НАЦИОНАЛЬНЫЙ СОЮЗ СУФРАЖИСТСКИХ ОБЩЕСТВ, ОКСФОРДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

МЕМОРИАЛ МУЧЕНИКАМ, 21 ИЮНЯ 1912 ГОДА, В 2 ЧАСА ДНЯ

Для поддержания порядка на этом собрании необходимо, чтобы БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ПУБЛИКИ соблюдала ПОЛНУЮ ТИШИНУ.

Если кто-то будет перебивать, не оборачивайтесь.

НОЛЬ ВНИМАНИЯ.

Беатрис до глубины души взволнована тем, что мать хочет видеть ее на сегодняшнем митинге, где будут выступать Сильвия Панкхёрст, Дороти Петик и Мод Ройден[24]. Это важный день для женщин Оксфорда, и лондонцы должны выразить им свою поддержку — в том числе и дети. Беатрис, которой на прошлой неделе исполнилось тринадцать, с гордостью входит в здание Паддингтонского вокзала рука об руку с матерью, у всех на виду. И так ли важно, что при этом ее щиплют за руку и велят (шепотом) закрыть рот, если она не хочет выглядеть дурочкой.

Хотя в состав группы входят еще три дочери, Беатрис единственная удостоилась путешествия в обитом кожей купе первого класса. Она сидит отдельно от матери, но время от времени слышит ее разносящийся по всему вагону звонкий смех, напоминающий звук кларнета.

В ее купе оживленно беседуют две волонтерки из Женского социально-политического союза. Им поручено присматривать за Беатрис, однако они не обращают на нее никакого внимания. Мужчина, сидящий напротив, выразительно цокает языком за своей газетой, когда женские голоса переходят в визг. Беатрис оправляет на себе новое платье невыносимо яркого аквамаринового оттенка. Оборки, которыми отделаны подол и рукава, такие неуклюжие и пышные, что кажутся отлитыми из свинца.

Погода стоит на редкость жаркая, поэтому они берут такси от вокзала до центра Оксфорда. Сегодня день летнего солнцестояния, и мама говорит, что это очень символично.

— Нужно, чтобы все женщины увидели свет. Чтобы они открыли глаза и начали действовать. Если мы будем стоять в стороне, то ничего не изменится. Понимаешь?

— Понимаю, — говорит Беатрис. Ей хочется, чтобы все видели: эта девочка — нет, женщина — готова действовать.

Громадная толпа собралась там, где широкая улица сужается и раздваивается, огибая готического вида монумент. Похожий на торчащий из земли церковный шпиль, он возвышается на шестиугольном постаменте из восьми ступеней, который удобно использовать как возвышение для ораторов. Лондонская группа располагается напротив, у ограды отеля «Рэндольф». Беатрис достает путеводитель, который дал ей отец, и читает, что это Мемориал мученикам, посвященный протестантам Кранмеру, Ридли и Латимеру — их сожгли на костре неподалеку от этого места.

— Это наглядный пример того, как страх и предрассудки способны разделить то, что должно быть единым, — говорит мисс Дэвисон[25], аккуратно прикалывая к лацкану Беатрис розетку из лент — символ Женского социально-политического союза. — К тому же тут рядом стоянка кебов.

Мисс Дэвисон, подруга матери Беатрис по колледжу Сент-Хью, приехала вместе с ними. Высокая, с вьющимися волосами, заколотыми кое-как удерживающими их шпильками, с кустистыми бровями и грустными глазами. Она всегда мила, но у нее такие тонкие губы, что их почти не разглядеть, и Беатрис никогда не видела ее улыбающейся. Каждый раз, когда мисс Дэвисон разговаривает с ней, кажется, будто она в это время думает о чем-то своем.

— Я говорила твоей маме: любому делу необходим мученик, — рассказывает мисс Дэвисон сквозь шум толпы. — Кто-то, кого и через триста лет будут помнить. Это единственный способ добиться серьезного отношения к себе.

— Не забивай ей голову, Эмили, ей же всего тринадцать. — Мать поворачивается к Беатрис: — Мисс Дэвисон решила попробовать себя в роли мученицы, спрыгнув с тюремной ограды, но застряла ногой в решетке и отделалась огромной шишкой на голове. Очень глупо. — Она гладит мисс Дэвисон по щеке тыльной стороной ладони. — Мы должны быть бойцами, да. Но самоубийцами? Ни в коем случае.

Беатрис знает: мисс Дэвисон только что отбыла шестимесячный срок в тюрьме Холлоуэй за поджог почтового ящика, а в день переписи она спряталась в чулане в парламенте. Мисс Дэвисон работала учительницей, чтобы скопить денег на триместр в Сент-Хью, где и получила первую степень по английской литературе, хотя никакого диплома ей, конечно, не полагалось. Странно, что в других английских университетах женщинам дают дипломы и ученые степени. Наверное, Оксфордский университет считает, что может поступать как ему заблагорассудится, потому что он старше Англиканской церкви. Однако сегодня речь пойдет не о дипломах. Они собрались здесь потому, что все женщины должны иметь право голосовать по вопросам, касающимся их самих и их семей. Мама говорит, что их обязанность — встать на защиту женщин, которые не могут сами постоять за себя. Бездействие — это трусость.

— Мисс Журден здесь, в мантии, и мисс Роджерс тоже.

— Замечательно, — отзывается мама, как всегда воодушевленная собравшейся вокруг толпой. Она пожимает тонкую белую руку мисс Дэвисон, а затем бросает взгляд на Беатрис. — Жди здесь и позаботься о мисс Дэвисон, ей нужно отдохнуть. Я вернусь через минуту, — говорит она и, протиснувшись боком между двумя зрителями, исчезает.

Беатрис думает: может, будь она более интересной личностью, мама не исчезала бы так часто? Может, тогда она обращалась бы с Беатрис так же, как с мисс Дэвисон: спрашивала бы, как она себя чувствует, о чем думает, пожимала бы ей руку?

На улицах и тротуарах уже теснятся сотни людей. По словам мисс Дэвисон, не меньше тысячи. Толпа запевает «Марш женщин», и, как ни расстроена Беатрис тем, что она недостаточно хороша для своей матери, она тоже ощущает душевный подъем. Женщины-активистки, суфражистки, одеты в белые блузки и юбки, в летние шляпки, украшенные так, словно дамы собрались на пикник в саду. У некоторых в руках целые охапки цветов; аромат китайских лилий, пионов и жасмина витает в воздухе. К блузкам приколоты ленточки, розетки, медали, над головами развеваются фиолетово-бело-зеленые флаги. На других — студенческие мантии или красно-зеленая одежда не воинствующих суфражисток. Мать и дочь, накинув на шеи объемные хлопковые сумки, достают из них и раздают листовки, призывающие зрителей не обращать внимания на тех, кто нарушает порядок на митинге, хотя подобное кажется Беатрис почти невероятным — настолько дружелюбная атмосфера царит вокруг. Усатые бобби[26] в касках и ботинках на толстой подошве прогуливаются по периметру, сверкая пуговицами. Раскрасневшиеся от полуденного солнца, они приветливо кивают.

Стоящие парами мужчины с кожаными ремнями на бедрах поднимают огромные знамена с золотыми кистями. Беатрис хорошо знакомы начертанные на них аббревиатуры: дома их подают на завтрак, на обед и на ужин. Ее любимое — знамя оксфордского отделения ЖСПС с вышитым портретом Эммелин Панкхёрст. Ее лицо смотрит с высоты в три фута, а под ним видны слова: «Спасительница женщин». Держат люди и плакаты попроще — грубо нарисованные красками на квадратах выбеленного дерева. «Право голоса для женщин», «Не слова, а дела» — все как обычно. Один такой плакат, брошенный кем-то, прислонен к ограде неподалеку. Перевернутая вверх ногами надпись гласит: «Фортуна благоволит храбрым». Беатрис подмывает поднять плакат, но она не рискует — мама часто жалуется, что эти доски оставляют занозы.

В море женских голов мелькают канотье, котелки и кепи. Беатрис с грустью думает об отце, которому было велено сегодня не появляться. Он предлагал снять номер в отеле «Рэндольф», чтобы дочка могла наблюдать за происходящим из окна, но матери эта идея не понравилась.

* * *

К полудню цветы начинают буреть и увядать, и общий пыл слегка угасает под июньским солнцем. Мисс Дэвисон отправляется в отель на поиски воды и уборной. Беатрис присаживается на край тротуара, но ее беспрестанно задевают то сумки, то юбки, а один раз даже, кажется, замахнувшийся кулак. От земли поднимается удушливый жар, пахнущий нагретой кожей, навозом, бензином. Беатрис возвращается в безопасное место, к ограде отеля, и прислоняется к ней спиной. У нее болят ноги, и маму она не видела уже несколько часов. Впервые она жалеет о том, что пришла сюда.

Беатрис с изумлением видит, что студенты из колледжа Баллиол пытаются мешать выступающим. Из окна по другую сторону улицы несется оглушительная граммофонная музыка, а молодые люди бросают в толпу кусочки рафинада. Кто-то выдувает нестройные ноты из трубы, выглядывающей из-за штор, а несколько человек забрались на ступеньки мемориала и пытаются «выкурить» оттуда ораторов, дымя трубками. Мисс Дэвисон все не возвращается, но вскоре Беатрис замечает ее в толпе — они с мамой стоят рука об руку. Женщины смыкают ряды. Беатрис надеется, что скоро можно будет уйти домой.

К тому времени, когда на ступени мемориала поднимается Сильвия Панкхёрст, атмосфера уже накалена. Беатрис вздрагивает, видя, как из дальнего круга толпы в спины женщин, стоящих в центре, летят мелкие камешки. Женщины поначалу держатся стойко. Беатрис встревоженно оглядывается в поисках матери и мисс Дэвисон, но их нигде нет. Группа немолодых мужчин, мускулистых, в распахнутых рубашках и брюках на подтяжках, пробивается сквозь толпу, расталкивая локтями женщин с такой силой, что те шатаются, будто кегли. Это рабочие, возвращающиеся с ночной смены — может быть, с железной дороги. Они так и кипят неприкрытой яростью. Возникают стычки: протестующие начинают толкаться в ответ. Полицейские наблюдают за этим, однако ничего не предпринимают. Беатрис вновь оглядывается по сторонам в нарастающей панике. Внутри у нее все сжимается. Она одна-одинешенька у этой ограды. В голове мелькает мысль: не уйти ли в отель, как предлагал отец? Но она не может заставить себя оторвать ноги от тротуара.

— Почему фабричная работница должна получать за ту же работу меньше, чем ее муж, а придя домой, приниматься за другую тяжелую работу по хозяйству, когда его рабочий день закончен? — взывает мисс Панкхёрст. — Почему она не должна иметь возможности голосовать за тех, кто сделает ее жизнь и жизнь ее детей лучше?

Она спокойна и серьезна — опытный оратор. Беатрис слушала ее уже много раз. В голосе мисс Панкхёрст слышатся мягкость и вежливость, которые обычно успокаивают Беатрис, но сегодня — нет.

Насмешки становятся все громче:

— Что вы знаете о тяжелой работе?

— Иди домой к своему женатику, потаскуха!

— Домой, сучка!

С тротуара Беатрис видит размахивающие руки, слышит приглушенные крики и вопли. Кровь отчаянно стучит в ушах. Она оглядывается, ища глазами мисс Дэвисон или мать, но не видит никого из тех, кто ехал с ней в поезде. Тогда она вжимается спиной в ограду, вцепившись руками в железную перекладину, словно прикована к ней наручниками. В толпе поднимается паника, люди разбегаются в разные стороны. Двое мужчин взбираются на ступени мемориала и срывают розетки с груди женщин, застывших с раскрытыми ртами, — словно сердца вырывают. Мужчины хватают деревянные плакаты и швыряют их в толпу. По меньшей мере две женщины падают, истекая кровью. Раздаются крики, протестующие разворачиваются и бегут в сторону Беатрис — с раскрытыми ртами, поднятыми руками, удерживающими шляпки, высоко вскидывая колени, путающиеся в длинных юбках. Беатрис крепко зажмуривается и ждет, когда эта волна захлестнет ее.

Над ней нависает тень. Совсем рядом ощущается тепло чужого тела. Табак, жир, запах мяса… Кошка, обнюхивающая мышь в мышеловке. Беатрис вся сжимается, стараясь сделаться совсем маленькой. Невидимой.

— Вот что бывает с негодными девчонками, — произносит ей в ухо чей-то возбужденный голос.

Она приоткрывает рот, чтобы позвать на помощь, но тут его накрывают мокрые губы. Оттуда вырывается тяжелое дыхание, язык тычется в самое горло, проводит по зубам… Щетина царапает ей верхнюю губу и подбородок. Беатрис задыхается, ее мутит. Чья-то рука задирает подол платья, словно ища, за что ухватиться, а затем с силой стискивает ее между ног.

И вдруг все заканчивается — так же быстро, как и началось. Беатрис, вся дрожа, открывает глаза. Мимо проталкиваются люди: кто-то кричит, кто-то всхлипывает, кто-то рыдает в голос, у кого-то кровь течет из разбитой головы или из носа. Полицейские свистят, под ногами валяются обезглавленные цветы. Беатрис стоит, замерев, может, секунду, может, минуту, а может, час. Потом кто-то берет ее за руку, говорит: «Идем, Беатрис», и вот она уже в кебе, и лошадиные копыта стучат в такт ее сердцу.

В кебе мисс Дэвисон, закрыв глаза, клонится на плечо матери Беатрис. Эдит Спаркс с раскрасневшимися щеками взволнованно обмахивается веером. Она что-то сердито бормочет про себя, а потом поднимает глаза на дочь.

— Отчего ты плачешь?

— Я… — начинает Беатрис.

Ей хочется рассказать матери о случившемся, но она боится, как бы самой не остаться виноватой. Она вытирает слезы подолом платья, перепачканным цветочной пыльцой.

— Там был один мужчина…

Ее мать вздыхает.

— Там было много мужчин, Беатрис. Мы все их видели.

— Он говорил всякие гадости…

— И?

Веер машет быстрее.

— Я не знаю…

Беатрис разглядывает собственные ноги. Туфли облеплены увядшими коричневыми лепестками. Тут кеб дергается, и мать чуть не падает вперед. Они с Беатрис сталкиваются коленями.

— Бога ради! — рявкает мать, и лицо ее искажается в гримасе. — Ты хоть понимаешь, сколько с тобой сегодня было мороки? Зря я тебя с собой взяла.

Затем она поворачивается к мисс Дэвисон и принимается говорить с ней тихим, успокаивающим голосом.

* * *

Позже Беатрис думает — уж не померещилось ли ей это все, но в своей спальне в Блумсбери, глядя в зеркало на расцарапанную губу и подбородок, убеждается в обратном. Она никому не рассказывает об этом случае. Она понимает, что мать отмахнется, как от пустяка, а то и вовсе не поверит. Или обвинит Беатрис в том, что она, как дурочка, стояла у ограды отеля «Рэндольф» и сама позволила мужчине распускать руки.

В конце концов, бездействие — это трусость.