типа, и мы договорились с СД о том, чтобы последняя имела доступ ко всем оружейным фирмам и могла провести там необходимые расследования <…> Я готов пойти на риск, связанный с закрытием этих предприятий. Я готов ответить на все обвинения, которые будут исходить из самых разных мест.
В дополнение к этому он призвал гауляйтеров «принять во внимание следующее: отныне нет и не может быть места тем приёмам, с помощью которых отдельные гау исключались из программ закрытия предприятий. Нельзя допустить того, чтобы какое-то гау отнеслось к делу со всем старанием, а другое поступало ровно наоборот». Шпеер дал гауляйтерам две недели на выполнение своей программы закрытия предприятий. После этого он обещал руководить этими закрытиями из Берлина, «…и заверяю вас, что в данном деле я вполне готов не считаться с издержками при выполнении воли Рейха. Я говорил с рейхсфюрером СС Гиммлером и буду поступать с теми гау, которые не претворят эти меры в жизнь, соответственно».
Шпеер завершил своё выступление призывом к сплочению:
Я абсолютно убеждён, что если мы выполним эти меры с необходимой жестокостью и если вы поддержите меня в этом вопросе, то мы сумеем добиться не только уже имеющихся у нас качественных, но и количественных преимуществ в вооружениях с тем, чтобы выстоять перед врагом, а затем и нанести ему окончательное поражение.
Потеряв в Сталинграде родного брата, Шпеер не питал иллюзий относительно природы этой борьбы. Но он без колебаний соглашался с самой жестокой логикой войны на истощение:
Обладателями последних дивизий должны стать мы. Решающее значение — особенно в борьбе с Россией — будет иметь то, кому до последнего момента удастся выставлять на поле боя резервы. Меня не тревожит вопрос о том, сумеем ли мы поставлять материальную часть <…> ситуация позволяет нам делать это в том случае, если мы получим необходимую поддержку.
Шпеер ни на минуту не допускал возможности того, что это сражение Германии не выиграть. Вопреки всем фактам, говорящим об обратном, он утверждал, что немецкий тыл всё ещё сохраняет волю к продолжению борьбы и что для победы достаточно уверенного руководства:
Нам хочет помочь и поможет сама наша родина, немецкий народ. Он готов понести необходимые жертвы. Он уже достаточно давно ждал того момента, когда эта серьёзная идея возьмёт верх. От нас и только от нас, от руководства германского Рейха, зависит, возобладает ли эта воля народа.
Что произошло после этого грозного воззвания Шпеера, остаётся предметом дискуссий[1922]. Шпеер до самой своей кончины утверждал, что он отобедал в Позене, а затем в компании Вальтера Роланда отбыл, чтобы присутствовать на вечерней встрече с Гитлером. Помимо своекорыстных показаний, которые много позже дали Вальтер Роланд и управляющий конференц-зала в Позене, едва ли найдутся другие подтверждения этой версии событий. Намного более вероятно, что Шпеер всё ещё присутствовал в позенском конференц-зале в конце дня, когда к гауляйтерам обратился Генрих Гиммлер. Полный текст его выступления 6 октября не дошёл до нас[1923]. Однако имеющиеся выдержки указывают на то, что оно почти совпадало с той речью, которую он произнёс двумя днями ранее в том же месте перед руководителями ваффен-СС. Большая часть обеих речей была посвящена бессвязному изложению военной ситуации на Восточном фронте, как и следовало ожидать от главнокомандующего ваффен-СС. Кроме того, Гиммлер посвятил некоторое время такой теме, как использование русской рабочей силы, представлявшей собой бледное эхо грандиозных планов 1941 и 1942 г. Однако обе речи также содержали короткую, но крайне любопытную часть, в которой Гиммлер делал своих слушателей безусловными соучастниками геноцида евреев. Было бы наивно полагать, что к 1943 г. кто-либо из гауляйтеров ничего не слышал об «Окончательном решении». Все они по крайней мере косвенно были причастны к расправам. Многие из них находились в первых рядах убийц. И цель выступления Гиммлера состояла не в раскрытии тайны, а именно в том, чтобы зафиксировать факт соучастия, окружавшего повсеместные дискуссии об «Окончательном решении», и разъяснить соратникам по партии, что все они сопричастны к происходящему. Подобно Шпееру, Гиммлер хотел лишить гауляйтеров «каких-либо отговорок»:
Все вы с удовольствием восприняли тот очевидный факт, что в ваших провинциях не осталось евреев. Все немцы за очень немногими исключениями прекрасно понимают, что мы бы не пережили бомб и потрясений четвёртого, а впоследствии, может быть, ещё и пятого, и шестого года войны, если бы в нашем государстве по-прежнему присутствовала эта пагубная зараза. Простую фразу «Евреи должны быть уничтожены» легко произнести, но на тех, кто претворяет её в жизнь, ложится тяжелейшая и самая сложная задача в мире <…> Я прошу вас, чтобы вы слушали, но никогда не говорили о том, что я скажу вам сейчас. Понятно, что перед нами встал вопрос: «Как быть с женщинами и детьми?»… Следовало принять непростое решение, чтобы эти люди исчезли с лица Земли. Для той организации, которой предстояло выполнить этот приказ, он был самым трудным из всех, какие мы когда-либо отдавали <…> Я счёл своим долгом наконец-то вполне откровенно обсудить с вами, виднейшими представителями партии и нашего политического строя, политическим орудием фюрера, этот вопрос <…> и рассказать вам, как это всё происходило.
К концу этого года еврейская проблема будет решена во всех оккупированных нами странах <…> Вы не усомнитесь в том, что экономический аспект создал много серьёзных трудностей, в первую очередь при очистке гетто: в Варшаве мы целый месяц вели уличные бои <…> Поскольку в том гетто изготовлялись меховые пальто и ткани, нам мешали захватить его, когда это было бы легко: нам говорили, что мы разрушаем жизненно важное производство. «Стойте! — говорили нам. — Это производится для армии!».
Разумеется, всё это не относится к партийному соратнику Шпееру: это была не ваша вина [курсив мой. — А.Т.]. Речь идёт именно о тех так называемых предприятиях, работающих на армию, которые мы совместно с партийным соратником Шпеером начнём ликвидировать в ближайшие недели. И мы сделаем это так же хладнокровно, как должно делаться всё на пятом году войны: хладнокровно, но с болью за Германию в глубине души <…> На этом я хочу завершить разговор о евреях. Теперь вы всё знаете и будете держать это знание при себе. Возможно, впоследствии мы поговорим о том, стоит ли сообщать обо всём этом немецкому народу. Но думаю, что было бы лучше, если мы — все вместе — понесём эту ответственность от имени народа <…> ответственность не только за идею, но и за её воплощение <…> и унесём этот секрет с собой в могилу <…>
В 1970-е гг. Шпеер заявлял, что не помнит о вечернем заседании 6 октября 1943 г. Ему даже хватило наглости утверждать, что Гиммлер в важнейший момент своей речи обратился лично к нему, потому что близорукий рейхсфюрер СС был без очков и не заметил, что Шпеер покинул собрание. На самом деле намного более вероятно, что Шпеер, Мильх и другие ключевые фигуры военной экономики присутствовали в зале во время выступления Гиммлера. Так или иначе, совершенно невозможно поверить в то, что к осени 1943 г. они не знали о зверствах, совершавшихся против евреев по всей Европе и на Восточном фронте. После 1941 г. было невозможно посещать Украину или Генерал-губернаторство и тем более инспектировать тамошние промышленные предприятия и находиться в неведении относительно происходивших там массовых убийств. Можно привести в пример хотя бы то, что осенью 1942 г. Эрнст Хейнкель, один из ведущих производителей самолётов в Германии, в докладе Эрнсту Мильху небрежно отмечал, что в Польше практически невозможно начать авиационное производство из-за дезорганизации, вызванной «истреблением евреев», и эта фраза явно не требовала дополнительных комментариев[1924]. Как мы уже видели, Пауль Плейгер и Роберт Лей обсуждали «окончательное решение еврейского вопроса» с ведущими углепромышленниками осенью 1942 г.[1925] Более того, Шпеер находился полностью в курсе принятого в 1942 г. решения о перераспределении европейских продовольственных ресурсов. Когда в 1944 г. СС вывезли в Аушвиц сотни тысяч венгерских евреев, из которых лишь меньшинство предполагалось использовать в качестве рабочей силы, перемещение этого огромного количества людей не вызвало даже тени беспокойства в Министерстве вооружений[1926]. Невозможно было себе представить, чтобы лагерь в Аушвице был приспособлен для проживания этих людей. В самом крайнем случае туда бы потребовалось доставить большое количество продовольствия, но о такой мере никогда не шло речи. Правда состоит в том, что массовые убийства не требовали каких-то особых комментариев со стороны людей, знакомых с реалиями Генерал-губернаторства и восточных территорий. Разумеется, никому не хотелось вдаваться в жуткие подробности или принимать личное участие в убийствах. Тем не менее грандиозность преступлений, совершённых против евреев, советских военнопленных и гражданского населения Восточной Европы, не была ни для кого секретом.
Так или иначе, нас здесь интересует не вопрос личной осведомлённости и вины, а поразительное выступление Гиммлера, в котором он ставил знак равенства между очисткой Варшавского гетто и «прочёсыванием» лёгкой промышленности. Гиммлер призвал гауляйтеров пойти на болезненные жертвы, которых требовала мобилизация страны, с тем же радикальным энтузиазмом, который считался вещью самоочевидной по отношению к еврейскому вопросу. Решение и той и другой задачи было объявлено необходимым для выживания нацистского режима. И ту и другую задачу следовало выполнять, не считаясь с сантиментами. Все собравшиеся в зале разделяли ответственность и за то и за другое. Вне зависимости от того, присутствовал ли там Шпеер, Гиммлер явно хотел внушить своим слушателям, что он здесь. Шпеер неоднократно упоминал Гиммлера в своей речи, и тот отплатил ему такой же любезностью. Идея о том, что Шпеер или Мильх хотели бы дистанцироваться от всего того, что говорил рейхсфюрер, несомненно, показалась бы его аудитории абсурдной. Цель совместного появления Гиммлера и Шпеера в Позене в том и заключалась, чтобы привлечь внимание к взаимному соответствию между подчинением всей гражданской экономики Шпееру и новой ролью Гиммлера в качестве рейхсминистра внутренних дел. Как мы уже видели, к концу года гауляйтеры были формально вовлечены в эти взаимоотношения, получив обязанность осуществлять политический надзор над местной гражданской администрацией в дополнение к своей роли региональных комиссаров по обороне (Reichsverteidigungskommissare)[1927]. Задача Позенского съезда заключалась в том, чтобы сплотить региональное нацистское руководство вокруг новой оси, сформированной Шпеером и Гиммлером в Берлине. Фундаментом для этого служила общая готовность защищать гитлеровский режим до последнего, мотивировавшаяся, по крайней мере отчасти, их совместной ответственностью за кампанию массовых убийств, принявшую почти невообразимые масштабы.
Единственный луч света, который Шпеер послал своей аудитории в Позене, сводился к надежде на то, что Германия вскоре сумеет преодолеть технологическое отставание, накопившееся с начала войны[1928]. По мере того как военное положение Германии становилось все более безнадёжным, обещания технических чудес стали играть все более важную роль в нацистской экономической политике. В 1942 г. и начале 1943 г. Гитлер возлагал большие надежды на новое поколение танков. Однако на Курской дуге ни «Пантера», ни «Тигр» не сумели сказать решающего слова[1929]. Собственно говоря, Гитлер был настолько разочарован «Пантерой», что серьёзно подумывал о том, чтобы разобрать уцелевшие машины и использовать их пушки, имевшие высокую скорострельность, в неподвижных противотанковых укреплениях. Преувеличенные ожидания, за которыми следовало сильнейшее разочарование, стали типичной чертой процесса разработки нового немецкого оружия после зимнего кризиса 1941–1942 г. И у некоторых авторов возникает искушение интерпретировать этот цикл как симптом неэффективности и иррациональности, и в частности, как показатель неспособности режима наладить широкие связи между военными и гражданскими специалистами[1930]. Однако такая оценка явно слишком драматизирует ситуацию[1931]. В конце концов, едва ли можно утверждать, что немецкая программа разработки новых вооружений отличалась существенно меньшей продуктивностью, чем, скажем, британская. Источник проблем лежал не в какой-то особой иррациональности «нацистской социальной системы», а в безнадёжности ситуации, в которой оказалась Германия. Отчаянная потребность в техническом решении проблемы приводила как к преувеличенным надеждам, возлагавшимся на отдельные системы вооружений, так и к ускоренному осуществлению очень рискованных проектов, итоги которого становились ещё более непредсказуемыми из-за постоянных проблем с рабочей силой и материалами. Самолёт Ме-210, танки «Пантера» и «Тигр», ракеты Фау-1 и Фау-2, всевозможные реактивные и ракетные самолёты, подводные лодки XXI серии — всё это были многообещающие виды оружия. К концу войны «Пантера», оказавшаяся таким разочарованием под Курском, превратилась в боевую машину, вызывавшую зависть у западных держав и послужившую образцом при создании послевоенных основных боевых танков[1932]. Её ранние «детские болезни», как и в случае других образцов чудо-оружия, проистекали из того факта, что её поспешили поставить на конвейер и бросили в бой, не проведя серьёзных испытаний. Более того, подобно всем другим детищам немецких конструкторов, она была не в силах вывести Германию из безнадёжной стратегической ситуации и потому не могла не вызвать разочарования.
В качестве иллюстрации к тем проблемам, которые преследовали немецкую военную экономику на последних этапах Второй мировой войны, заманчиво сослаться на прославленные подлодки XXI серии, воплощавшие в себе все большую фантастичность пропаганды германского оружия и все более авторитарный стиль работы Шпеера на посту министра[1933]. В 1942 г. кораблестроение давало пример самых сердечных отношений между министерством Шпеера и немецкой промышленностью. Несмотря на то, что поставки для флота поначалу не входили в компетенцию Шпеера, Фриц Тодт обсуждал возможность создания соответствующего главного комитета ещё осенью 1941 г. В этом отношении его восторженно поддерживал Рудольф Блом, в качестве владельца гамбургской верфи Blohm & Voss являвшийся самым видным кораблестроителем в стране. Блом был капиталистом-реакционером того же сорта, что и Рехлинг, и, подобно Рехлингу, входил в число любимцев Гитлера. Возглавляя с весны 1942 г. главный комитет, Блом в тесном сотрудничестве с Эрнстом Кордсом, представителем принадлежавшей Круппу верфи Germaniawerft, стремился внести серьёзные изменения в процесс производства стандартных подлодок серии VII–C[1934]. На давно существовавших верфях поощрялось строительство лодок большими сериями, и как можно большее число операций передавалось по субподрядам сухопутным предприятиям по производству стальных конструкций. Однако с учётом того, как развивалась «Битва за Атлантику», усилий Блома и Кордса было недостаточно для того, чтобы спасти подводный флот Германии. Несмотря на то что число подводных лодок, пригодных для действий в Атлантике, выросло с 85 в мае 1942 г. до 200 с лишним год спустя, подводные лодки серии VI 1-С, составлявшие основу немецкого флота, становились все более беззащитными перед авиацией и электронными технологиями, которыми располагали британские и американские военно-морские силы. К концу мая 1943 г. Дёниц был вынужден отказаться от борьбы на главных судоходных линиях в Атлантике. Прямым последствием этого поражения стало обращение Дёница, в начале 1943 г. назначенного главнокомандующим флота, к Шпееру в надежде на то, что он сумеет сотворить «оружейное чудо» и для флота[1935]. Дёниц надеялся, что в обмен на подчинение верфей непосредственно Министерству вооружений Шпеер обеспечит его рабочей силой и материалами, необходимыми для массового строительства нового поколения передовых субмарин. Надежды германского флота были связаны с революционной подлодкой XXI серии, которую можно назвать первой настоящей подводной лодкой в мире. Субмарины всех предыдущих типов, использовавшиеся как германским, так и другими флотами, были вынуждены большую часть времени находиться в надводном положении, что позволяло им использовать дизельные двигатели для поддержания разумной крейсерской скорости. Подводные лодки погружались под воду и переключались на гораздо менее мощные электромоторы лишь при непосредственном контакте с врагом. Напротив, конструкторы лодок XXI серии постарались обеспечить им как можно более высокую подводную скорость и как можно большую длительность пребывания под водой. Обтекаемая форма и мощные аккумуляторы этих лодок позволяли им развивать под водой скорость в 17 узлов, и это давало им возможность быстро уходить из зоны действия британских и американских сонаров. Кроме того, они могли оставаться в подводном положении несколько дней подряд, раз в сутки проводя не более трёх часов у самой поверхности воды, чтобы дизельные моторы могли получать воздух, поступавший через шнорхели. Проблема, как и в случае всех остальных видов немецкого чудо-оружия, заключалось в том, что для превращения этой превосходной конструкции в полноценное оружие, пригодное для массового производства, требовалось время. Согласно оценкам, сделанным руководством флота весной 1943 г., даже ускоренная программа опытно-конструкторских работ не позволяла ввести первые подлодки XXI серии в строй раньше, чем в ноябре 1944 г. Что касается серийного производства, то оно не могло начаться раньше марта 1945 г. Это означало катастрофу. Проиграв «Битву за Атлантику», Дёниц не мог себе позволить дать союзникам передышку в целых два года.
Напротив, в глазах Шпеера проблема заключалась не в объективных препятствиях, а в умонастроениях. Он был убеждён в том, что низкий темп строительства подводных лодок не связан с нехваткой ресурсов или квалифицированной рабочей силы. Шпеер объяснял его консервативной культурой военного снабжения: воспитанные в её духе флотские бюрократы и промышленники-«традиционалисты» вступили в сговор с целью собирать подлодки шаг за шагом, мало заботясь об эффективности производства. Как считал Шпеер, для таких людей, как Блом, «старая система кораблестроения» превратилась «почти что в разновидность мировоззрения»[1936]. Альтернативу он вполне предсказуемо находил в Америке. Весной и летом 1943 г. газеты всего мира сообщали об успехах верфей Кайзера, рекордными темпами строивших транспортные пароходы типа «Либерти» из готовых секций[1937]. Шпеер решил, что именно эта система нужна Германии для строительства подлодок XXI серии. Поскольку от судостроителей-традиционалистов не стоило ожидать такой революции, её, согласно формуле Шпеера, должен был произвести «чужак». В качестве своего представителя на сборке подлодок Шпеер назначил Отто Меркера. Тот идеально годился на роль лица «шпееровской системы»[1938]. В возрасте чуть более сорока лет, вооружённый послужным списком, включавшим достаточно долгое участие в разработке танков на заводе MAN, Меркер в 1937 г. перешёл в корпорацию Klockner-Humboldt-Deutz AG, где возглавил машиностроительное предприятие Magirus, являвшееся ведущим производителем пожарной техники. Всего за шесть лет он ухитрился более чем утроить оборот предприятия. Внимание Шпеера он привлёк в качестве энергичного директора специального комитета по пожарным машинам, где перед ним открывались самые широкие карьерные возможности благодаря ночным налётам Королевских ВВС. Но если в глазах Шпеера отсутствие у Меркера кораблестроительного опыта было только плюсом, то для Рудольфа Блома, патриарха германского судостроения, необходимость уступить бразды правления такому человеку, как Меркер, стало чудовищным оскорблением[1939]. Пойдя на неожиданный и в высшей степени многозначительный шаг, Блом отказался добровольно уходить в отставку и с поста председателя главного комитета, и с должности руководителя деловой группы, вынудив Шпеера уволить его. Однако истинная суть конфликта заключалась не в полномочиях Блома, а в будущем программы по строительству подводных лодок. Блома и большинство его коллег довело до конфликта со Шпеером твёрдое убеждение в том, что Меркер ставит производство субмарин под угрозу, навязывая систему поточного производства, которая совершенно не отвечала ситуации, сложившейся на немецких верфях в 1943 г.
Разработанная Меркером система поточного производства подводных лодок XXI серии предполагала разделение строительства подлодок на три этапа. На первом этапе корпус, производившийся из тяжёлых металлических листов, разделялся на восемь секций, и сборка каждой из них поручалась той или иной группе сухопутных фирм по производству металлических конструкций — таких, как дочернее предприятие MAN в Густавсбурге, являвшееся одним из ведущих строителей стальных мостов в Германии[1940]. На втором этапе процесса огромные стальные секции доставлялись специальными товарными вагонами на верфи, где они оснащались всем необходимым оборудованием и механикой. Наконец, готовые секции перевозились, опять же по железной дороге, на три сборочные верфи: Blohm & Voss в Гамбурге, Deschimag в Бремене (с 1941 г. принадлежавшую Круппу) и Schichau на востоке. Меркер заявлял, что его система даёт три ключевых преимущества. Она давала возможность мобилизовать дополнительные серьёзные мощности за пределами традиционного судостроительного сектора путём использования сухопутных строительных фирм. Сами сухие доки, прежде представлявшие собой одно из главных узких мест, при такой системе оказывались занятыми минимальное количество времени, необходимое, чтобы собрать лодку из готовых сегментов. Наконец, существовала надежда на то, что при разделении строительства подлодок на этапы производители на каждом этапе смогут достичь значительной экономии за счёт роста масштабов производства. Меркер обещал, что строительство каждой подлодки займёт не более 175 дней — от прокатки стальных листов до передачи готовой лодки флоту. Согласно планам первую подлодку XXI серии предполагалось построить к середине апреля 1944 г., и сразу же после этого должно было начаться их поточное производство. Флоту было обещано, что к концу лета 1944 г. он получит не менее 30 новых субмарин революционной конструкции, а затем будет получать ещё по 30 ежемесячно. Победоносная перестройка Меркером производства подводных лодок должна была стать следующим крупным успехом министерства Шпеера после танковой программы «Адольф Гитлер». Этот сюжет имел все ключевые элементы, взятые на вооружение Шпеером: пользуясь полной поддержкой Шпеера с его авторитетом и энергией, напористые молодые менеджеры (Меркер) преодолевают сопротивление со стороны консервативных армейских бюрократов и промышленников и осуществляют триумфальное внедрение радикально новой системы вооружений, способной вопреки всему изменить ход войны[1941]. Шпееровская пропагандистская машина приложила все усилия к тому, чтобы первая подлодка XXI серии была спущена на воду в Шихау точно в день рождения Гитлера, 19 апреля 1944 г. 12 мая 1944 г., едва оправившись от серьёзной болезни, с января приковавшей его к постели, Шпеер выступил перед рабочими гамбургских верфей, поздравив их с достигнутым ими успехом: «Мы стали свидетелями настоящего чуда. Никто из нас не поверил бы в него после первых налётов и сильного налёта на Гамбург. Тогда мы говорили себе: если это продолжится ещё несколько месяцев, то с нами будет покончено». Однако гамбургцы сумели выбраться из-под руин и теперь всё выглядит «не так уж и плохо». Экипажи подлодок Шпеер объявил лучшими из лучших. «Они выйдут в море», как только усядутся в «подходящие подлодки»[1942]. Подводные лодки XXI серии должны были стать одним из главных видов оружия в битве за «окончательную победу» (Endsieg). Всё это Шпеер повторил три месяца спустя, в августе 1944 г., в своём ставшем традиционным ежегодном выступлении перед гауляйтерами в Позене[1943]. Возвращаясь к своим прошлогодним обещаниям, Шпеер похвалялся, что несмотря на союзные бомбардировки, тоннаж подводных лодок к концу года возрастёт втрое.
Однако на самом деле не было другого сектора немецкой военной экономики, в котором разрыв между пропагандой и реальностью был бы таким же громадным. «Косные» традиционалисты с верфей оказались правы по всем пунктам. Попытка Меркера поскорее запустить в поточное производство неиспытанную подлодку XXI серии обернулась дорогостоящим фиаско[1944]. Подводная лодка, презентованная Гитлеру на его день рождения в Данциге, являлась поспешно собранным муляжом, который так сильно протекал, что его пришлось отбуксировать обратно в сухой док, как только толпа разошлась. Из 80 подводных лодок XXI серии, собранных к концу 1944 г., ни одна не была пригодна для военных действий. К концу января 1945 г. боеготовыми были только четыре чудо-субмарины Шпеера. Лишь две из них когда-либо выходили в боевые походы, и ни одной не удалось потопить ни единого судна противника. Трофейные подлодки XXI серии стали образцом для большинства подводных лодок мира, построенных в 1950-е гг., но они не оказали абсолютно никакого практического влияния на ход войны.
В частности, столь плачевные итоги этой программы были следствием уже знакомой нам проблемы: попытки скорейшего запуска новой революционной конструкции прямо с чертёжной доски в массовое производство без проведения обширных испытаний. Неудивительно, что новые лодки, как это скоро выяснилось, требовали многочисленных доделок. Что самое важное, необходимо было внести серьёзные изменения в рулевую систему. Но помимо этого, программе повредила догматическая приверженность министерства Шпеера концепции сборки по частям. Специалисты по строительству подлодок с верфи Blohm & Voss с самого начала сомневались в том, что сухопутные строительные фирмы, имеющие самый ограниченный опыт кораблестроения, сумеют изготовлять отдельные секции с достаточной точностью для того, чтобы из них можно было собирать герметичные корпуса субмарин. И они оказались правы. При изготовлении секций, доставлявшихся на сборочные верфи, наблюдались отклонения от чертежей, достигавшие 3 сантиметров. В районе гребных валов и шнорхелей наблюдались постоянные протечки. Из-за неточностей, допущенных при сборке сложных рулевых систем, у подлодок не раз заклинивали рули. Но самая серьёзная и самая предсказуемая проблема заключалась в том, что в неровных сварных швах внешнего корпуса, собранного из готовых секций, при очень сильных нагрузках возникали трещины, грозившие субмарине гибелью. Секции можно было считать надёжными только после обширных испытаний и доделок. В целом на изготовление каждой подлодки уходило 175 дней, и ещё 120 дней — на доделки, лишь после которых она становилась боеготовой. Более того, система Меркера требовала сложного управленческого аппарата для контроля над изготовлением секций и всеми этапами сборки. Его не удалось создать вовремя. Вдобавок к этому в 1944 г. не существовало даже полного набора чертежей и шаблонов, которыми могли воспользоваться субподрядчики, и размеры пришлось снимать с первых подводных лодок, находившихся на стапелях в Гамбурге и Бремене. В итоге Меркеру так и не удалось наладить своевременного поступления готовых секций, от которого зависела его система. Вместо этого пришлось отвлекать большое количество рабочей силы на выполнение задач, которые в нормальных условиях были бы отданы на откуп субподрядчикам. По крайней мере в краткосрочном плане испытанная и обширная система субподрядов, уже применявшаяся при строительстве подлодок серии VII–C, давала намного лучшие результаты, чем радикальная концепция Меркера. Почти наверняка реальный рост эффективности принесла бы эволюция, а не революция.
В плане настроений, царивших в министерстве Шпеера в последние полтора года войны, показательно то, что в ответ на эти проблемы, чётко отражённые в документах, оно не пересматривало свои планы, а прибегало ко все более грубому принуждению[1945]. Как выразился Карл-Отто Заур: «Путь избран и будет пройден со стальной решимостью»[1946]. Итогом стало нарастание трений между министерством и верфями. К маю 1944 г., когда фиаско XXI серии стало очевидным, Меркер и Рудольф Блом скатились до взаимных обвинений в своекорыстном консерватизме и некомпетентности. Ещё через месяц Меркер выступил с личными угрозами в адрес Блома, заявив, что ради спасения программы он будет действовать «без оглядки на лица и их статус <…> и с необходимой суровостью, если не будет иного выхода»[1947]. В августе 1944 г. брат Рудольфа Вальтер Блом отмечал в своём дневнике, что Меркер открыто обвинил Блома в саботаже, что было очень сильным заявлением с учётом послужного списка Блома. В свою очередь, Вальтер Блом объяснял слова Меркера отчаянной необходимостью скрыть «полный крах его системы и его собственные неудачи». Осенью 1944 г. обвинения подобного рода могли иметь самые серьёзные последствия. В начале октября бомбардировщики союзников уничтожили шесть самолётов на взлётной полосе авиастроительного филиала Blohm & Voss. После этого Вальтер Блом предстал перед военным трибуналом и был приговорён к шестимесячному заключению за непринятие мер предосторожности против воздушных налётов. Семья Блом, воспользовавшись своими связями в аппарате гауляйтера и в Берлине, сумела добиться отмены приговора. Однако этот инцидент даёт представление о напряжении, которое к концу 1944 г. ощущалось на всех уровнях германской военной экономики. С точки зрения судостроителей более существенным было то, что недоверие, которое питали Меркер и Шпеер, толкнуло их на чрезвычайный шаг — Рудольфа Блома отстранили от управления собственной верфью, поставив вместо него так называемого Werksbeauftragten (представителя), подчинявшегося непосредственно министерству. На практике комиссаром Шпеера оказался проверенный директор фирмы, и Рудольф Блом, судя по всему, остался фактическим руководителем предприятия. Тем не менее символическое разжалование одного из наиболее лояльных сторонников режима из числа промышленников не могло не показаться исключительно суровой мерой[1948]. А на бременской верфи Deschimag, с конца 1941 г. принадлежавшей Круппу, министерство Шпеера зашло ещё дальше[1949]. Генеральный директор Deschimag Франц Штапельфельдт, как и Блом, неоднократно критиковал поточный метод Меркера и, как и Блом, не сумел выполнить непосильную задачу, поставленную перед ним министерством. После нескольких месяцев все более едких перепалок Штапельфельдт 3 октября был арестован в гестапо и до весны 1945 г. содержался в заложниках, из-за чего Круппу пришлось назначить нового директора, в большей степени устраивавшего министерство Шпеера.
Тем не менее было бы ошибкой судить об индустриальной политике министерства Шпеера на последних этапах войны, исходя из провала программы строительства подводных лодок XXI серии и конфликтов с верфями[1950]. Да, нельзя сказать, что другие чудо-программы 1943–1945 гг. сумели сколько-нибудь более серьёзно повлиять на исход войны. Однако трудно найти какую-либо иную отрасль, в которой отношения между режимом и немецкими деловыми кругами испортились бы так сильно, как в кораблестроении. Напротив, ракетная программа и программа строительства реактивных самолётов отличались непрерывным укреплением связей между оружейной промышленностью Альберта Шпеера, системой рабского труда, созданной Генрихом Гиммлером, и ведущими промышленными фирмами Германии. Подобно подводным лодкам XXI серии, произошедшее в 1943 г. неожиданное ускорение программы по строительству ракет Фау-2 явно было демонстрацией силы со стороны Шпеера, а Фау-2 тоже представляла собой реакцию на неудачу. В данном случае немецкое руководство изыскивало возможности для наступательного ответа на британские и американские бомбардировки. Люфтваффе не сумели разработать собственный тяжёлый бомбардировщик, но даже в том случае, если бы Не-177 оказался более удачной машиной, у немецкой промышленности не хватило бы ресурсов для того, чтобы содержать такие же воздушные армады, которые имелись у Великобритании и США. Напротив, созданная Вернером фон Брауном ракета А4 (Фау-2) обещала стать средством нападения, против которого не существовало эффективной защиты. Однако с технологической точки зрения это был чрезвычайно рискованный проект. К тому же с самого начала было неясно, сумеет ли Германия построить достаточное число ракет для того, чтобы нанести по Великобритании действительно решающий удар. Летом 1942 г., когда ракета фон Брауна впервые стала предметом серьёзных дискуссий, Гитлеру хватило здравого смысла, чтобы счесть этот проект фантастикой[1951]. Однако ракета А4, как армейская разработка, находилась целиком в сфере ответственности Шпеера. По этой причине он был более чем заинтересован в том, чтобы содействовать её разработке, так как это позволило бы взять верх над люфтваффе. Характерно, что решение о крупномасштабном производстве ракет было принято в январе 1943 г. на фоне катастроф в Сталинграде и Северной Африке. В знак своих серьёзных намерений Шпеер отдал приказ о создании специального комитета по ракетам, во главе которого был поставлен Герхард Дегенкольб, герой чрезвычайной программы 1942 г. по строительству локомотивов[1952]. Решение переходить к массовому производству было подтверждено в марте после успешных огневых испытаний. Наконец, в июле 1943 г. Гитлер так называемым Декретом А4 присвоил этому проекту высший приоритет. В рамках его выполнения Шпеер получил право реквизировать ресурсы даже у люфтваффе. В этом смысле ракетная программа стала идеальным наследником танковой программы «Адольф Гитлер», которая после поражения под Курском во многом утратила свой глянец. Наряду с подводными лодками планы по строительству Фау-2 представляли собой сверхприоритетную программу, в которой Шпеер крайне нуждался страшным летом 1943 г. для того, чтобы его бюрократическая империя не утратила импульса к экспансии. В последние годы войны программа А4 превратилась в крупнейший отдельный военно-промышленный проект нацистского режима, обошедшийся в 2 млрд рейхсмарок — огромная цена для оружия, которому удалось лишь разрушить некоторое число случайных домов в пригородах Лондона и Антверпена.
Для Шпеера было типично и то, что он решил поставить репутацию своего министерства на «чудо-программы» наступательного характера. И ракетная программа, и программа строительства подлодок соответствовали пропагандистской потребности в возмездии. Однако в то же время они никак не были связаны со стратегическим положением Германии. После 1942 г. она нуждалась не в наступательных, а в оборонительных средствах. В этом отношении программа строительства реактивных самолётов для люфтваффе была гораздо более многообещающей. Ме-262, первый в мире боеспособный реактивный истребитель, представлял собой действительно исключительное техническое достижение. Тот факт, что в 1945 г. в труднейших условиях Германия могла выпускать сотни этих самолётов, опровергает всякие заявления о врождённой ущербности немецкой «технологической системы». Ме-262 — один из чаще всего упоминаемых предметов в списке тех dei ex machina, с помощью которых Гитлер якобы мог изменить ход войны[1953]. Но в то же время он едва ли не сильнее всех других видов вооружений окружён своекорыстными послевоенными мифами. После войны Эрнст Хейнкель, Вилли Мессершмитт и начальник германских истребительных сил Адольф Галланд совместными усилиями сочинили крайне однобокую историю Ме-262, призванную прославить гениальность немецких инженеров и в то же время продемонстрировать некомпетентность нацистского руководства. Согласно их версии, получившей популярность благодаря биографическим бестселлерам и телеинтервью, лишь вмешательство со стороны Гитлера, Геринга и Мильха лишило Галланда и его доблестных пилотов-истребителей того оружия, которое позволило бы им защитить Германию от безжалостных воздушных налётов. Этот миф апеллировал к самым разным темам послевоенной политической культуры ФРГ: сожалению об упущенных шансах на победу, утешению, которое давало мнимое превосходство «немецкой техники», и лицемерным воспоминаниям об ужасах бомбардировок со стороны авиации противника. Однако вопреки легенде все факты говорят о том, что Рейхсминистерство авиации со всей поспешностью ухватилось за возможности, которые открывала перед ним реактивная авиация. Ме-262 не сумел оказать решающего влияния на ход воздушной войны не из-за некомпетентности или консерватизма, а из-за слабости немецкой военной экономики, вызванной тотальной нехваткой ресурсов.
Как только Хейнкель испытал первый опытный вариант реактивного самолёта в августе 1939 г., и он, и Мессершмитт немедленно приступили к конструированию боевой машины. Более того, в этом направлении велась такая активная работа, что в начале 1940-х гг. она окружала покровом технической неопределённости всю программу разработки винтомоторных самолётов. Первые эскизы Ме-262 были предъявлены Гитлеру летом 1942 г. и он сразу же оказал восторженную поддержку этим разработкам[1954]. К концу мая 1943 г., после дальнейших испытаний, Министерство авиации решительно приступило к внедрению самолёта в массовое производство и начало оказывать на Мессершмитта мощное давление с тем, чтобы он бросил все силы на этот проект. Если в тот момент кто-то препятствовал ускорению производства Ме-262, так только сам Мессершмитт. После войны Вилли Мессершмитт и Эрнст Хейнкель старались внушить своей аудитории, что Ме-262 был «готов» в 1943 г. или даже в 1942 г. Но это крайнее преувеличение. При разработке любого самолёта переходу от опытного экземпляра к серийному производству предшествуют буквально тысячи часов испытаний[1955]. Затем выпускается опытная серия. Лишь после завершения этого неизбежного исследовательского процесса появляется возможность спокойно вкладывать огромные средства в строительство производственных мощностей. В 1943 г. Мессершмитт ещё не оправился от катастрофы, которой завершился преждевременный переход к серийному производству Ме-210. Поэтому вместо того, чтобы спешить с массовым выпуском Ме-262, Мессершмитт предложил Министерству авиации целый портфель проектов, включая традиционный винтомоторный самолёт, призванный заменить истребитель Bf-109[1956]. Более того, Мессершмитт в течение всего 1943 г. вёл интриги с участием Шпеера, пытаясь помешать попыткам Мильха направить все имеющиеся ресурсы на массовое производство реактивных самолётов[1957]. Так или иначе, главные технические проблемы были связаны не с планером, а с двигателем — действительно революционным элементом конструкции. Несмотря на успешные испытания прототипов, первый работоспособный реактивный двигатель в мире был ещё далеко не готов для массового производства. С учётом громадных технических препятствий, которые требовалось преодолеть — связанных не только с массовым выпуском принципиально нового типа двигателя, но и с необходимостью экономно расходовать металлические сплавы, рассчитанные на высокие нагрузки, — это едва ли удивительно[1958]. Несмотря на исключительно высокий темп опытно-конструкторских работ, реактивный двигатель Junkers-Jumo был готов к ограниченному серийному производству не раньше лета 1944 г.
Усилия по запуску ракет Шпеера и реактивных истребителей Мильха в массовое производство привели к налаживанию сотрудничества между немецкой промышленностью, министерствами вооружений и СС[1959]. Сразу после чрезвычайно успешного налёта британских бомбардировщиков на ракетный завод в Пенемюнде, состоявшегося 18 августа 1943 г., Шпеер поднял вопрос о переводе производства А4 в подземные туннели. Шпеер и Гиммлер быстро сошлись на том, что очевидным подрядчиком для выполнения этой непосильной строительной задачи являются СС с их подневольной рабочей силой — заключёнными концлагерей. Через несколько дней Шпеер и Заур обговорили с Гиммлером условия сделки. Подходящим местом для подземного строительства служило громадное хранилище топлива в Тюрингии, а благодаря созданию Mittelwerke GmbH весь этот проект получил организационную независимость. В правление Mittelwerke вошли генерал Ганс Каммлер, начальник строительного управления СС, и две ключевые фигуры из аппарата Шпеера — Дегенкольб, прославившийся благодаря локомотивам, и Карл Мария Геттлаге, главный финансовый эксперт Шпеера, откомандированный из Commerzbank. Реально работой завода руководили другие ветераны «оружейного чуда», включая Альбина Завацки, ответственного за производство танка «Тигр» на заводе Henschel в горячие дни танковой программы «Адольф Гитлер». Первоначальный контракт предусматривал изготовление 12 тыс. ракет Фау-2 общей стоимостью в 750 млн рейхсмарок[1960]. К концу месяца Каммлер получил партию заключённых из концлагеря Бухенвальд для работы на новом заводе. К концу года его подневольная рабочая сила достигла такой численности, что в качестве отдельного филиала был создан концентрационный лагерь «Дора»[1961].
Таким образом Шпеер, имея на руках указ о производстве А4, временно взял верх над Министерством авиации. Но Мильх дышал ему в затылок. У него тоже имелись превосходные связи с СС. С 1942 г. именно люфтваффе были лидером использования лагерного труда в оружейной промышленности[1962]. В этом отношении особой предприимчивостью отличались и Хейнкель, и Мессершмитт. Когда Мильх в конце августа 1943 г. приказал BMW и Junkers начать подготовку к массовому производству реактивных двигателей, он исходил из того, что эти фирмы получали рабочую силу из концлагерей Дахау и Ораниенбург[1963]. К концу 1943 г. была достигнута договорённость о том, что в туннелях Каммлера будет размещено производство и Фау-2, и мильховского реактивного самолёта Ме-262. После войны судья, проводивший расследование по делу о концентрационном лагере «Дора», потребовал от Шпеера объяснить сущность трёхсторонних рабочих взаимоотношений между СС, Министерством авиации и Министерством вооружений. Указывая на то, что Каммлер работал одновременно на Гиммлера, Геринга и Шпеера, судья предположил, что «это наверняка вело к конфликтам», на что Шпеер возразил: «…или к сотрудничеству <…> мы испробовали всё для того, чтобы наладить тесное сотрудничество»[1964]. Это признание, исходившее от Шпеера, впоследствии выстраивавшего всю свою интерпретацию Третьего рейха вокруг своей мнимой борьбы не на жизнь, а на смерть с СС, было в высшей степени значимым[1965].
Благодаря скоростным методам строительства, сочетавшимся с крайней жестокостью, Ганс Каммлер сумел наладить производство в подземном комплексе Mittelbau ещё до конца года[1966]. В честь такого поразительного достижения Шпеер и его подчинённые 10 декабря почтили Mittelbau своим визитом[1967]. То, что они там увидели, произвело на них глубокое впечатление. На скамье подсудимых в Нюрнберге Шпеер отрицал своё знакомство с реальными условиями жизни в концентрационных лагерях. Но в своих мемуарах он уже не скрывал тех ужасов, свидетелем которых стал в Mittelbau. В угоду соблюдению сроков, заданных шпееровским Министерством вооружений, Каммлер не стеснялся жертвовать жизнями своих подневольных работников[1968]. Он не стал тратить времени на строительство жилья. Рабочие ночевали прямо на стройке, в туннелях, были лишены доступа к чистой воде и санитарно-бытовым удобствам, а дневной свет видели не чаще раза в неделю[1969]. Они умирали тысячами[1970]. Для того чтобы заставить шевелиться ещё живых, Каммлер вешал провинившихся на стропилах. Когда Шпеер и его подчинённые осматривали стройку, она была усеяна трупами. Впоследствии Шпеер утверждал, что эта инспекционная поездка стала для многих его сотрудников настоящим потрясением. В его служебном дневнике более сухо отмечается, что тяготы, связанные со строительством Mittelbau, заставили некоторых служащих министерства взять дополнительные отпуска[1971]. Как бы там ни было, всё это не поколебало верности Шпеера союзу с Гиммлером и его восхищения верховным надсмотрщиком. Через неделю после инспекции «Доры» Шпеер направил Каммлеру послание, в котором велеречиво поздравлял его с поразительным достижением — «превращением подземных сооружений в Нидерзахсенверфене (Mittelbau), ещё два месяца назад пребывавших в необустроенном состоянии, в завод, не имеющий равных в Европе и непревзойдённый даже по американским стандартам. Пользуюсь этой возможностью для того, чтобы выразить своё восхищение этим действительно уникальным достижением и обратиться к вам с просьбой и впредь не оставлять г-на Дегенкольба без своей замечательной поддержки»[1972].
1 января 1944 г. Дегенкольб и Завацки сдали три первые ракеты, каждая из которых страдала от серьёзных производственных дефектов[1973]. К концу января было собрано уже 56 ракет, а к маю их выпуск составлял уже более 400 в месяц. Качество производства по-прежнему оставляло желать лучшего, и это приводило к авариям на пусковых площадках и в воздухе, а объёмы выпуска по-прежнему не дотягивали до амбициозной цели — 1000 ракет в месяц. Кроме того, к лету 1944 г. все более остро вставал вопрос о стратегической обоснованности всей этой программы, что приводило к неоднократной смене приоритетов между Фау-2, уступающим ей в размерах и в стоимости самолётом-снарядом Фау-1 и реактивным самолётом Ме-262. Но несмотря на всё это, первая ракета, собранная на Mittelwerке, 8 сентября 1944 г. под личным наблюдением Каммлера была успешно запущена по Лондону, а производство в том же месяце достигло 600 штук, и этот уровень удавалось поддерживать до февраля 1945 г.[1974] Едва ли нам удастся найти более многозначительное свидетельство двусмысленности рационализаторского дискурса в Третьем рейхе. На подземном заводе в Тюрингии в чудовищно жестоких условиях собирались два самых футуристических, помимо атомной бомбы, вида оружия Второй мировой войны. Сам этот завод явно считался триумфом американской ставки на большие масштабы[1975]. Кроме того, он был построен в рекордные сроки благодаря безжалостному, но чрезвычайно эффективному использованию рабского труда. Хотя этот сверхсекретный проект не мог стать объектом пропаганды, он представлял собой идеальное продолжение шпееровского «оружейного чуда». В первую очередь он служил триумфальным оправданием нового союза между двумя ключевыми фигурами гитлеровского режима — Альбертом Шпеером и Генрихом Гиммлером.