МЭЙВЕН

Той ночью я снова не могу уснуть. В доме пугающе тихо, но кажется, что он наблюдает и выжидает. Каждый раз, когда я поворачиваю голову, тени ускользают от моего взгляда. Дважды мне кажется, что я слышу приглушенные рыдания, но когда прислушиваюсь внимательнее, звук растворяется в тишине.

Наконец, около полуночи, я выхожу из своей комнаты.

Убедившись, что с Беа все в порядке, я спускаюсь вниз. В доме темно и тихо, если не считать тлеющих углей в камине в большой комнате. Деревянный пол, отполированный многими поколениями, прохладный под моими босыми ногами. На кухне я наливаю в стакан воду из-под крана и, стоя у окна, пью ее. Затем возвращаюсь в большую комнату, чтобы взять какие-нибудь книги с полок.

Я включаю торшер и достаю тоненькую брошюру о домашних средствах на основе трав, а затем стою и просматриваю страницы, пока меня не отвлекает какой-то шум. Это был стук, раздавшийся прямо над моей головой.

Нахмурившись, я смотрю в потолок.

Закрыв книгу и склонив голову набок, я внимательно вслушиваюсь в тишину. И ничего не слышу. Но внезапное острое желание проверить, как там Беа, заставляет меня бросить книгу на кофейный столик и быстро подняться наверх.

Я нахожу ее там же, где и прошлый раз, крепко спящей.

Почувствовав облегчение, я провожу костяшками пальцев по ее щеке, чтобы проверить, нет ли у нее жара, но температура в норме. Поэтому я укрываю ее одеялом, целую в лоб, на цыпочках выхожу в коридор и направляюсь в свою комнату, но резко оборачиваюсь, когда темноту озаряет вспышка света.

Она исчезает так же быстро, как и появилась, но исходит из-под двери бабушкиной спальни.

У меня покалывает кожу головы. Пульс учащается.

В комнате бабушки кто-то есть?

Почему эта мысль так меня нервирует, я не знаю. Но именно из-за этого я расправляю плечи и решительно иду по коридору.

Я захожу внутрь и щелкаю выключателем. Комната наполняется светом. Она пуста, но в ней чувствуется чье-то присутствие, исходящее от мебели, стен, самого воздуха.

Лоринда Блэкторн оставила свой след в этом месте. Точно так же, как она оставляла свой след во всем, к чему прикасалась. Бабушка была выдающейся личностью, и я не успела увидеться с ней перед ее смертью, чтобы попрощаться как следует.

Мое сердце сжимается от тупой боли.

Я также не успела попрощаться с матерью перед ее смертью.

Зайдя внутрь, я оглядываюсь по сторонам. Все на своих местах. Кровать застелена, шторы задернуты, в комнате чисто. Квилл сидит на грубой деревянной каминной полке над незажженным камином и подозрительно смотрит на меня своими мертвыми желтыми глазами.

— Дай мне передохнуть, птичка. Это был долгий день.

Я подхожу к деревянному комоду, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения, что мертвые глаза совы следят за мной. Я беру в руки богато украшенную серебряную рамку для фотографий, потускневшую от времени. В ней находится большая черно-белая фотография семи женщин разного возраста, сделанная перед оранжереей.

Бабушка Лоринда и две ее сестры, Тиси и Персе, стоят по бокам от женщины с седыми волосами, заплетенными в тугие косы. На молодых женщинах простые шерстяные платья с длинными рукавами и белые фартуки, повязанные на талии. На прабабушке Кледе строгое черное платье с высоким воротом, а выражение лица у нее холодное, как надгробие.

Она умерла задолго до моего появления, но о ней ходят легенды как о женщине, которая не терпела дерьма и наводила ужас на горожан.

За юбку Лоринды цепляются две маленькие девочки, Эсме и Давина. На руках у нее малышка Элспет.

Моя мать.

Я хорошо помню эту фотографию, главным образом из-за ответа, который я получила, когда спросила, где мужья у всех этих женщин. Моя мама смеялась красивым, звонким и озорным смехом.

— Мужья? Женщины из семьи Блэкторн слишком умны, чтобы попасться в эту старую ловушку.

К тому моменту я уже знала, что мой собственный отец был для матери не более чем средством достижения цели, одноразовым мужчиной, которым она воспользовалась, когда почувствовала, что пришло время завести ребенка.

Его личность так и не была раскрыта. Я до сих пор не знаю, был ли он случайным прохожим или человеком, которого я видела в церкви каждую неделю.

Таков путь Блэкторнов, и так было всегда, сколько люди себя помнят: мужчины — всего лишь инструменты, а любовь — удел глупцов.

Я возвращаю рамку на свое место на комоде и иду через комнату к гардеробной. Но когда открываю дверь и включаю свет, меня встречает все та же тишина. Бабушкина одежда висит аккуратными рядами. Под ней выстроились в ряд двенадцать пар удобной обуви.

Внутри никто не прячется.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь, когда мой ботинок задевает что-то на полу рядом с дверью. Это толстая книга в черном кожаном переплете с металлическими застежками и вырезанным на обложке дубом. Должно быть, она упала с верхней полки, где стоят еще несколько книг.

Был ли тот глухой удар, который я услышала, звуком падения книги с полки?

Я наклоняюсь и поднимаю ее, удивляясь ее тяжести, а открыв обложку, обнаруживаю бабушкин дневник. Я узнаю ее характерный наклонный, похожий на паутину почерк.

Улыбаясь, я листаю страницы, пропуская датированные записи, небольшие рисунки и рецепты чаев и настоек. Затем слышу слабый звук холодного металлического смеха, эхом разносящийся по дому. Он звучит издалека, но от него бросает в дрожь. Это смех лишен эмоций.

Когда я поднимаю голову, чтобы лучше расслышать, звук резко обрывается. В комнате снова становится тихо.

Я в смятении протягиваю руку и кладу дневник между двумя другими книгами на полке. Я выхожу из гардеробной и хмурюсь, увидев, что дверь в спальню закрыта. Я не помню, чтобы закрывала ее, но, должно быть, так и было.

Когда я берусь за дверную ручку, она не поворачивается.

Я пытаюсь повернуть ее и покрутить, но упрямая штука не поддается. Уперев руки в бока, я вздыхаю и оглядываю спальню в поисках чего-нибудь, чем можно было бы взломать замок. Не найдя ничего подходящего, я раздражаюсь и пинаю дверь снизу.

Внезапно она поддается и с тихим щелчком открывается, а затем распахивается шире со слабым, неохотным вздохом.

Мне становится еще тревожнее. Я стою и смотрю на ручку, а потом спускаюсь вниз за чем-нибудь покрепче воды, чтобы уснуть.

На верхней площадке я выглядываю в окно и замираю.

За железными воротами в конце подъездной дорожки стоит мужчина и смотрит на дом. Он высокий, с широкими плечами, одет во все черное. Его одинокая фигура могла бы стать частью пейзажа, настолько он неподвижен.

Наконец, мужчина двигается.

Сквозь сложенные лодочкой ладони пробивается слабый свет, освещая его лицо. Кончик сигареты светится оранжевым, когда он затягивается. Потом мужчина запрокидывает голову и выпускает в воздух три идеальных кольца дыма.

У меня внутри все сжимается. Пульс учащается. Затем меня захлестывают эмоции, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы не поддаться им, настолько они сильны.

Пригладив ладонями подол ночной рубашки, я бесшумно спускаюсь по лестнице на первый этаж. Беру вязаное одеяло с дивана, накидываю его на плечи и как можно тише открываю и закрываю входную дверь.

С бешено колотящимся сердцем я иду босиком по грунтовой дороге.

Мужчина спокойно курит и ждет меня у ворот. Когда я подхожу, он не сводит глаз с моего лица.

Его глаза цвета бледного арктического льда. Они окружены густыми темными ресницами. Его чернильно-черные волосы ниспадают с макушки почти до плеч. У него волевой подбородок, полные губы, а горящий взгляд сулит и ад, и искупление.

Он поражает, как картина Караваджо, драматическими контрастами божественного света и бархатистой тени, а каждая мышца даже в состоянии покоя наводит на мысль о насильственных действиях.

Именно он первым научил меня тому, что самые прекрасные вещи в природе — это те, что убьют тебя быстрее всего.

В десяти шагах от ворот я останавливаюсь. Не знаю, дрожу ли я от ночного холода или от жара его взгляда.

— Ронан Крофт.

— Мэйвен Блэкторн. Есть какая-то причина, по которой мы ведем себя так официально?

— Да. Я предпочитаю притвориться, что мы никогда не встречались. Что ты здесь делаешь?

Он наклоняет голову и разглядывает меня. На его полных губах появляется едва заметная язвительная улыбка.

— Угадай. Даю тебе три попытки.

Боже, этот голос. Мед и дым, бархат и грех, грубый, но в то же время мягкий и соблазнительный. Это чистый секс.

Мне следовало взять пистолет.

— Тебе нужно уйти.

— Правда?

Ронан затягивается сигаретой и выпускает прямо в меня колечко дыма. Я не вздрагиваю, когда оно лениво приближается, расширяясь и покачиваясь, пока не останавливается в полуметре от моего лица, а затем рассеивается.

— Это отвратительная привычка.

— Бывало и хуже.

— Разве я этого не знаю.

Он прислоняется плечом к калитке и улыбается. Я не могу решить, чего мне хочется больше: хватить немного земли и швырнуть в него или стереть эту ухмылку с его высокомерного лица.

Любой из этих вариантов, скорее всего, его позабавил бы. Поэтому я выбираю холодное безразличие.

— Уходи, Ронан. И не возвращайся.

Не обращая внимания на мои требования, он осматривает меня с ног до головы откровенно похотливым взглядом.

— Ты хорошо выглядишь. Более устрашающе, чем обычно. Должно быть, дело в прическе. Ты попросила своего стилиста подобрать тон под цвет твоей души?

Я помню это. Непоколебимую уверенность. Игривый, едкий юмор. То, как он мог пригвоздить меня взглядом и заставить почувствовать себя единственным человеком на свете.

Или невидимой.

— Вообще-то я попросила сделать ее под цвет твоей. Уходи, пока я тебя не пристрелила.

Ронан приподнимает брови. Не от страха или удивления, я просто развлекаю его.

— Из огнестрельного оружия?

— Нет, из подводного ружья. — В моем тоне сквозит сарказм. Если бы только это была кислота.

— А. Нужна была защита от местных акул, да?

Он бросает взгляд через мое плечо на дом, затем снова смотрит на меня. В его светлых глазах читается вызов. Чувство, которое я поначалу испытала при виде него, резко перерастает в ярость.

— Я тебя ненавижу.

Ронан усмехается.

— Ты сказала это вслух.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы меня неправильно поняли.

Он затягивается сигаретой и выдыхает через ноздри, так что дым поднимается серыми, похожими на драконьи, клубами. Когда Ронан говорит, его голос звучит мягко и проникновенно, а рука, протянутая между металлических прутьев, томно поглаживает мою обнаженную кожу.

— Ты меня не ненавидишь, Багз.

Если хочешь сохранить свои коленные чашечки в рабочем состоянии, никогда больше так меня не называй.

— Я тоже тебя не ненавижу. Ни капельки. Ни на йоту.

— Прекрати болтать и уходи.

— Думала ли ты обо мне все эти десять лет?

— Конечно, много раз. Все они были связаны с насилием.

Ронан кивает, как будто этот ответ имеет для него какой-то смысл. Затем молча вытягивает руку через калитку, достает сигарету изо рта и ждет.

Я также помню о его терпеливости. Он никогда не спешил, казалось, что он никуда не торопится. С другой стороны, когда вы принц и все вертится вокруг вас, у вас в запасе все время мира.

Немного поколебавшись, я подхожу ближе и осторожно забираю сигарету у него из пальцев. В отличие от его сердца, руки у него теплые. Я затягиваюсь, выдыхаю, затем бросаю сигарету и раздавливаю ее босой ногой. Ронан снова усмехается, его бледные глаза весело блестят.

— Все такая же крутая.

— Если мои тети застукают тебя здесь, тебе не поздоровится.

Он склоняет голову набок и смотрит на меня с непонятным выражением лица.

— Ты когда-нибудь рассказывала им о нас?

— Не говори глупостей.

— Все еще стыдно, да?

— Скорее, я полна сожалений. Прощай, Ронан.

— Прощай, Багз.

Он не двигается. Я тяжело вздыхаю и бросаю на него сердитый взгляд, отчего он улыбается.

— О, эти глаза. Эти прекрасные, завораживающие глаза. Как они преследовали меня. Если бы ты только знала, какой властью они всегда обладали надо мной. Может быть, тогда ты не была бы такой жестокой, маленькая ведьма.

— Ты не имеешь права говорить со мной о жестокости, лицемер. И не называй меня ведьмой. Ты же знаешь, я это ненавижу.

— Конечно, знаю. Поэтому я это и сказал.

Прежде чем продолжить, я напоминаю себе, что убийство — это уголовное преступление.

— Твой отец приходил на прощание с бабушкой. Позаботься о том, чтобы он не явился на похороны.

— А что, ты собираешься толкнуть его инвалидную коляску под машину?

— Я этого не планировала, но спасибо за хорошую идею.

Ронан выпрямляется и изящным, непринужденным движением плеча отталкивается от ворот. Я поднимаю на него глаза, удивляясь его росту.

Он стал еще выше с тех пор, как я видела его в последний раз. И шире в плечах. Он больше не мальчик с милым личиком и обворожительной улыбкой, теперь он выглядит гораздо опаснее.

Мужчина.

Я инстинктивно обхватываю себя руками и делаю шаг назад.

Сверкающий ледяной взгляд Ронана скользит по мне с головы до ног и обратно. Он облизывает губы.

— Скажи еще хоть слово, Ронан Крофт, и, клянусь Богом, я тебя прикончу.

По причинам, известным только ему, он находит мою угрозу забавной и смеется.

— Если бы ты только могла.

Мы смотрим друг на друга сквозь ржавые железные прутья ворот. Вдалеке воет одинокий волк. Где-то в глубине леса другой зверь поднимает морду к небу и отвечает на зов. Их песня завораживает.

У меня сжимается сердце. В груди болит. Я ловлю себя на том, что сдерживаю слезы — такого ужасающего состояния я не испытывала с тех пор, как видела его в последний раз.

— Прощай, Ронан. Мы закончили.

— Неужели?

Бросив на мои губы горячий, долгий взгляд, Ронан резко разворачивается и уходит в ночь, шагая широко и уверенно. Он не оглядывается. Я никогда не прощу себя за то, что хотела, чтобы он обернулся.