Андрей Сергеевич вошел в тихую комнату. Все собрались в ней. Помолчать. Давно не велись никакие разговоры, старики собирались и расходились перед сном по комнатам. Доктор вел беседы с каждым в отдельности, но общих тем нем подобрать. Он встал посредине. Все пусто посмотрели на него. И оцепенение пробежалось общей судорогой. Филипп не мог унять дрожь зубов. Когда он нервничал — зубы стучали. Прикрыл рот дрожащей рукой.

Письмо. У доктора в руке было письмо. Писем в Доме не любили, одиночество научило искать надежду. А каждое письмо (их было ничтожное количество) создавало мощную волну в душе, отталкивающее одиночество, цепляясь за осколки оборванных и потертых болью эмоций, за надежду.

Андрей знал, что творилось на душе у каждого старика. Ему тяжело было.

Александра Александровна выпустила глубокий стон непроизвольно. Уронила на пол вязание, что-то яркое. Детское, наверное.

— Простите я не могу. Не хочу знать кому оно. — Закрывалась руками, словно холодно было. Каждый вот так хотел уйти.

— Я… Не могу порадоваться, если новости хорошие. Если плохие. Сил нет сочувствовать.

Шла к двери в одном туфле, второй остался на полу. С вязанием. Не заметила как обронила с ноги.

— Александра Александровна, — было жаль ее.

— Нет-нет, доктор, у меня…

Андрей подошел и обнял ее за плечи. Нагнулся к уху:

— Это письмо вам.

Саша дернулась резко и тяжело упала на руки молодого человека. Он удивился, сколько веса в этой маленькой старой женщине. Боль много весит. Александра Александровна хотела. Очень хотела поделиться со всеми радостью. Но помнила прекрасно, как несколько часов назад ей неприятно было слышать об этом письме. Как эгоистична натура человеческая. Делиться горем, не желая знать горя других в тяжести сострадания. Делиться радостью, честно признавая, что радость вызывает в сердце постыдное чувство зависти.

Она тихо вошла в столовую. Села за стол. Начала есть. Руки не слушались. Ложка бессильно висла у рта, силы покидали.

Сергей Иванович нарушил молчание.

— Саша, делись своей радостью.

Филипп смотрел в одну точку, — Может, это не радость…

— Мои… Внуки написали письмо. Они просят прощение за грехи моих детей… — Саша расплакалась в голос.

Когда Андрей Сергеевич вошел в столовую, то увидел странную картину, плакали все без исключения.

«Какие они милые. Эти старики». Подумалось ему. Его слезы были горячие. Радостные и теплые…

Федор Петрович смотрел на всех. Его глаза были сухи. Только черное просвечивалось изнутри.

«Настал для меня омерзительный этап времени — я устал от своих желаний и неопределенности Лиды в отношении ко мне.

Всегда интересно было, как внезапно меняется все на эмоциональном уровне, и наступает черного цвета время — бесцветный и пресный период жизни, на который ступает каждый рано или поздно. Когда вдруг становится спокойно и никакие волнения не рвут душу.

Думается, есть песочные часы в каждом из нас. Крупицы песка — наши чувства, а сам сосуд — та известная всем «чаша терпения». «Чаша» наполняется. Нет места для чувства ничтожного и жалкого более, существо наше энергией своей «чашу» переворачивает, НО… Освобожденные крупицы либо выходят в мир внешний, либо поглощаются все тем же существом. Непонятно, на самом деле.

Проснуться однажды, и понять, что не существует НИЧЕГО. Никаких переживаний, мыслей, чувств, волнений. Я впал в депрессию.

Прозвучит (прочтется…) глупо — но я любил депрессию. Так уставал от мыслей моих, что мечтал только об успокоении в сознании. Как это было блаженно: понимать, что пустота. Долгожданная и святая! Я никогда не желал спасения от этого состояния, наслаждался.

Лида пыталась говорить со мной. Я смотрел на губы, озабоченные глаза и радовался глупо, что не пониманию и не хочу понимать сказанное все.

Я был жалок. Лень было объяснять все прелести состояния. Я молчал. Внутренне испытывая настоящий экстаз. Конечно, люди боятся этих состояний материи и души своей, пугает особенно явное отсутствие желаний и безэмоциональность.

Я не видел другого выхода из жизни, полной всяческих надуманностей и головоломок. Самоочищение…

Вот с чем сравнимо это для меня. Пугало одно, я не вел счет времени. Не могу сказать, сколько дней провел. Это меня волновало, только когда видел страх в Ее глазах.

Повторюсь — я наслаждался!

Одним из таких спокойных вечеров, лишенных присутствия моего… меня — пришел Семен. Семен……..!

Не помню даже, удивил меня его визит, уже много времени как мы прекратили глупые. Ненужные встречи. Я не видел его после болезни. Боже, как долго.

Я обрадовался. Наверное. Он протянул руку, я вдруг понял, с ужасом для себя понял, что его привела ЖАЛОСТЬ. Он перечеркнул образ мой в душе однажды, но как всякий нормальный человек, жалел. Волной спало состояние покоя, я был оскорблен. Семен знал, что это я не приемлю (могу дарить жалость сам).

Я закрыл дверь перед ним. И понял, что привычное течение мыслей вернулось без права на обратное. Спасибо, Семен. Ты лишил душу мою спокойствия. Я зарекся никогда ни к кому не спешить жалея».

— Я не пил такого раньше. Что это, доктор? — Федор Петрович сжал стаканчик до хруста.

— Ваше лекарство, Федор Петрович, — Андрей Сергеевич пытался сдерживаться, но старик успел превратиться из обычного пациента в близкого человека, ему было все больнее видеть, как состояние выходит из нормы и принимает критическое положение. Голос все дрожал. После того неудачного момента. Непонятного. Федор Петрович вздохнул устало.

— Я не могу видеть того, что пью, но мое обоняние все такое же сильное. Я повторюсь, если хотите: что вы мне дали?

— Я решил, что вам стало хуже, Федор Петрович.

Выражение лица старика приняло странное выражение.

— Вы не делаете никаких выводов, доктор после наших бесед с вами. Сказал он обречено, — «Приняли решение» с высоты своей примитивности? — он хлопнул себя по лицу. «Высота примитивности» — когда-то произнесла Она… он не писал, не мог писать, и только мысли, сплошные мысли остались у него и в какой-то момент он понял, что они взяли верх над его рассудком. Вера умерла где-то в глубине души. Мозг был завален мыслями о Ней и Ее мыслями. Ей тоже бы не понравилось узнать, что Ее и его историю назвали «историей двух сумасшедших».

— Вы боитесь старости, доктор. Ничем не прикрытой, жалкой старости. Эту боязнь отражает ваше лицо судорогами. Даже при желании у вас духу недостаточно поднять руку… — он закашлялся сильно.

Андрей подбежал к нему, он испуганно дернул рукой в его сторону. Андрея резко схватила щекотная (нечеловеческой силы терпения) боль и отпустила волной, прокатившись по всему телу с уровня глаз до щиколоток.

Федор Петрович кашлял долго. Руку все держал вытянутой. Он медленно сползал с коляски. С каждым движением Федора вниз, Андрей ощущал новую волну. Было страшно. Казалось, еще одно нелепое неосторожное движение и старик умрет. Его пугала старость в своем обличии. На самом деле пугала. Старик резко успокоился.

— Воды, — произнес сухо. Облизал губы. Его лицо было бледным, пальцы крепко вжаты в подлокотники.

Андрей Сергеевич подбежал к графину с водой, налил стакан. Руки не слушались, стакан упал и разбился. Машинально вспомнилось, что когда-то точно также упал, но не разлетелся на куски, остался цел. Стекло другое? Вода другая?

Федор Петрович сидел оцепеневший, словно мертвец. Кожа на лице натянулась, покраснела. Ярко выразились глазные впадины. Он слушал. Весь растворился в слухе.

— Вам везет, доктор. Он, — Федор Петрович указал пальцем вверх куда-то. — Он хочет мне сказать, что я не прав. Все милосердию учит.

Андрей не понимал смысла сказанного. Поднял графин. Отпил жадно из него. Вода спасительной казалась. Хотелось превратиться в молекулу чего-то большого, жидкого, необъятного.

— Сядьте, Андрей, — Федор Петрович указал подле себя. Андрей подчинился. Вокруг желтело.

— Знаете, доктор. Есть люди-ангелы. Они умирают как ангелы, чтобы потом. В мир ясности и доброты, — рассмеялся. Андрею не нравился этот его смех. Скрипучий, такой же скрипучий, маленькими иглами впивающийся в мозг, как когда-то, в начале.

— А есть люди как крысы. И подобно крысам, — Андрея Сергеевича затошнило. Его начало трясти, резко скрутило желудок.

— Что это было? — еле произнес он. Опустился на пол, голова тяжело упала к ногам старика.

— Лекарство, Андрей. Я лечу мир от вас, — говорил спокойно, четко. — Я знал, что вы будете пить из графина. Вы всегда из него пьете. История двух сумасшедших…! (он больше произнес со злостью, нежели с горечью, как хотел). Да, я знаю все, знаю все, доктор. Вы растоптали меня. Открылся вам, прожил заново с вами всю жизнь. Для чего? Мы снова на истоках, все сначала, мой дорогой Андрей.

Старик на ощупь нашел голову Андрея. Закрыл теплой сухой ладонью его лицо.

Он еще дышал.

— Ты думаешь, наверное, зачем я так с тобой. За что тебе это все. Такой молодой, — он болезненно покачал головой. — Знаешь, есть такая заповедь Христа «не суди». Он знал, что говорил. Ты предал меня!!! — сильно сжал виски молодого человека.

Тот не чувствовал силы давления на голову. Желтизна перед глазами чернела. Федор опустился на пол, обнял молодого человека за голову, прижался губами к его лбу.

— Я любил тебе, Андрей. Как сына. Как сына женщины, ставшей для меня частью. Какой частью… всем сердцем моим. Боже!!! — он кричал. Слезы катились из глаз. Руки все сильнее сдавливали голову Андрея:

— Куда смотришь ты, Господи? Нет просто искренности, она только в представлении, в представлении. Тишина… Вы не слышите меня больше, доктор. Может быть, видите откуда-нибудь сверху. Скажите ИМ, чтобы они не осуждали меня. Я любил ИХ обеих.

Федор Петрович зарыдал в голос, бил себя по лицу руками, звал на помощь.