С конца 1484 года супруги де Божё допускали к королю лишь небольшой круг официальных лиц. Эта предосторожность, считавшаяся единственным способом предотвратить попытки узурпации власти или даже похищения Карла, был частью наследия Людовика XI, который постоянно держал Дофина подальше от двора, опасаясь как за здоровье, так и за безопасность своего единственного наследника. Хотя супруги де Божё не держали Карла VIII вдали от его подданных, они старались, насколько это было возможно, лично присматривать за королем-ребенком и не допускать к нему своих политических противников.

Постоянное присутствие рядом с королем сочеталось со стратегией недопущения к нему тех людей, которые превратились из простых политических противников в откровенных врагов, ставших для государя опасными. Со временем одни были изгнаны из королевского Совета (Филипп де Коммин), другие заключены в тюрьму (Людовик Орлеанский) или сосланы (Дюнуа): словом, все они были удалены от двора, а значит, и от короля.

Отсутствие доступа к Карлу VIII вызвало бурное негодование принцев, которые не уставали обличать тиранов, державших "короля в плену". Герцог Орлеанский, отстраненный от короля, был в числе главных обличителей. Слова Алена Бушара о том, что дама де Божё, "управляла троном Франции", свидетельствуют о том, что постоянный доступ к королю являлся способом осуществлять государственную власть[116].

1485–1486 годы, как мы уже видели, стали временем самых яростных обвинений и эпистолярных нападок. Людовик Орлеанский утверждал, что Карл VIII больше не свободен в своих поступках, а Франциск II Бретонский писал, что, король находится в "плену", и его "ведут и подгоняют против его собственной воли по желанию" супругов де Божё[117]. Герцог Орлеанский даже заявил Парламенту, что "дама де Божё держит короля в подчинении", и, что она "взяла клятву с охранников, чего она не имела права делать, что они не будут подпускать к персоне короля ни одного принца или барона"[118]. Принцы предлагали устранить Анну как корень всех этих бед. Эмиссар Людовика Орлеанского заявил Парламенту, что "если мадам де Божё захочет удалиться от короля на десять лье, герцог с радостью удалится на сорок и не захочет быть рядом с королем"[119], что было весьма сомнительно.

В этих нападках принцев вся острота досталась принцессе Анне, как настоящей вдохновительнице политической игры. Принцы обвиняли её в узаконивании государственного насилия против них, что, хотя и было необоснованными, делало её политику очень похожей на политику её отца. Однако Анна ни в чём принцам не уступила. Более того, в 1484 и 1487 годах она, благодаря своей сети шпионов, умело предотвратила две попытки похищения Карла VIII, о которых нам мало что известно.

Только в начале 1490-х годов система доступа к королю была изменена, поскольку окончание Безумной войны и совершеннолетие Карла VIII означали для Анны конец монополии на доступ к королю, а вместе с ней и её всемогущества. 27 июля 1491 года, Карл VIII, неожиданно, не посоветовавшись с сестрой и зятем, принял решение освободить из тюрьмы, томившегося там уже три года, герцога Орлеанского. В том же году бывшие мятежники были возвращены в королевский Совет. Теперь принцы имели доступ к Карлу VIII и соответственно к власти, что нашло своё воплощение в сплочении вокруг государя во время Итальянских войн, начавшихся в 1494 году.

Потеряв монополию на доступ к королю, супруги де Божё потеряли и своё главенство в королевском Совете, где сразу же образовались две партии, что напоминало о годах Безумной войны. Совет быстро вернулся к тактике сдержек и противовесов, сохранившейся и во время Итальянских войн. С этого момента король был доступен для всех и правил как суверен, но все ещё испытывал влияние со стороны как своих бывших советников (супругов де Божё), так и принцев и баронов, таких как герцог Орлеанский и братья Амбуаз, которые принадлежали к подрастающему поколению, проявившему себя во время царствования Людовика XII. Однако это постоянное присутствие рядом с королем позволило Анне почти десять лет править в качестве квазирегенши. Таким образом, ей удалось добиться беспрецедентного морального влияния на короля, которое уменьшилось, но полностью не исчезло, когда Карл VIII взял бразды правления государством в свои руки.