МЭЙВЕН

Той ночью я не сплю. Лежа на старой деревянной кровати с балдахином, на спинках которой вырезаны шипящие горгульи, я смотрю на тени, скользящие по потолку, пока мой мозг пробирается через кладбище воспоминаний, переворачивая замшелые надгробия, чтобы обнажить темную землю и копошащихся насекомых.

Ронан.

Его глаза, его запах, его губы на моей коже… Я любила его с отчаянием, которое казалось безумием.

Нет большей дурочки, чем девочка-подросток, попавшая в ловушку первой любви.

Когда серый свет начинает просачиваться сквозь шторы на рассвете, я встаю с кровати, умываюсь холодной водой и одеваюсь. Затем иду в комнату Беа, которая находится дальше по коридору, — ту самую, где я жила в детстве.

Дочь все еще спит, раскинув руки в стороны на матрасе, как будто во сне пыталась взлететь.

Дом уже околдовал ее.

Я нежно целую ее в лоб, убираю волосы с ее лица, а затем на мгновение замираю, глядя на нее сверху вниз. Несмотря на то, что Беа уже почти подросток, она очень низкая для своего возраста, поэтому многие думают, что дочь гораздо младше. Она и ведет себя как младшая, но это меняется изо дня в день. Иногда она все еще моя малышка, но с приближением полового созревания эти дни сочтены.

Ее настроение меняется так же быстро, как и уровень гормонов.

Я беспокоюсь о том, какие еще перемены принесет мне подростковый возраст. Мой собственный опыт можно описать только как травмирующий.

Когда я захожу на кухню, тетушки уже там. Эсме жестом приглашает меня сесть и ставит передо мной кружку с дымящимся мутным зеленым чаем, а Давина напевает, помешивая что-то в сковороде на плите.

— Как спалось, милая?

— Отлично, — вру я, избегая взгляда Эсме. Я не сказала им, что прошлой ночью видела Ронана у ворот. Это вызвало бы бурю негодования. — А тебе?

— Боюсь, не очень. Снились кошмары.

— Правда?

Она кивает, бледная как полотно.

— Змеи. Огромные темные змеи ползали вокруг дома, пытаясь проникнуть внутрь. Они за кем-то охотились.

Давина оглядывается на меня через плечо, а вернувшись к готовке, перестает напевать.

В окно кухни я вижу во дворе Кью, который рубит дрова. Он не выглядит достаточно сильным, чтобы поднять над головой книгу, не говоря уже о топоре, но, как и многое другое в поместье Блэкторн, его внешность обманчива. Кью одним мощным ударом раскалывает бревно, а затем бросает поленья в небольшую кучку рядом с собой.

До этого момента мне и в голову не приходило, что рубить дрова в потрепанном шерстяном пальто, похожем на оперную накидку, может показаться странным. С другой стороны, всё в моей семье странное и всегда было таким.

Я нюхаю чай, который Эсме поставила передо мной, и стараюсь не морщиться от резкого запаха, который щекочет мне ноздри. Чай острый, травяной и почему-то кислый.

— У нас, случайно, нет кофе?

— Я приготовила эту травяную смесь специально для тебя.

Ее напряженный тон и мрачный взгляд говорят о недовольстве, и о том, что мои слова были восприняты как оскорбление ее гостеприимства, поэтому я улыбаюсь и не обращаю на это внимания.

— Доброе утро.

Я оборачиваюсь и вижу свою дочь, которая стоит в дверях кухни в пижаме и сонно трет глаза кулаком.

— Доброе утро, милая, — произношу я, радуясь, что она меня отвлекла.

Беа зевает. Подойдя к столу, она плюхается на стул рядом со мной и застенчиво улыбается Эсме.

— Доброе утро.

— И тебе доброе утро, голубка.

Давина оборачивается, стоя у плиты, и улыбается Беа.

— Хочешь блинчики, дорогая?

Дочь смотрит на сковороду на плите и удивленно моргает.

— То есть ты их приготовила?

— Конечно, я их приготовила. А как еще они могли появиться?

Беа с вожделением смотрит на блинчики.

— Мама никогда не готовит. Разве что замороженную пиццу или что-то в этом роде. На завтрак я всегда ем хлопья.

Когда Давина неодобрительно смотрит на меня, я начинаю защищаться.

— У меня нет времени готовить. Я слишком занята на работе и учебой Беа. Кроме того, в радиусе полутора километров от нашей квартиры есть десятки отличных ресторанов с доставкой.

Давина открывает шкаф, достает тарелку и с помощью лопатки перекладывает на нее три блинчика. Затем ставит тарелку перед Беа вместе с вилкой.

Когда я смотрю, как дочь сидит на том месте, где я в детстве всегда сидела за столом во время еды, меня снова охватывает странное предчувствие. Это как дежавю, только мрачнее и с зубами.

Я напоминаю себе, что скоро мы будем в безопасности, в Нью-Йорке, далеко от этого дома со всеми его тайнами и от этого города со всеми его скрытыми ловушками.

Давина, сжалившись надо мной, меняет тему.

— Мы хотели бы приехать в похоронное бюро в десять. Ты скоро будешь готова?

— В десять? Разве прощание с бабушкой не начинается в одиннадцать?

Тетя делает короткую, но многозначительную паузу.

— Мы хотим побыть с мамой наедине, чтобы попрощаться, прежде чем начнется этот цирк.

Я бы спросила, зачем они вообще все это устроили публично, если так беспокоятся о приватности, но я уже знаю ответ.

Возможно, они и изгои в городе, но тетушки слишком горды, чтобы прятаться.

Кью входит на кухню с охапкой дров в руках. Он приветственно кивает Беа, а затем устремляет на меня свой пронзительный темный взгляд.

Я слегка приподнимаю подбородок, чтобы дать ему понять, что ему не о чем беспокоиться. Я не спущу с Беа глаз. Солстис хоть и небольшой город, но в нем достаточно места, чтобы потеряться.

Потеряться и так и не быть найденным.

Без четверти десять мы встречаемся в фойе — четыре молчаливые дамы в черном, ожидающие, пока Кью подгонит «Кадиллак».

Лакированные туфли Беа отполированы до зеркального блеска. Ее непослушные волосы заплетены в косу, как и мои. Она выглядит еще меньше, чем обычно, ее хрупкая фигура теряется в шерстяном пальто длиной до колен, которое она достала из одного из многочисленных шкафов в доме.

Когда-то, очень давно, это пальто принадлежало мне. А до этого принадлежало моей матери, а до нее — ее матери.

Этот дом так просто не отпускает вещи.

— У вас красивые платья, — говорит Беа.

— Спасибо, дорогая. — Давина смотрит на меня. — Что ты об этом думаешь?

Я на мгновение задерживаю взгляд на их длинных строгих платьях, расшитых бисером, и изысканных головных уборах.

— Думаю, если бы вы хотели изобразить элегантных викторианских пчеловодов в трауре, вы бы справились.

Тетя поднимает руку в перчатке к широким полям шляпы с вуалью и улыбается.

— Я знала, что ты произнесешь что-нибудь остроумное, чтобы поднять нам настроение.

— Я забыла тебе сказать, — поворачивается Эсме к Давине. — Ты слышала, что на Элайджу Крофта на днях напала стая воронов?

— Вороны? — задумчиво произносит Давина. — Как странно.

— Да. Очень. Я слышала, они чуть не выклевали старику глаза.

— Обычно они не проявляют агрессии по отношению к людям. Возможно, вороны защищали гнездо.

Эсме смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— А может, они распознают зло, когда видят его.

Кью подъезжает к дому. Мы с дочерью следуем за тетушками, пока они, держась за руки, выходят через парадную дверь. Их длинные красные волосы струятся по спине, словно свежая кровь.

Восемь минут спустя мы все стоим в бежевом зале похоронного бюро Андерсона и слушаем, как старик в плохо сидящем костюме бормочет свои соболезнования, заламывая руки, дрожа и делая все возможное, чтобы не упасть в обморок у наших ног.

Женщины из рода Блэкторн обладают сверхъестественной способностью наводить ужас на людей.

— Сюда, сюда, — запинаясь, говорит он, указывая на коридор. — Лоринда, конечно же, в нашей лучшей приемной.

Мы входим в просторную комнату с отвратительным темно-бордовым ворсистым ковром и обоями с кричащим красно-черным цветочным узором, от которого может закружиться голова, если долго на него смотреть. Четыре окна задрапированы тяжелым бордовым бархатом, который не пропускает ни единого лучика дневного света. Вдоль стен стоят кожаные диваны, а перед блестящим черным гробом выставлены в шесть рядов мягкие стулья. По бокам от гроба стоят огромные букеты красных тигровых лилий, которые наполняют спертый неподвижный воздух приторным ароматом.

Давина в ужасе оглядывается по сторонам.

— Боже правый. Напомни мне, чтобы я согласилась на кремацию.

Мистер Андерсон, сглотнув, выходит из комнаты и исчезает.

Эсме подходит к одному из окон и распахивает бархатные шторы. Комнату заливает дневной свет. Она поворачивается к нам и фыркает.

— Лучшая приемная, как же! Кто это место украсил? Дракула?

— Я бы сказала, что маркиз де Сад, — отвечает Давина. — Интересно, не дальтоники ли эти Андерсоны.

— Эта комната была бы отвратительной даже в черно-белом варианте, — произносит Эсме.

Давина вздыхает.

— Ну, зато людям будет о чем поговорить.

— Ты имеешь в виду о чем-то еще. Надеюсь, они не пришлют завтра на похороны эти ужасные лилии. От этой вони у меня уже голова болит. — Эсме подходит к другому окну, бормоча что-то о глупости мужчин.

Я подозреваю, что мистера Андерсона ждет один из самых неприятных дней в его жизни.

Когда Беа сжимает мою руку, я смотрю на нее сверху вниз.

— Ты в порядке?

Она с опаской поглядывает на открытый гроб и придвигается ко мне. Дочь никогда раньше не видела мертвого человека так близко. Я обнимаю ее за плечи и целую в макушку.

Давина протягивает руку и нежно проводит пальцем в перчатке по щеке Би.

— Смерти нечего бояться, милая девочка. Природа переделывает все, что создает. Мы не заканчиваем свой путь, когда умираем, а просто превращаемся во что-то лучшее.

Беа смотрит на нее с сомнением.

— Мама говорит, что загробной жизни не существует.

Давина улыбается.

— Твоя мама очень умная, но она знает не все. А теперь пойдем знакомиться с твоей прабабушкой.

Она берет Беа за руку. Я с одной стороны, Давина с другой, и подводим ее к гробу. Когда мы стоим у края и смотрим на тело внутри, я не могу сдержать улыбку.

Даже после смерти Лоринда остается свирепой.

Она выглядит как дикое существо, вышедшее из леса с пойманной добычей в зубах. Ее длинные белые волосы распущены, сильная челюсть сжата, а закрытые глаза, кажется, готовы в любую секунду распахнуться и обвести комнату взглядом, полным дикого интеллекта, от которого у большинства людей мурашки по коже.

Если загробная жизнь существует, то бабушка в ней явно надирает всем задницы.

Мы какое-то время стоим в почтительном молчании, пока Беа не спрашивает: — Что это?

Она указывает на что-то, застрявшее между локтем Лоринды и кремовой атласной обивкой гроба. Я наклоняюсь и вытаскиваю это.

Это перо. Блестящее черное птичье перо длиной с мое предплечье.

Улыбаясь, Давина качает головой.

— Ох, мама. Ты и твои птички.

Беа в замешательстве смотрит на меня, но отвлекается, увидев, как Давина достает из кармана платья изящный нож с перламутровой рукояткой.

— Вот. Положи это в гроб.

Дочь смотрит на нож, который протягивает ей тетя, как на самое удивительное зрелище, которое она когда-либо видела. И это, несомненно, так.

— Зачем класть это в гроб?

— Потому что нож понадобится твоей прабабушке там, куда она отправляется.

Я смотрю в потолок и шумно выдыхаю. Почему моя семья так стремится быть эксцентричной? Как будто им за это платят.

— Твоя мама может вздыхать сколько угодно, Беа, дорогая, но прежде чем мы сможем пройти через очистительный огонь Смерти и возродиться, нам придется сразиться с несколькими неприятными персонажами на нашем пути через подземный мир.

— Ради всего святого, тетушка Ди. Ей теперь месяцами будут сниться кошмары.

Она отмахивается от моих родительских опасений.

— Вся жизнь — это борьба на ножах. Почему загробная жизнь должна быть другой?

— Просто замечательно. Спасибо. Я уверена, что Беа будет обсуждать это на сеансах психотерапии еще долгие годы.

— Не говори глупостей. Блэкторнам не нужна терапия. Мы заставляем других людей нуждаться в ней. Беа, положи нож в гроб вместе с этим. — Давина достает из-за корсажа пару серебряных монет.

— Для чего они?

— Чтобы заплатить паромщику за переправу через реку Стикс.

Когда Беа смотрит на меня, я жалею, что не подготовила ее как следует к этому визиту. Нужно было придумать что-то правдоподобное, например, что мы раньше работали в цирке.

— Он не принимает карты Visa, — сухо говорю я. — Просто положи все в гроб, милая, а с твоей психологической травмой мы разберемся позже.

Дочь пожимает плечами.

— Все в порядке. — Она забирает нож и монеты из рук Давины и поворачивается к своей покойной прабабушке, лежащей в гробу, как королева.

Давина складывает руки на талии и улыбается мне.

— Не строй такую кислую мину. Могло быть и хуже. Эсме отговорила меня отправлять маму в загробный мир вместе с Квиллом.

Квилл — большая сова с желтыми глазами и размахом крыльев полтора метра. Бабушка нашла его, когда тот был еще птенцом. Он выпал из гнезда на дереве во дворе. Бабушка выходила его, и они стали неразлучны.

Когда Квилл умер, бабушка сделала из него чучело и выставила на всеобщее обозрение. Эта жуткая штука годами пылилась на полке над камином в ее спальне.

Увидев выражение моего лица, Эсме говорит: — Вот. — И протягивает мне маленькую серебряную фляжку, которую достала из рукава.

Я смотрю, как моя дочь осторожно кладет деньги и нож под холодные белые руки трупа. Затем беру фляжку, откручиваю крышку и делаю большой глоток виски.

Если повезет, я буду пить все выходные.