Ноэль прижимает аптечку к груди и исчезает в комнате, не дожидаясь моего ответа. Я следую за ней, моя улыбка так широка, что становится почти неловко. Прежде чем войти, я заставляю ее опуститься, вместе с приятно неловким затвердением ниже пояса.

Ноэль стоит рядом с кроватью – ее кроватью, очевидно, – и смотрит на нее, закусив губу. Она маленькая – по крайней мере, для кого-то вроде меня, – но я уверен, что как-нибудь влезу. Вся комната пахнет ее хвойным и зимним ароматом, и мне хочется завернуться в него. Стопки одеял на кровати манят, и я могу только представить, каково это – быть завернутым в их тепло, окруженным ее ароматом.

– Вот, – говорит она, указывая на кровать. – Если ляжешь, я смогу взглянуть на этот порез.

Я подчиняюсь, вытягиваюсь на боку, осторожно держа крылья за спиной. Она смотрит на меня мгновение, озадаченная, как будто все еще пытаясь понять, кого она пригласила в свою постель, затем качает головой и наклоняется к все еще кровоточащей ране.

Ее улыбка тут же исчезла.

– Это довольно отвратительно. Тебе очень больно?

Я качаю головой, уже отвлеченный ощущением ее маленьких рук на моем боку.

– Нет. Она не глубокая.

Она мычит в знак признательности, обмакивая маленький белый пухлый шарик в какую-то жидкость, прежде чем приложить его к ране.

– Ты... ты следил за мной сегодня вечером? Вот как ты так быстро добрался туда?

– Нет. Я оставил цветы и хотел проводить тебя домой в целости и сохранности. Я надеялся... открыться тебе сегодня вечером, когда ты вернешься.

Ноэль, кажется, обдумывает мой ответ, и я практически вижу, как она прокручивает его в голове.

– Ну, – говорит она с ухмылкой, – думаю, ты это сделал, да? Раскрыл себя, я имею в виду. Это, вероятно, не было твоим намерением, но, эй, миссия выполнена!

Она расчесывает мягкий белый пух вокруг раны, покрывая область сильно пахнущей жидкостью. По правде говоря, мне не нужно, чтобы она это делала. Мои раны заживут во время каменного сна. Но будь я проклят, если сделаю что-нибудь, чтобы помешать ей так нежно ко мне прикасаться.

Работая, она засыпает меня вопросами – обо мне, о горгульях, и о моей жизни в Париже. Она слушает с искренним интересом, и когда я задаю ей вопросы в ответ, она отвечает на них без колебаний. Так много вещей, которых я не знал о ней. Так много вещей, которые я не мог узнать через стекла, сквозь которые наблюдал раньше. Любой новый факт – сокровище, и я сохраню каждый в своей памяти.

Сначала ее прикосновения нерешительны и целенаправленны – они предназначены только для того, чтобы успокоить мою рану. Но проходит немного времени, и они становятся более уверенными – разветвляются дальше по моему животу и ребрам. Каждое новое прикосновение, каждое прикосновение ее пальцев – это обжигающее пламя на моей коже, и чем дольше это продолжается, тем сложнее мне контролировать себя. К тому времени, как она очищает и перевязывает рану, я едва сдерживаю желание потянуть ее руку в другое место – к чему-то другому, что требует ее внимания.

Наконец, она закончила, и больше нет оправданий для нее продолжать эти прекрасные прикосновения. Я знаю, что в любую минуту она отстранится, и мне снова станет холодно.

Я не хочу мерзнуть. Я больше никогда не хочу мерзнуть.

Когда Ноэль поднимает руку, я не могу ничего поделать. Это инстинкт. Первобытный. Ее запястье, такое маленькое и хрупкое по сравнению с моей рукой, легко поймать. Я прижимаю ее руку к своей груди и смотрю ей в глаза, надеясь, что она понимает, что видит.

– Пожалуйста, – умоляю я, – не останавливайся.

Ее глаза расширяются, а рот открывается – не сильно, но достаточно, чтобы я захотел зажать ее нижнюю губу зубами. Горгульи редко целуются, чтобы выразить свою привязанность так, как это делают люди – наши острые зубы делают эту практику опасной. Но ее рот – то, как он формирует ее выражение – зазывает меня.

Ноэль колеблется, затем возвращает руку мне на грудь. Осторожно скользит ею вверх к моему плечу, затем вниз по контуру ребер. Я свободно держу ее руку в своей, не сдерживая, но разделяя ее исследование. Мои глаза закрываются, когда под кожей нарастает жар. Каждый новый путь – это огонь, ревущий по венам и прямо к члену.

Она не может остановиться.

Я не могу этого вынести.

– Почему ты выбрал меня? – спрашивает она, не отрывая взгляда от наших рук.

Я пытаюсь увидеть их с ее точки зрения – моя большая, кремневого цвета рука накрывает ее собственную, меньшую, илового оттенка. Интересно, наслаждается ли она этим зрелищем так же, как и я.

– Сначала, это было потому, что я никогда не видел более красивой женщины за всю свою жизнь, – сказал я, медленно отпуская ее запястье, чтобы сплести наши пальцы вместе.

Наши цвета смешались в какой-то новый оттенок, который я не могу назвать.

– А потом? – сжимая мои пальцы, спрашивает она шепотом.

Я не могу не улыбнуться и не взять ее за щеку другой рукой.

– Ты была добра ко всем. В магазине. На улице. Это не имело значения. Ты улыбалась им всем. Ты делаешь людей счастливыми, даже если сама приходишь домой вечером. Я знал, что... что никто такой милый, как ты, не должен быть один.

Я вспоминаю свой последний подарок и отпускаю ее руку, чтобы вытащить его из сумки на моем поясе. Это просто чудо, что он пережил драку с ворами, но я буду благодарен за это позже. Прямо сейчас, все, о чем я могу думать, это ее лицо, пока я медленно раскрываю свою ладонь.

– О! Как красиво!

Ее улыбка широкая и во все зубы, когда она принимает от меня подарок. Маленький стеклянный шар мерцает «снегом» внутри. Я подумал, что будет уместно подарить ей еще один снежный шар в качестве последнего подарка, чтобы он отражал мой самый первый. Однако этот был более личным. Внутри стеклянного купола горгулья сидела на краю стены, неподвижная и стоическая. Конечно, она совсем не похожа на меня, но сообщение показалось мне уместным.

Она заглядывает внутрь, на маленькую горгулью, и усмехается.

– Разве он не красавец?

– Ну, мы же привлекательный вид, не так ли?

Я дразнюсь, и счастливое тепло разливается по телу, когда она смеется, сплетаясь с жаром, который разжигала своими прикосновениями. Я не могу представить, что чувствую себя лучше, чем сейчас. Моя избранница приняла мой дар ухаживания. Я защитил ее от опасности, как и положено хорошему и достойному партнеру. Она наклоняется к моей руке, продолжая изучать снежный шар, верный знак того, что ей нравится мое прикосновение. Я не мог бы спланировать это лучше за сотню ночей.

– Да, – соглашается она.

И замолкает на некоторое время, выражение лица становится серьезным.

Прежде чем я успеваю попросить объяснений, Ноэль наклоняется ко мне. У меня есть лишь мгновение, прежде чем ее губы накрывают мои, и мое сердце взрывается в груди.

Жар. Так много жара. Как может быть больше? В моем сердце, в моем члене, стекающем по длине моих рук и ног, пока я не удостоверюсь, что загорелся.

Я никогда не целовался так, но она позволяет легко этому научиться. Наши губы скользят друг по другу, и ее вкус на моем языке – самое сладкое, что я когда-либо знал. Низкий рык вырывается из моей груди, и ее ответный стон – это все, что мне нужно, чтобы погрузиться глубже. Я обхватываю ее талию своим хвостом и притягиваю ближе. Если бы я мог, я бы окутал нас под защиту своих крыльев и никогда не прекращал целовать ее. Я почти готов попробовать, но затем она отстраняется.

– Мне так жаль, я не должна была... ты ранен, и я просто...

Я прерываю ее еще одним поцелуем, на этот раз более диким, чем предыдущий. Ее жар пробудил что-то во мне, и все, что я могу сделать, это принять его. Она моя. Она приняла мой дар. Я нашел свою женщину, и она выбрала меня.

Повторяя ее целительные прикосновения, я кладу руку ей на плечо и провожу по коже, снова пробуя ее на вкус.

Такая мягкая.

Нет ничего более мягкого, чем она.

Mon Dieu, но чувствовать ее мягкость повсюду! Я умру, я знаю это. Никто не может знать такого наслаждения и жить.

– Хоук, – бормочет она между поцелуями, – подожди. Пожалуйста, я – просто подожди минутку.

Почти больно отстраняться. Я жажду большего – гораздо большего – и пульсация ниже пояса такая настойчивая, что я впиваюсь когтями в ладонь, чтобы устоять перед желанием провести ее рукой по моему члену для некоторого облегчения.

– Да, ma chère (прим. пер.: фр.: «моя дорогая»)? Что такое?

– Слушай. Ты слышишь это?

Я останавливаюсь, размышляя, что она могла услышать. Злоумышленник? Один из воров, достаточно глупый, чтобы последовать за нами?

Я ничего не слышу – ничего, кроме колоколов.

Подождите-ка – колокола.

Ее улыбка подобна восходу солнца, великолепная и мучительно прекрасная.

– Уже полночь. Рождество. Сегодня Рождество!

Я снова обхватываю ее подбородок, провожу большим пальцем по нежной коже щеки.

– Joyeux Noël (прим. пер.: фр.: «Счастливого Рождества»), моя Ноэль. Воистину, сегодня вечером в моих руках величайший дар.

Она наклоняется для еще одного поцелуя, и когда я снова прижимаю ее к себе, знаю, в глубине души, что, когда солнце взойдет в Рождество, я все еще буду здесь, готовый присматривать за ней в этот день... и во все последующие.