До Москвы добрались за три недели.

Всего пару лет назад, по рассказам Джана Батисты, путь от Киева до Москвы занимал не меньше семи недель. Но построенные между крупными городами по приказу царя Иоана дороги сильно облегчали и ускорили передвижение даже будучи ещё не полностью достроенными. Кроме того, паровая машина хотя и двигалась медленнее бегущей лощади и оказалась дюже прожорливой до дров, но катила и катила с неутомимостью которой не могла бы похвастаться ни одна, самая сильная лошадь.

За время, проведённое в пути синяки, сошли с лица Леонардо, и он мог без стыда предстать перед русским царём. Водитель и, по совместительству, механик, наделённый высокой ответственностью везти самого московского митрополита — звался Алексашкой. Возрасту он был шестнадцати годков. Являлся выходцем из крестьян — как раз одним из тех, кого его семья, на жалование старшего сына, забранного в стрельцы, сумела отправить в царскую (в народе за ними закрепилось название «ивановская») школу. В городской школе крестьянский сын Алексашка сначала робел и дичился, но быстро понял, что к чему и ревностью в постижении учебных таинств сумел обратить на себя внимание, а после получить эту важную должность водителя и полевого механика пародвижущей повозки. И не какое-нибудь там сено или, допустим, кирпичи возит. Нет, он везёт самого его святейшество митрополита московского Филиппа Первого. Понимать надо!

Получив высокую должность, Алексашка страшно зазнался и даже больше не позволял отцу поднимать на себя руку, вколачивая в сына жизненную науку. Теперь он считал себя умнее своего отца, хотя значительную часть жалования по-прежнему отправлял семье и крестьянской общине откуда вышел — понимал, что без их помощи и заступничества ничего бы не добился. Понимать — понимал, а всё равно считал себя выше всех родных что до сих пор хлебают щи одной ложкой на всю семью.

К заморскому гостю Алексашка сначала отнёсся неприязненно и сухо. Приказ митрополита показать и объяснить устройство паровой машины он вовсе посчитал глупым, хотя вслух, естественно, ничего не возразил. Но разговор с итальянцем начал сухо, отвечая на вопросы коротко и только на сам вопрос, без дополнительных объяснений, надеясь, что иностранцу вскоре надоест и он отстанет.

Однако, проклятый Фрязин (старорусское название всех выходцев из Южной Европы романского происхождения), похоже только распалялся и продолжал сыпать вопросами словно их там внутри него черти штамповали. Раз и готовы сто новых вопросов. Ещё раз и ещё сотня новых на подходе.

А самое главное чёрт иноземный похоже всё понимал и по одним только скупым объяснениям Алексашки. Впрочем, дорога длинна, а собеседник попался явно интересный, даром что иностранец. Мало по малу Алексашка оттаивал и к концу пути они уже вместе следили за давлением в котле и меняли кольца на клапанах, когда те изнашивались и переставали прилегать, достаточно плотно выпуская пар вовне тем самым сбрасывая общее давление в системе.

Дрова для пародвижителей заготавливались на специальных промежуточных станциях. Иногда это были действительно хорошо просушенные, аккуратно нарубленные чурочка к чурочке, дрова, иногда пережжённый в ямах дровяной уголь.

Нельзя сказать, чтобы другие пародвижетели постоянно разъезжали туда и сюда по дорогам, но несколько раз, за время пути, таковые встречались. Все они являлись грузовыми моделями, тянущими за собой вереницу повозок.

Иной раз, когда станции не находилось поблизости, приходилось поработать руками заготавливая дрова самостоятельно.

Пока они ехали на север, погода становилась холоднее. Лист прокрасился жёлтой краской, хотя и не весь и не везде. Яркая русская осень постепенно вступала в свои права принося, вместе с дождями и ночной прохладой, самые необыкновенные смешения жёлтых, красных, зелёных и коричневых цветов. Леонардо пришёл в настоящий восторг и часто делал наброски на привалах. В том числе он зарисовал грифелем сам пародвижитель и склонившегося над ним Алексашку придав мальчишке взрослое, озабоченное выражение лица. Этот рисунок Леонардо подарил Алексашке чем окончательно расположил к себе парня.

За время пути мастер продолжал учить русский язык и разбираться в хитром устройстве пародвижущего мотора раздумывая возможно ли приспособить его к летающей машине и если да, то как — ведь он кажется слишком тяжёлым для полёта.

Митрополит время от времени беседовал с Леонардо на общие темы исподволь склоняя юношу к отречению от католичества и принятию православия. Так ничего не добившись, Филипп Первый пожаловался в частной беседе Джану Батиста: — Еретик, как есть еретик. Ставит знание человеческое вровень с божьем и считает, что нет ему границ. Знаешь, что он мне однажды заявил?

Chi disputa allegando l’autorità, non adopra l’ingegno, ma piuttosto la memoria (Кто спорит, ссылаясь на авторитет, тот использует не разум, а лишь память).

Или, вот ещё: Nessuna umana investigazione si può dimandare vera scienza, se essa non passa per le matematiche dimostrazioni (Никакое человеческое исследование не может называться истинной наукой, если оно не прошло через математические доказательства)!

Джан Батиста хорошо знал старика и видел, что его недовольство напускное. Они не были друзьями, но и московского митрополита и дипломата, а заодно специалиста по выполнению деликатных поручений, вполне можно назвать соратниками, сплотившимися вокруг Ивана Третьего и отдавших всех себя ради проведения в жизнь его идей. Поэтому Джан Батиста позволял себе говорить с Филиппом Первым вполне свободно: — Твоё преосвященство, не ворчи — ворчание есть грех, а заодно признак старости.

Митрополит запыхтел, но промолчал.

— Кроме того, я ведь знаю, что тебе нравятся такие как он — любопытные и дерзкие. Способные не просто молча согласиться, но пропустить твои слова через себя, а пропустив найти возражения и высказать их в лицо, не стесняясь разницы в положениях и званиях.

— То верно, — согласился Филипп. — Бог любит любопытных. А дерзость что? Всего лишь признак пытливого ума и горячего сердца. Она не направлена во зло.

— Кроме того, вспомни как говорил наш государь, — добавил Джан Батиста. — Все хорошие инженеры где-то глубоко внутри немного еретики.

— Пусть так, — соглашался старик. — Лишь бы работали на благо государства русского и истиной веры. Если на то будет божья воля, то я сам, лично, отмолю все их грехи какие они только будут.

И это тоже были слова царя Иоана. Главное работай — приноси пользу. Тогда тебе будет простительно весьма многое. И даже твои грехи, в случае надобности, отмолит кто-то другой. А ты — продолжай делать то, что умеешь, работай или служи на благо молодого русского царства.

Жизнь за царя! Для того же Алексашки это совсем не пустой звуком. Всё что имел — он получил из рук Ивана Третьего и по его воле. От того был вернее и преданнее чем кормимый хозяином с руки пёс.

* * *

Москва — сердце державы царя Иоана. Она словно движитель в паровой машине толкает поршни и заставляет весь остальной механизм двигаться дальше. А сердцем и первопричиной всех происходящих изменений являлся, без всяких сомнений, сам царь Иван Третий Васильевич. Кем был этот таинственный человек обещавший Леонардо своё покровительство и помощь в постижении абсолютно всех тайн мироздания? Что за правитель, который одной только своей волей ломал многовековые устои как сухие тростинки и толкал, тянул, рвал жилы, но всё равно тащил молодое русское царство… куда? К ему одной видимой цели.

Действительно ли он ангел господний, или, хотя бы, его посланник? Или, быть может, его отправил на землю и наделил чудодейственными силами и сверхъестественным прозрением никто иной как враг рода человеческого?

С этим таинственным человеком предстояло встретиться Леонардо вскоре по прибытию в Москву.

Москва — город, закованный в камень и сталь. Сотни высоких и низких труб создают постоянную дымовую завесу. И хотя основные производства явно старались расположить с подветренной стороны и в некотором отдалении от самого города, но всё же, в безветренную погоду, серое облако висело над домами подобно одеялу.

Многочисленные новые здания, сложенные из красного кирпича, придают городу торжественный, но вместе с тем и немного мрачный оттенок. Купола церквей и соборов сияют золотом и таже золотом горят боярские гербы на воротах их родовых усадеб. По мощённым камнем мостовым то и дело проезжают пародвижители распугивая обывателей громкими пронзительными гудками. Особенно любят гудеть богатые дворяне в длиннополых кафтанах, купившие себе такой пародвижитель в личное пользование и день и ночь катающиеся по московскому пригороду.

Москва — кипящий котёл, где в одну сторону бегут торопящиеся на уроки школяры, в другую идут маршем стрельцы. Бородатые бояре гнут шапки перед царскими посланниками. А черносошный крестьянин или ремесленник, благодаря своему уму и расторопности, могли взлететь так высоко, как никогда не смогли бы раньше. В духовных семинариях молодых священников учили, что служба царю и служба богу неразделимы и нет высшего блага чем благо родной державы. Боярский и крестьянский сын могли вместе ломать голову над одним чертежом в Приказе Дивных Дел или сидеть за одной школьной скамьёй. Даже девушкам ныне, по велению царя, открыто таинство учения. Их допускали в школы, разумеется отдельные, и готовили из них кочегаров, химиков, животноводов и всех прочих кого не хватало бурно развивающемуся русскому царству.

К тем кто явно противился воле Ивана Третьего приходили стрельцы и либо смутьян раскаивался, жертвуя всё своё имущество на благо государства, либо голова с плеч, а всё имущество забиралось в пользу государства. Тоже с разбойниками и казнокрадами. Царь Иван считал, что тот, кто ворует у его подданых — ворует у него. А наказание за кражу у царя одно — топор палача.

Сотни сотен мануфактур производят тысячи тысяч товаров. Часть идёт на продажу за рубеж, но основной рынок — внутренний. Ёмкость его поистине бездонна. Получившие шанс подняться над вековечной нищетой и угрозой голодной смерти, крестьяне охотно покупают товары у царских и частных ремесленников. Кроме того, стремительно расширяющаяся территория русского царства вводит в оборот всё новые и новые массы людских ресурсов обеспечивая бесперебойное развитие и движение в перёд.

Человек создавший всё это чудо, гений и провидец, ждал встречи с Леонардо в малом тронном зале за массивными дверями по обеим сторонам от которых застыли двое стрельцов с массивными топорами и укороченными огнебоями за широкими красными поясами с золотыми кисточками. Стены в зале декорированы лёгкой красной тканью, словно на них пролили ярко красное итальянское вино сделанное из молодого, только-только перебродившего, винограда. Массивные каменные украшения и барельефы украшают поддерживающие потолок колоны, оплетая их сверху донизу. Позолота на кафтанах стражи и в рисунках барельефов придают зале налёт варварской роскоши.

— Леонардо, сын Пьеро из Винчи! — объявляет гофмейстер и почтительно отступает, позволяя Леонардо пройти внутрь.

Страшно волнуясь, он проходит, едва не задевая за топор стрельца.

Малый тронный зал хорошо освещён. И всё же он не такой уж и малый. Потребовалось несколько секунд чтобы найти глазами людей в нём.

Первым делом мастер впился взглядом в лицо человека на троне. Обычное лицо. Отчётливо видна усталость и, удивительное дело — любопытство по поводу встречи. Неужели русскому царю самому любопытно встретиться с Леонардо? Но почему? Он ведь никто и ничем ещё не заслужил интерес персон калибра Ивана Третьего. Или всё-таки Леонардо чего-то не знает относительно себя самого?

— Ваше высочество, — поприветствовал мастер царя после чего повторно склонил голову уже перед митрополитом. — Ваше преосвященство.

— Как он тебе? — поинтересовался у Филиппа русский царь.

Старик сверкнул огненными глазами и начал перечислять: — Дерзок сверх всякой меры. Вольнодумен. Жаден до новых знаний, но при этом легко делится теми, которые уже имеет. Уверен, он тебе понравится, царь. Чем-то похож на тебя самого.

— Вот как?! — удивился Иван Третий и махнул рукой отсылая митрополита. — Ладно, иди. Договорим позже.

Священник вышел из зала. Всё это время царь рассматривал Леонардо, а после спросил: — Чего ты хочешь?

— Что?

— Чего ты хочешь? — недовольно повторил Иван Третий. Видимо ему, последнее время, редко приходилось повторять свои слова.

Простой вопрос. И при этом неимоверно сложный. Не так много людей на свете смогут ответить, чего они хотят на самом деле. Не конкретно здесь и сейчас, а вообще. Ради чего они живут эту прекраснейшую из жизней?

Задумавшись на секунду, Леонардо сказал: — Знаний. Я хочу знать как всеблагой Господь устроил наш дивный мир, какие принципы и максимы в него вложил, какие аксиомы заложил в его фундамент.

Иван Третий кивнул, принимая такой ответ и задал следующий вопрос: — Во что ты веришь?

Леонардо было вскинулся, но царь успокоил его, внеся важное уточнение: — Разумеется, кроме веры в Господа Бога, великого и нерушимого. Во что ты ещё веришь, мессер?

— Я верю в человека, — произнёс Леонардо. — В человека и в его возможность понять что угодно и разобраться в любой сложной загадке.

Прозвучало, может быть, излишне дерзко и молодой мастер поспешил уточнить: — Верю в человека в целом. Не обязательно в самого себя. Но там, где отступлю я, найдёт путь кто-нибудь другой, и любая загадка будет рано или поздно разрешена. Верю, что Господь создал мир познаваемым и что он желает, чтобы люди разобрались в его творении сполна восхитившись его совершенством и соразмерной красотой. Мир обязательно должен быть познаваем, иначе что это за мир и что за Господь создавший человека не способного разобраться в какой-то, даже самой малой, части его творения?

— Вовремя я отослал Филиппа, старик бы сейчас задал тебе по первое число, — усмехнулся Иван.

Леонардо развёл руками: — Ты спросил — я ответил. Я честен и открыт перед тобой, государь.

— Это хорошо, — кивнул Иван. — Вижу: моё письмо заинтересовало настолько, что ты пересёк половину мира надеясь узнать новое. Истинно обещаю тебе, Леонардо, сын Пьеро — ты не пожалеешь, что приехал ко мне. Но придётся многому научиться. Часть твоих знаний, того, что ты и твои прошлые учителя полагали истиной, придётся пересмотреть. Я приведу тебе неопровержимые доказательства. Но готов ли ты отказаться от привычных суждений если я докажу их неправоту?

— La prova è l'unico criterio di verità (доказательство — единственный критерий истинности), — твёрдо ответил Леонардо.

— Да будет так! — провозгласил русский царь. — Мы начнём твоё обучение прямо сейчас и первым делом я раскрою тебе тайну позволяющую отделять истинные суждения от ложных и путём эксперимента проникать в суть вещей. Имя этой тайне «научный метод познания» и главное в нём то, что опыт или наблюдение не является источником теории, а служат средством для её проверки. Мы не должны ждать пока опыт что-то нам подскажет. Напротив, сначала мы выдвигаем догадку, которую опыт может опровергнуть. И это тоже крайне важно — эксперимент, подтверждающий выдвинутую гипотезу бесполезен. Тогда как эксперимент потенциально способный опровергнуть все наши измышления — бесценен и непременно должен быть проведён. Цель учёного не защищать свою теорию, а активно искать в ней ошибки. Быть самому себе самым дотошным критиком — вот что означает познавать. Те теории, которые не могут быть опровергнуты не имеют отношения к науке и не стоят времени, потраченного на их изучение.

Только научившись правильно мыслить, мой друг, ты сможешь шагнуть дальше и стать не просто подражателем, раз за разом делающим то, что ему кто-то и когда-то показал, а превратиться в настоящего творца, первым торящего путь там, где до него никто не ходил. Вечное сомнение абсолютно во всём, в том числе и в моих словах тоже — вот, чего я хочу добиться от тебя.

Часовая лекция пролетела будто бы за минуту. Но бремя державных обязанностей не позволяет царю уделять слишком много времени только одному человеку. Час наедине с царём уже беспримерная роскошь доступная далеко не каждому из его вернейших соратников. Кроме того: такие их встречи Иван Третий обещал сделать регулярными. Величайшая милость! За что она непонятному итальянцу? Царское окружение не понимало, но привычно выполняло распоряжения зная, что их царь никогда не ошибается. Если он сказал, что этот иноземец важен и вскоре сыграет большую роль, значит он важен и сыграет.

А пока Леонрадо поселили в новом кирпичном здании, одном из тех где размещали вызванных, привлечённых и собранных царём людей, вместе иностранцев и русских — всех тех, кто интересовал Ивана Третьего, но не имел собственного жилья в Москве, а таких набирались многие сотни.

Здание было сложено, как водится, из красного кирпича, насчитывало три этажа и занимало место в ряду точно таких же домов. Чёткие, словно армейские, порядки. За каждым домом закреплён свой управляющий или управляющая командующая истопниками, дворником, горничными, полотёрами, кухарками и так далее. За каждый этаж отвечает отдельная старшая горничная, к которой любой из постояльцев может обратиться по любому, связанному с проживанием, вопросу.

Мастеру подобный порядок в диковину, но вскоре он уяснил, что всё в построенной Иваном Третьим державе похоже на огромный, чётко работающий, механизм. В любом деле есть ответственный человек и строгая иерархия подчинения. Впрочем, иерархическая строгость нисколько не мешала нижним чинам проявлять себя и пробиваться наверх, скорее даже поощряла их к этому.

Царский слуга передал Леонардо на попечении дородной женщине в дорогом цветном платке, Агафье Петровне, и счёл на этом свою задачу полностью исполненной.

Всё ещё не отошедший от разговора с царём, мастер поспешил поклониться по русскому обычаю: — Здрава будь боярыня.

Женщина искренне засмеялась. Её округлые бока затряслись, а платок немного сполз, показывая чёрную смоль волос и то, что его владелица ещё отнюдь не стара.

— Какая я тебе боярыня, иностранец? — отсмеявшись спросила Агафья Петровна. — Сроду была крестьянкой из черносошных, а ты меня боярыней величать. Польстил, так польстил, хитрец ты эдакий!

— Как же мне обращаться к тебе?

— Агафьей Петровной и зови. Как управляющая сим жилым царским домом, прежде чем поставить на постой, должна поговорить с тобой и понять куда лучше определить. Поэтому расскажи о себе.

Снова поклонившись, Леонардо сказал: — Я простой мастер, вызванный царём. Учился во Флоренции и там же подтвердил мастерство став постоянным мастером в гильдии Святого Луки.

— То не диво, — остановила его Агафья Петровна. — Здесь, почти каждый вызван или найден царём-отцом и переведён в Москву ко мне на постой. Раз из Флоренции — значит Фрязин. Вижу, по-нашему ловко говоришь, а потому спрашиваю: куда хочешь — к своим ближе или не важно?

— Не важно, — подумав, решил Леонардо. — Хотел бы быть среди соотечественников — не уезжал бы из Флоренции.

Агафья Петровна снова засмеялась, но смех не помешал ей сделать дополнительную пометку в лежавшей перед ней толстой книге.

— Найдём тебе место, Фрязин. Хорошее местечко, не беспокойся. Идём, познакомлю с Епифашкой — старшей по этажу, где будешь жить. Все вопросы к ней и только если она не сможет решить, тогда ко мне, уяснил? Что-то ты бледноват, может голодный?

Только тут Леонардо ощутил, что он действительно страшно голоден. Когда ел последний раз — похоже, ещё утром, но и тогда кусок не лез в горло, волновался перед встречей с царём Иоанном.

— Голоден, матушка.

— Ха, матушка! Ты, Фрязин, у нас не пропадёшь. Молодой, красивый, по-нашему говоришь и подлизываться умеешь, то боярыней величать станешь, то матушкой называть. Да и царь-отец к тебе благоволит раз уж мне тебя велели поселить и на кош поставить дабы ты забот других не знал кроме как выполнять порученное тебе царское дело. Мне такой «сынок» пригодился бы, считай две дочери ещё незамужними ходят, так что подумай, подумай Фрязин!

Смущение Леонардо не укрылось от управляющей, и женщина снова заулыбалась: — Шуткую так, расслабься, Фрязин. Знаю, что мои дурынды не про тебя. Тем более у одной вроде как со стрельцом что-то получается, а другая на соседского сына всё смотрит, дура такая — не понимает кого любить надо, а за кого замуж выходить. Ну, молодо-зелено, может быть ещё как-нибудь сладится, а не сладится, так и ладно — по любви оно тоже не плохо.

Вывалив этот град совершенно не нужных ему сведений, Агафья Петровна подхватила ошалевшего Леонардо за руку и потащила его вверх по лестнице по пути заглянув на кухню, вкусно пахнувшую свежей выпечкой и поспевающей в котлах кашей.

— Позже спустишься, нормально поешь. Пока вот, держи пирог, — Агафья Петровна сунула мастеру в руки здоровенный, ещё горячий пирог с рыбой и торопливо потащила дальше. Только уже в дверях, оглянувшись на трёх молоденьких девушек, видимо кухарок, выбежавших из внутренних помещений поглазеть на нового постояльца показала им всем свой здоровенный, увенчанный двумя кольцами и одним тяжёлым перстнем, кулак: — Чтобы к мальчишке не приставали, вертихвостки! Смотрите у меня! Это мастер из самой Флоренции — не про вас он и не для вас. Узнаю, что приставали, всех разгоню, вы меня знаете!

Видимо девушки её и правда знали потому как тут же уставили глаза в пол и медленно, шаг за шагом, поспешили скрыться обратно в кухонной зоне поближе к гудящей жаром печи.

Пока поднимались по лестнице, Агафья Петровна поинтересовалась: — Забыла спросить, в какой приказ али двор тебя царь-отец определил? В пушечный, али монетный? А может разрядный или казённый?

— В Приказ Дивных Дел, — вспомнил Леонардо.

Управляющая с на порядок возросшим уважением сказала: — Вот оно как… Ты прости, Фрязин, если я, глупая баба, чего не того наговорила. Коли Епифашка чего стараться не будет или не сможет, то ты не медли, сразу беги ко мне — уж я ей вставлю горячих чтобы впредь порасторопней была. Епифашка! Епифашка, где ты!

— Здесь я, Агафья Петровна, чего кричите, — ответила девушка в простом сарафане появившись из комнаты по левую руку от лестницы.

— Принимай к себе постояльца, — велела управляющая. — Не смотри что иностранец, по-нашему ловко балакает. В самом Приказе Дивных Дел служить будет!

— Дивных Дел? — переспросила она. — Тогда я его рядом с Мишкой и поселю, точнее с Михаилом Игоревичем. Он тоже дивными делами занимается.

— Сама решай, но чтобы мастер доволен был, — попрощалась Агафья Петровна оставляя Леонардо наедине с девушкой в начале коридора откуда в обе стороны отходили длинные ряды одинаковых дверей, только над каждой висел свой собственный номер. Удобно, и не запутаешься. Если только номер не позабудешь.

— Меня Епифанией Фёдоровной зовут, — представилась девушка. — А вас?

— Леонардо ди сер Пьеро да Винчи. То есть Леонардо сын Пьеро. По-вашему получается Леонардо Пьерович, — пояснил мастер.

— Ой как смешно звучит: Леонардо Пьерович! Простите, простите, — рассыпалась в извинениях старшая горничная.

— Ничего страшного, я тоже люблю посмеяться, — заверил её Леонардо.

Епифания открыла дверь под номером сорок пять и протянула ключи Леонардо: — Вот ваши палаты. Правда в конце коридора, но зато здесь потише и за дверью никто лишний ходить не будет. Палаты обычные, однокомнатные, какие всем одиноким даём. Кто с семьёй, тем двухкомнатные или трёхкомнатные полагаются. Вашим соседом будет Михаил Игоревич. Он тоже в Приказе Дивных Дел служит, думаю вы сойдётесь с ним. По любым вопросам обращайтесь ко мне, я всегда на месте так как живу здесь, в первой комнате. Пойдёмте, я покажу вам, где у нас кухня, баня и уборные. Постельные пока вашу палату подготовят, бельё постелют и полы протрут.

Проведя небольшую экскурсию, во время которой Леонардо восхитился как здесь всё разумно, удобно и, главное, просто устроено, Епифания оставила его в палатах отдыхать. В Приказ Дивных Дел он должен будет явиться только завтра с утра. Сегодняшний день отведён на заселение. Но вот он вроде как заселился, а что дальше делать совершенно непонятно. Хотя, может быть стоит ещё раз обдумать всё сказанное Иваном Третьим? За какой-то час тот выдал столько нового, сколько бывшие учителя Леонардо не рассказывали и за неделю. Мастер ощущал сейчас себя туго набитым кошелём, только вместо денег его распирают новые понятия и идеи. Или исписанным листком куда больше невозможно вместить ни единой новой записи, но задумавшийся мастер всё пишет и пишет уже на полях или между строк. Всё это следовало как можно тщательнее обдумать.

Леонардо присел на массивную деревянную кровать, застеленную свежей, чуть ли не хрустящей, приятно пахнувшей какими-то травами, тканью. На секунду он задумался как получилось сделать ткань настолько ровной, но почти сразу выбросил мысль из головы. Пирог с рыбой, врученный Агафьей Петровной, давно упокоился в животе и поддавал оттуда сигналы что ему там скучно, одиноко и неплохо прислать ещё троих — четверых товарищей.

Решено, первым делом он отправится на кухню! После недолгого колебания, мастер оставил сумку с личными вещами на столе. Там же стояли цветы в скромной глиняной вазе с водой. Потрогав пальцем влажные, массивные лепестки Леонардо улыбнулся представив, как их срывают нежные девичьи руки чтобы только донести и оставить у него на столе.

Тщательно изучив ключ и замок, мастер пришёл к выводу о его высоком качестве. Похоже кузнечное дело в русском царстве развито неплохо, даже лучше, чем в родной Флоренции. Изготовить столь точный механизм мог лишь кузнец соответствующей квалификации. А учитывая, что каждая дверь в коридоре запиралась на замок и таких дверей только на его этаже была добрая полусотня, да и в других жилых домах должно быть всё также, то это выходил весьма значительный объём кузнечной работы. И это только одни замки и ключи к ним. Пообещав себе познакомиться с местными кузнецами, Леонардо сбежал вниз по лестнице и вошёл в кухонную зону. Там уже сидели за столом двое мужчин похожие на стрельцов, но без оружия и ели ложками кашу. Один из них кивнул Леонардо и тот кивнул в ответ.

На кухне по-прежнему пахло свежей выпечкой, но теперь запах каши стал гораздо сильнее. Почуяв приятный аромат живот окончательно взбунтовался, даром что уже получил недавно один пирог, тот канул в него словно в бездонную бочку.

— Сударыня, мне бы покушать, — сглатывая слюну попросил мастер у выглянувшей девушки.

— Чем будете трапезничать?

— Давайте кашу!

Девушка уточнила: — С собой или здесь изволите?

— Здесь, прямо сейчас! — поторопился сказать Леонардо и видимо сказал слишком экспрессивно так как кухарка улыбнулась, стрельнула глазами, но тут же потупилась и пообещала, что всё сейчас принесёт.

Леонардо сел за два стола от мужчин чтобы не мешать их беседе. Те покосились на него, но разговор не прекратили. Говорили вроде как о новых пушках которые бьют дальше и сильнее чем старые, а, самое главное, перезарядить их можно всего за пару минут, что просто удивительно в сравнении со старыми орудиями которые опытные пушкари перезаряжали по десять — пятнадцать минут если не дольше.

Долго вслушиваться в чужую беседу ему не дали. Девушка принесла поднос с тарелкой наваристой, исходившей паром каши с утопленными в неё, словно камни в пустыне, кусками мяса. А ещё мастеру досталась большая кружка какого-то напитка и здоровенный ломоть свежего хлеба.

— Спаси тебя Бог, красавица, — обрадовался Леонардо.

Та смутилась, покраснела и торопливо ретировалось.

Вместе с тарелкой каши шла деревянная, красиво разукрашенная, ложка. Ею он и зачерпнул с горкой, осторожно понюхал, попробовал губами, а после отправил в рот целиком — вкусно! Каша была наваристая, настоявшаяся, пропитавшаяся мясным духом от брошенных в неё мясных кусочков.

— Богато здесь кормят, — подумал Леонардо. — Может сегодня праздник какой? Не могут ведь каждый день мясо в кашу добавлять? Хотя такую кашу и без мяса за раз срубаешь. Больно уж хороша, мягка да рассыпчата!

Свежий хлеб тоже не залежался, пошёл в дело. Осторожно пригубив незнакомый напиток, он почувствовал бодрящую кислинку и, вместе с тем, неброскую сладость. Пился настоянный на лесных травах напиток легко и большая, не меньше литра, кружка вскоре опустела.

Пустую тарелку, ложку и кружку Леонардо отнёс на специальный столик подглядев как это сделали то ли командиры стрельцов, то ли служащие пушечного двора закончившие трапезничать раньше него.

Ощущая в животе приятную истому, он поднялся к себе намереваясь поразмышлять над всем увиденным и услышанным сегодня, но стоило голове коснуться подушке, а глазам закрыться буквально на миг, как мастер тут же уснул и проспал до самого вечера проснувшись от стука в дверь.

Изабелла Первая Кастильская. Кастилия. Сеговия. Церковь Иглесия-де-ла-Вера-Крус (церковь святого креста).

Изабелла часто перемещалась между городами предпочитая лично следовать за важнейшими событиями и направлять их. Но когда она приезжала в Сеговию, то обычно останавливалась в церкви Иглесия-де-ла-Вера-Крус ставшей неофициальной резиденцией католической королевы.

Старинные витражи, каждый из которых сам по себе являлся произведением искусства, успокаивающе действовали на раздираемый тысячью мыслей, мечущийся разум королевы. Звук церковных колоколов совсем не мешал думать, напротив, бодрил и помогал находить лучшее из возможных решений в случае неопределённости или неполноты данных. Коме того, с колоколен открывался великолепный вид на средневековую Сеговию с узкими каменными домами, извилистыми улицами и мощёнными камнем площадями.

В конце концов здесь она чествовала себя покойно и безмятежно, в окружении верных соратников. Изабелла очень ценила подобное, редко посещавшее её чувство. А в глубоких церковных подвалах находилось всё необходимое для проведения экспериментов по преображению грешного человеческого тела в святую плоть. Изменённые или преображённые делались безоговорочно верны ей. В каком-то смысле все они становились её сыновьями и дочерями. Их дух получал вечное блаженство в Христе, а плоть, плоть оставалась служить Изабелле.

За годы, прошедшие с момента «ноль», она обучила и лично взрастила множество помощников и помощниц. Помощники значительно облегчили её труд выполняя рутинные подготовительные операции и занимаясь прочими мелочами. Но в главном она никому не посмела бы довериться. Главную часть работы всегда приходилось выполнять самой. Это задерживало и ограничивало, но выхода не было. Местные просто не поняли бы принципов работы с колонией самовоспроизводящихся псевдоорганических нано полимеров. Саморганизующиеся, способные работать сообща, выполняя общую программу частицы проникали в живую плоть создавая и внедряя в тела имплантаты на чисто биологической основе, занимаясь тканевой инженерией, превращая живую плоть в податливый пластилин, из которого можно вылепить практически что угодно.

Нет, даже умнейшие из местных ни за что бы не справились. А если и справились, то Изабелла опасалась раскрывать ключи управления колоний нано плоти кому-либо ещё.

Интересный момент — чему-то она местных всё-таки научила и уровень развития медицины в Кастилии значительно превышал таковой в окружающих странах и государствах. Ещё один способ поднять авторитет католической церкви если её священники могут исцелить болезни, которые не может вылечить больше никто другой. Понятие гигиены, стерилизации, септики и антисептики, а также примитивные антибиотики и анестетики — всё это её дар этому времени. Дар отчасти намеренный, отчасти случайный, но пусть будет так как будет.

Закатное солнце пылало большим красным шаром едва-едва, самым кончиком касаясь горизонта и готических крыш расположенного внизу города. Уже давно стало понятно, что относительно простых изменений, вносимых в человеческие тела недостаточно для её целей. Нужно идти дальше. Сделать следующий шаг, выйти за пределы одного только человеческого тела. Биоинженерные возможности наноплоти позволяли и не такое, а все программные ограничения были сняты заранее, ещё до момента «ноль». Но требовались эксперименты. Требовалась база. А она одна и разорваться ей нет никакой возможности. Подключить местных, доверив им ключи управления, Изабелла никогда не осмелится. Значит и дальше придётся выполнять главную часть работы самой. Всё что угодно, чтобы не повторить один раз уже совершённой ошибки.

Развернувшись, Изабелла Первая Кастильская хотела направиться в подвалы, где её ждало сегодня много работы, но один из святых сыновей задержал духовную «мать».

— Королева, срочные сведения из Московского княжества, — прошептал «сын», мягко и почтительно склонившись к её уху.

— Что произошло? — спросила она.

— Царь Иван Третий принял к себе и дал протекцию некому юноше по имени Леонардо да Винчи. Тому самому, которого мы не успели задержать ещё в Флоренции. Вы просили сообщить, когда таковое случится незамедлительно. Почтовый голубь прилетел только полчаса назад.

Изабелла кивнула. Развёрнутая ею шпионская сеть плотно охватывала ближайшие государства и точечно дотягивалась до иных мест на планете которые были ей интересны. Одно из таких — далёкая Московия, маленькая северная страна. Но Изабелла знала в какого монстра она сможет вырасти если дать ей время. А её правитель, Иван Третий, уже начал превращать Московию в русское царство значительно опережая то, как это происходило в оригинальной мировой линии. Безумный русский! За ним она пыталась следить особенно тщательно, что было отнюдь не просто — очень уж далеко. Но доработанный с помощь колонии нанополимеров голубь летит день и ночь гораздо резвее обычной птицы. О важных событиях в Москве Изабелла узнавала через два — три дня, что просто невозможно быстро в этом времени. Жаль только сжигающая сама себя в быстроходном полёте изменённая птица получалась одноразовой, могла доставить только одно сообщение и затем умирала от истощения. Поэтому таким образом передавались только важнейшие депеши.

— Разреши спросить, моя королева, — прервал её размышления почтительный голос: — Кто такой юный Леонардо и чем он так важен?

— Ты не поймёшь, — отмахнулась Изабелла. — Сейчас это просто юноша с горящими глазами, но потенциально он может стать много большим. Плохо что людям Ивана Третьего удалось вывести его из Флоренции прямо у нас под носом.

— Виновные уже наказаны.

— Но их наказание ни на что не влияет. Русские получили Леонардо, теперь он стал нашим врагом.

— Пусть Господь будет милостив к его заблудшей душе.

— И хорошо бы эту душу отправить к нему поскорее. В конце концов чем раньше молодой мастер покинет скорбный мир, тем меньше он успеет в нём нагрешить…

— Во имя Господа. Но потребуется время на подготовку операции. Наши возможности в Московии весьма ограничены.

— Полагаюсь на тебя, — кивнула Изабелла. — А теперь идём вниз. Пришло время свершить святое таинство и очистить нескольких заблудших возвращая их дух в лоно Христа, а слабую плоть сделать сильной.

Фридрих Третий Габсбург. Священная римская империя германской нации. Вена.

Император с законной гордостью смотрел на свою армию, шагающую по улицам Вены. Это была именно его армия, созданная им самим и такой больше не было во всём мире. Дело не столько в вооружении, хотя оно было лучшим что смогли дать императорские оружейники. Дело в самих людях, в их подготовке.

Всего несколько тысяч человек — не так много даже по меркам средневековой Европы. Плюс восемьнадцать тысяч войск поддержки, но этих можно особенно не считать, они практически не отличаются от обычных средневековых солдат. Разве только вооружены получше, да понятие дисциплины вколочено в них так, что если командир прикажет весь день ходить задом наперёд, то так и будут ходить. Но они воины только по местным меркам. По мнению самого Фридриха в это время ещё не существует настоящих солдат. Кроме пары сотен его элитных бойцов. Единственных бойцов на этом и, вероятно, на всех прочих континентах.

Военная наука она ведь не просто так называется наукой. Кто-то пытается создавать более смертоносное оружие и это полезно, но не главное. Настоящему воину всё равно чем сражаться: импульсным разрядником, ручным пулемётом, мечом или даже головой рукой. Воин побеждает не потому, что он лучше вооружён, а потому, что он воин. Главное не снаружи — главное внутри.

Кастильская сучка играется плотью как с детским конструктором переставляя детальки местами и добавляя новые. Этот путь тоже ведёт в тупик. Правильно обученный и выпестованный дух воина перекрывает несовершенство человеческого тела и делает его непобедимым. С каждым из своих reichsritterschaft Фридрих работал отдельно. Специальные тренировки, гипновнушение, тщательно подобранные стимуляторы. Это не магия — это наука. Военное дело. Он действовал по методикам, оточенным до совершенства за сотни лет непрекращающихся войн и созданных на фундаменте чудовищных жертв среди тех на ком их испытывали, но все жертвы остались там, за эфемерной границей момента «ноль». Они были и при этом их ещё не было. А методика подготовки сверхлюдей однозначно была. Фридрих лично перенёс её через нулевую границу бережно сохраняя как свою величайшую драгоценность. Как своё единственное наследие. Наследие целого мира никогда не существовавшего. Но он приложит все силы чтобы этот мир возник снова ещё лучше, ещё совершенней чем был в его памяти.

Самонадеянные курфюрсты пали один за другим. Из номинального императора чья власть сильно ограничивалась властью князей-курфюрстов он стал подлинным властителем великой державы. На это ушло пятнадцать лет подготовки и меньше года чтобы силой принудить курфюрстов к повиновению. Завоевать каждое княжество в отдельности.

Фридрих мог собой гордиться. По его знаку господам из Гофкрисрата (военная коллегия при императоре) адьютанты принесли пива. Он и сам взял кружку этого отменного напитка. Чтобы изготовить подходящие стимуляторы Фридриху пришлось сильно продвинуть местную алхимию превратив её в полноценную химическую науку и создать соответствующие химические производства. Кроме того, сильный толчок к развитию получили медицина, металлургия и так далее, по мелочи. Удивительным образом следствием этого стало резкое повышение качества и без того отличного германского пива. На вековые традиции пивоварения наложились знания по взаимодействию веществ из области химии и примитивной биохимии и результат получился более чем удовлетворительным.

Такое пиво не зазорно отведать и Императору. Тем более, что Фридрих всегда с любовью относился именно пенному напитку, предпочитая его вину, неважно насколько тонким и изящным может быть его вкус.

Удивительное дело — переход через нулевую границу вынудил его отказаться даже от своего имени, а вот любовь к пиву осталась.

— За наших солдат! — провозгласил Император. — За непобедимых reichsritterschaft! До дна!

Пока здоровенные кружки касались губ и умудрённые заботами мужи наслаждались отменным вкусом пенного напитка в ставке царила относительная тишина.

Барон Рамкапроф справился первым и, реализуя своё преимущество, поторопился сказать: — Поздравляю с победой, мой Император! Подобно Карлу Великому вы вернули Священной Римской Империи её первоначальный замысел, но что вы планируете делать дальше?

— Дальше? — Фридрих не раз задумывался об этом. В конце концов уничтожение курфюрстов и концентрация всей полноты власти над империей в своих руках это не цель, а лишь средство. Первый шаг к его настоящей цели. Но чтобы добиться её двух тысяч reichsritterschaft слишком мало. Да, они лучше солдаты в этом мире. Хотя, по стандартам военной науки до момента «ноль» их едва-едва приняли бы в кадеты. Но здесь и сейчас они бесспорно лучшие. Они — сила с которой придётся считаться любому.

И всё-таки двух сотен даже самых лучших воинов на свете слишком мало чтобы перевернуть этот мир. Нужно больше, гораздо больше. Но как он один может успеть подготовить столько воинов? Невозможно. Одному невозможно.

Фридрих Третий Габсбруг с улыбкой сказал: — Дальше мой дорогой барон я хочу, чтобы каждый из доблестных reichsritterschaft стал не просто прекрасным солдатом, но и командиром. Они уже выбрали себя по пять оруженосцев и начали обучать их как в своё время я учил их самих. Те пятеро, даже не закончив до конца обучение, возьмут ещё по пять младших оруженосцев каждый и станут учить уже их и так далее. Таким образом вместо двух тысяч лучших воинов на свете мы получим десять тысяч или даже двадцать тысяч. Все силы моей, теперь уже полностью моей, Империи станут работать на создание армии какой не знали ещё никто и никогда.

— Император, — воскликнул Рамкапроф. — Двое моих сыновей входят в возраст юношества. Я хотел бы просить…

— Приводи их и они получат свой шанс стать настоящими воинами, — пообещал Фридрих. — Стать reichsritterschaft или умереть пытаясь это сделать. Таков путь. Наш общий путь: от солдата до императора — победить или умереть. В этом и заключается предназначение моей Империи.