Первым резким броском степняки, под руководством осман, выбили русское войско из заболоченных лесов. Ценной огромный потерь они открыли себе дорогу на муравский шлях в конце которого высилась грозная тульская крепость. Но это не значило что дальше им предстояла лёгкая прогулка вплоть до самых крепостных стен. Отдельными укреплёнными пунктами между Тулой и ордой стояли меньшие города: Венёва, Крапивна и Одоев. Каждый из них царь Иван успел как следует укрепить, особенно Венёву, преграждающую наикратчайший выход к Туле.

Под его стенами он планировал дать полноценное сражение и сполна использовать козырь паровых танков. Поэтому именно в Венёве концентрировались выбитые из лесных засек и отступающие из лесов боеспособные отряды. Раненных везли дальше в Тулу, а способные сражаться оставались в Венёве пополняя его гарнизон.

Сотник Семён не знал далеко идущих планов царских воевод. Ему повезло выбраться из лесов вместе с остатками своей сотни. Сумели. Отбились. Выжили. Повезло что идущие по следу ногайцы, в какой-то момент, будто решили «хватит преследовать этих русских» и остановились. Благодаря чему они сумели уйти. Всего лишь сорок два человека из полной сотни. Меньше половины. И это ещё был очень хороший результат, иные сотни остались на лесных засеках в полном составе, а из каких-то выходили по десять — пятнадцать человек и всё.

Под Венёвой их всех ждал недолгий отдых чтобы прийти в себя. Затем разбитые отряды комплектовали заново. Так Семён перестал быть сотником, но, как один из самых опытных стрельцов, попал в создаваемую здесь и сейчас «танковую пехоту». Что это было за диво он не знал, но ему и ещё нескольким сотням отобранных стрельцов пояснил царский воевода.

Для начала им всем выдали новые огнебои. Они были покороче уже привычных, зато заряжались сразу пятью выстрелами за раз. Один раз зарядить и можно пять раз стрелять, потом снова заряжаешь. Семён даже подумал: а будут ли когда-нибудь такие обгнебои чтобы можно было по десять выстрелов снаряжать или по двадцать? Эх, чего там, мечтать так мечтать — сто выстрелов! Это зарядил один раз и весь бой стреляешь. Вот было бы здорово!

Но пока только пять выстрелов. Это целых пять врагов можно убить пока они бегут на тебя без перезарядки.

— Так, бойцы, — начал речь воевода. — Все видели пародвижители? Может кто даже ездил?

Рассевшись на поляне, благо тёплое весеннее солнышко позволяло, стрельцы внимательно его слушали и несколько человек подняли руки.

— Вот как? Хорошо! Тогда вам проще будет понять. Если какой пародвижетель помощнее обшить бронёй, то получится стальная коробка, которую ни мечом, ни стрелой и даже огнебоем не пробить. Только если из пушки или связку гранат ловко кинуть. Но в том-то и дело, что бронированный пародвижитель на месте не стоит. Он ездит и попасть в него из пушки целое искусство. Да не просто ездит, а на нём самом пушка имеется, пусть и небольшая. Он из этой пушки по супостатам сам стрелять будет. Называется такой бронированный и вооружённый пародвижитель танком.

— Почему? — спросил смутно знакомый Семёну стрелец.

— Что почему? — опешил воевода.

— Почему называется «танком»?

— Потому, что царь так сказал, — отрезал воевода. — А ты сам как бы его назвал? Может бочкой?

Стрельцы засмеялись.

— Задача танковой пехоты всюду за танком следовать на своих двоих, поэтому и «пехота». Глупых вопросов про названия больше не будет? Хорошо, продолжаю. Танки бьют врага и защищают вас, а вы защищаете их. Отстреливаете басурман чтобы на броню не забирались и под колёса не кидались. Всё понятно? Тогда пойдём, братцы, потренируемся.

Тренировки и правда выдались непростые. Как там говорили воеводы нахватавшись иностранных слов от царя-отца и приближенных им иностранцев: тренировки были недолгими, но интенсивными.

Хорошо показавшего себя Семёна назначили десятником дав ему под начало ещё девятерых опытных стрельцов. Казалось бы, понижение в звании. Был сотником, а стал всего лишь десятником. Но это как ещё посмотреть! Десяток его не простой, особый. Не простые стрельцы, а танковая пехота, понимание иметь надо!

Познакомился Семён с танкистами. Если в стрельцы отбирали парней побольше, что называется «кровь с молоком», чтобы тяжёлый огнебой на себе таскали да запасной порох, да патроны, а кроме того пару гранат, штык, котелок, одеяло и так далее. То танкисты, напротив, все как один маленькие, плюгавенькие, невысокие. Оно и понятно, чтобы в стальной коробке, именуемой танком, сидеть большой рост не требуется, тут напротив станешь выбирать кого поменьше. Волосы у танкистов короткие, а кто-то и вовсе совершенно лыс. Больше того, порой и усов нет и даже бровей. И ожогов много, как старых, зарубцевавшихся, так и ещё недавних. Притом форма у них такая, что всё тело закрывает как у кузнецов, чтобы горячий металл на голое тело не брызнул.

— Ездить на танке всё равно что на огромной раскалённой печи, — шутили танкисты. — Только её, вдобавок, ещё накрыли стальной бадьёй.

Они вообще головастыми были, эти танкисты. Много всего знали. И как пародвижитель устроен и как можно его починить если что. Семён очень их зауважал за то, что в сложной машинерии разбираются. Для него клапана, шестерёнки, передаточные механизмы были тёмным лесом.

Короткая полоса дней промелькнула как не бывало. Орда подошла к городу, под которым уже стояло русское воинство. Городские укрепления, да и сам городок Венёва слишком мал чтобы имело смысл пытаться укрыться за его стенами. Основная битва развернётся в поле, а сам городок лишь часть общих укреплений.

Довелось Семёну увидеть и знаменитый небесный корабль. Не совсем вблизи, тот садился в специальном месте, к которому никого близко не подпускали. Но одного из летунов он видел буквально на расстоянии вытянутой руки. Тот как раз со склада вёз кучу всего, но замученная лошадка артачилась, не хотела тащить телегу. Летун её и так и сяк и даже прикрикнул, а кричать на лошадь самое последнее дело. Понаблюдав со стороны Семён, решился и подошёл. Привычно успокоив животину, скормил ей оставшийся с обеда хлебный ломоть.

— Спаси тебя Бог, добрый человек, — поблагодарил летун.

— Лошадь — животное умное. Может быть даже слишком умное раз и уставать умеет и грустить, — поделился Семён.

Летун неожиданно заинтересовался: — Лошади умеют грустить?

— Ещё больше, чем люди! Человек, если в печали, то стопку хлопнет или песню запоёт, тем и излечится. Коняшки так не могут, поэтому свою лошадиную грусть-печаль переносят тяжелее чем люди.

Так они и шли. Семён вёл взгрустнувшую лошадку под уздцы. Летун сначала сидел на телеге, потом спешился и пошёл рядом. Путь от склада до поля, где небесный корабль привязан за очищенный от лишних веток ствол мощной сосны недолог, но для короткого разговора вполне достаточен.

Семён искоса поглядывал на летуна — молодой парень, на пару лет старше тех мальчишек которых давали ему в обучение. Одет франтовато, но то понятно — чай по небу летает, перед глазами господа-бога кружит. Тут самое лучшее и оденешь, чтобы перед людьми, да небом покрасоваться.

— Как тебя зовут, солдат? — поинтересовался Летун.

— Семён.

— Разреши, Семён, я тебя нарисую?

— Зачем? — опешил старый стрелец и даже остановился.

— Очень ты выразительный.

— Какой-какой?

— Такой… что прямо надо нарисовать. Тебя как по батюшке будет?

— Зови Семёном-стрельцом, не ошибёшься. Ну и рисуй, если хочется.

Летун и правда достал грифель, бумагу, принялся черкать.

— Живопись — один из способов познания мира. Одни говорят, что самый простой, другие что самый сложный. Если бы только существовал способ запечатлеть изображение, не пропуская его через восприятие художника, то каким бы они были: картины, созданные бездушным механизмом? Как отпечаток, оставленный рукой в мягкой глине. Застывший оттиск. Если бог даст мне пережить эту войну, то я хотел бы запечатлеть её. Не просто запомнить, а дать возможность другим посмотреть, как это было.

— Чудно говоришь, — покачал головой Семён. — Но чувствую: от сердца слова идут. Рисуй с богом.

— Так я уже, — обрадовал его летун, показывая набросок: — Похож?

— Да кто его знает! Я на себя со стороны не заглядывался, — усмехнулся стрелец.

За разговором доехали до стражи, преградившей дальнейший путь. Летуна с телегой пропустили. Семён вынужден остаться снаружи. На прощание летун подарил ему монету необычной чеканки. Сказал, что итальянская, с его родины. Как по мнению Семёна — лучше бы золотым рублём наградил. А с этой итальянской монетой что ему делать? Ну ладно, пуска лежит. Чай не сильно большой труд, провести лошадку да языком молоть. Вот только ломтя хлеба жалко, он ведь намеренно его оставил и засушил чтобы после погрызть, а пришлось коняшке скормить. Впрочем, Семён ещё с ужина хлеба отложит, а лошадь такой кусок вряд ли скоро увидит. Пусть порадуется. Животные они ещё ближе к небу чем летуны. Может быть за то, что Семён бессловесную скотину хлебом накормил господь его в следующей битве убережёт. Большего солдату и не надо.

* * *

Джан Батиста делла Вольпе обозревал стрелецкие порядки — ровные коробочки, усеивающие поле боя. Десятки тысяч человек, огромная сила. А если вспомнить что все они, до последнего человека, вооружены как минимум однозарядными огнебоями, то и вовсе становится непонятно на что рассчитывают османы. Одурманенные чёрным колдовством степняки бросаются в бой без раздумий и это помогло им захватить несколько десятков пушечных орудий не успевших уйти из лесных засад. Но и потери они несут просто опустошающие. Собранная османами орда велика, однако отнюдь не бесконечна. И здесь, на подходах к городку Венёва она найдёт свой неизбежный конец.

Утро выдалось холодное и ветреное. Прямо не скажешь, что весна стоит в самом разгаре. Солнце прячется под тучами, еле выглядывает. Дождя бы не пошло. Сражаться в дождь самое последнее дело.

С противоположенной стороны строятся татары и ногайцы. Сколько их осталось? Половина? Три-четверти от начального числа? Всё равно это десятки и десятки тысяч. Плюс видны полки янычар — отборных османских воинов тоже вооружённых огнебоем. Вроде их огнебои похуже чем у русских стрельцов, но кто его на самом деле знает? А если даже и похуже, то трофейных они захватили несколько тысяч, поэтому строит держать в уме, что огневая мощь у янычар не хуже чум у стрельцов.

Приложив к глазу подзорную трубу, Джан Батиста нашёл в небе воздушный корабль. Тот заранее поднялся в небо и цветными флажками передавал всё, что видел. Это должно было помешать османам устроить какой-нибудь поганый сюрприз в их обычном духе. Пока всё оставалось спокойно. С небесного корабля передавали что вражеская армия не предпринимает хитрых манёвров и тоже готовится к сражению. А значит сила против силы, правда против правды и всё в руках Господа и, немного, в человеческих руках тоже.

Османы всё-таки схитрили, подожгли оставшуюся с зимы сухую траву чтобы дым от неё мешал стрельцам целится. Прямо сквозь огненный пал, каким-то образом усмирив своих лошадей, хлынула орда. Степняки на ходу стреляли из луков. И, хотя, ни о какой точности прицельной стрельбы на полном скаку нельзя было говорить, но общее количество выпущенных стрел впечатляло.

Стрельцы закрылись щитами. Чётная и нечётные шеренги привычно менялись. Пока одни целились и стреляли, другие прикрывали их щитами от стрел, перезаряжались сами и, по команде командиров, менялись. С крепостных стен Венёва было хорошо видно, как хлынувшая вперёд орда будто стачивалась после каждого залпа. Но следующие шли по телам упавших. Кони, такие же безумные как люди, перепрыгивали через павших лошадей и не боялись ни дыма, ни горящей под копытами травы.

Вот, сейчас, конная лава ударит в тонкие полоски стрелецких отрядов. Последний залп, практически в упор, и ту же первые ряды принимают врагов на штыки, пока задние ещё успевают перезаряжаться и стрелять.

Воткнутые в землю перед стрелецкими отрядами колья, мины, гранаты и стоящие между их рядов и заряженные картечью пушки — хватит ли всего этого чтобы выдержать напор степных берсерков нисколько не щадящих собственной жизни? Где-то стрельцы отступили. На десять шагов. На двадцать. Но строй держится. Попытки прорыва моментально купируются свободными силами боярских дружинников. Если, где возникает риск серьёзного, большого прорыва. В этом месте тотчас оказываются ракетные конки. Лихо разворачивая лёгкие телеги, они делают залп огненными стрелами и торопливо отступают в тыл, где быстро перезаряжаются. За огненными стрелами, на ошалевшего от множества разрывов, крутящего головами противника, налетают борские дружинники, купируя возможный прорыв строя.

Ярость и безумство орды укрощены прекрасной выучкой и твёрдостью духа русских стрельцов. Штык против сабли или копья. Свинцовая пуля против оперённой стрелы. Клубы дыма от множества выстрелов плывут по полю смешиваясь с дымом от выгоревшей травы. Но радоваться ещё ой как рано!

Увлечённые сечей с бросающейся снова и снова, подобно дикому зверю, ордой, стрельцы упускают приближение янычар. Повинуясь командам выкрикиваемым хриплыми, гортанными голосами, степняки на секунду рассеиваются и на не успевших этому удивиться стрельцов обрушивается залп, выпущенный янычарами с каких-то трёх десятков метров. И снова их смуглые лица степняков превращаются в оскаленные рожи с нечеловеческой злобой в глазах. Очередная команда, степняки рассеиваются. Янычары дают залп практически в упор и следом за ними, без перерыва, налетает орда.

Где-то янычар успевают обстрелять в ответ. В одном месте, удачно заряженная пушка, выстрелила в упор, разбивая их порядки. Но такие случаи единичны.

Ракетные конки спешат к месту прорыва. Они разворачиваются, готовясь выпустить огненные стрелы в оскаленную пасть орды. Но вместо той обнаруживают перед собой линейку уже прицелившихся и готовых к залпу янычар. Свинцовый дождь ломает тонкие доски телег, убивает впряжённых в них коней и ломает в щепки тонкие рамки направляющих для ракет. Ракетчики убиты или ранены. Бежащий по фитилю огонёк достигает запала и уцелевшие ракеты бьют в упор по выстроившимся тесной коробочкой янычарам. Объятые огнём люди мечутся и падают на землю. Раненные лошади, из тех, у кого это получается, разбегаются в стороны волоча за собой обломки телег. Образовавшийся разрыв пытаются закрыть боярские дружинники и не успевают. Янычары первыми входят в него, крепят края, не давая сомкнуться и пропускают вперёд степняков. Их бурный поток сметает спешивших на помощь дружинников и, подобно дыре в плотине, раздвигает стенки превращая мелкую течь в мощную струю.

Получив удар в спину от прорвавшихся степняков, стрелецкие отряды один за другим пытаются бежать и гибнут. Русские воеводы спешно вводят в бой оставленные на чёрный час резервы, но линия столкновения сыпется. Всё ещё имеющие значительный численный перевес степняки грозят вырезать и уничтожить русскую армию.

Самое время ввести в бой последний и главный козырь.

По изначальному плану паровые танки должны были включиться в сражение позже, когда напор врагов уже выдохнется. Одно их появление должно опрокинуть остатки степняков и янычар и гнать по всему полю до стоящих в отдалении чахлых деревьев. Увы! Логика обстоятельств всегда сильнее логике намерений. Чтобы не допустить окончательного разгрома, танки пришлось вводить в бой здесь и сейчас. Оставалось только надеяться, что стальная броня и огненная машинерия способны пересилить самоубийственную ярость степняков и доведённую до автоматизма, чёткую выучку янычар.

* * *

— За святого царя Ивана! Покажем проклятым колдунам!

— Страх — убийца разума. Я встречусь лицом к лицу со своим страхом. Я позволю ему пройти через меня и сквозь меня. Там, где был страх, не будет ничего. Останусь лишь я.

Каждый молился по-своему. Двадцать девять из трёх десятков танков стояли под парами в укрытии в тылу с самого начала сражения. Последний, тридцатый, серьёзно вышел из строя и починить его в поле никак не возможно. По хорошему его должны были отвезти в тыл, но из-за бардака и суеты забыли и только пушку сняли, а саму основу так и оставили, наплевав на все требования секретности. Объяснение одно — тотальный бардак подготовки к большому и, как полагали и воеводы, и простые солдаты, решительному сражению.

Но двадцать девять стальных драконов с тупыми носами готовы. Наконец получен долгожданный приказ и изматывающее ожидание закончено. Тупорылые стальные драконы один за другим окутываются паром, с лязгом и грохотом выезжая из ворот со скоростью неторопливо бегущего человека. Место прорыва степняков хорошо видно издалека, к нему они и направляются. За каждым танком идёт десяток прикрывавшей его танковой пехоты.

Не открывая огонь издалека, танки подобрались поближе. Чтобы выстрелить из пушки танк должен остановиться. Ненадолго, буквально на несколько секунд. Пушки заряжены картечью, поэтому, чтобы нанести наибольший урон, следует подъехать максимально близко.

Любой другой, увидев надвигающееся на него стальное диво, утыканное снаружи шипами и с закреплённой впереди острой косой, скорее всего побежал бы от неведомой опасности подальше. Только не одурманенные османами-колдунами степняки. Они, заметив появление танков, оставили дрогнувших стрельцов чтобы их добили последующие конные лавы. А сами устремились на железных драконов чьи огненные сердца создали, не иначе, как сами ифриты.

Укрывшийся за своим танком Семён видел, как танкисты дали залп по набросившейся на них коннице. Убили, наверное, одним выстрелом несколько десятков. Дальше танк закрутился, стараясь переехать лезущих на него степняков раня их шипами и косами, приделанными к стальным бокам.

Не оставаясь в стороне, десяток Семёна принялся отстреливать наиболее наглых татар, буквально забравшихся на танк и дёргающих за ручку запертый люк. Скорострельные огнебои показали себя отлично. Распределили в отряде роли, чтобы одни заряжались пока другие стреляют и отряд, в целом, не прекращал бы огневой контакт с противником ни на минуту.

Вскоре стало понятно, что степняки ничего не могут сделать стальной громаде. Даже завалить её телами. Один танк опутали верёвками и попытались перевернуть, но прикрывающая его танковая пехота быстро перестреляла смельчаков и разрезала верёвки.

Со степняками понятно, а что янычары? По стальной броне забарабанил свинец оставляя на той заметные сколы, но не пробивая.

Семён вступил в перестрелку с отрядом янычар прячась за танком. Каждое попадание тяжёлой пули в танковую броню вызывало искры и сколы.

— Как же там танкистам, внутри? — задумался десятник. — Живы ли?

Отвечая на его невысказанный вопрос ствол пушки в замершем танке повернулся, чуть помедлил и плюнул в сторону обстреливающего их отряда янычар. Попадание прошло косо, задев только край строя, но и так человек пять легли и не встали. А танкисты, не обращая внимание на продолжающейся обстрел, довернули пушку ещё немного и дали второй, уже гораздо более результативный, залп.

Вскоре стало ясно, что появление на поле боя неуязвимых ни для стрел, ни для пуль танков изменило общую картину.

Янычары попробовали стрелять по танкам из пушек, но не успевали прицеливаться, не умея и не зная, как можно стрелять по движущимся мишеням. Кроме того, на перезарядку орудий уходило непозволительно много времени. Танкисты перезаряжались в разы быстрее. Чуя опасность, танкисты старались первыми выбивать как раз замеченные на переднем крае пушки опасные для них. Быстро сориентировавшись, Семён приказал своему десятку стрелять по османским пушкарям и по тем, кто пытался подбежать к танку со связкой гранат или бочонком пороха.

Вскоре османы сообразили и начали привязывать пороховые бочонки со вставленным в них фитилём к спинам одурманенных степняков. Но стоило такой ораве целеустремлённо побежать в сторону одного из танков как чей-то меткий выстрел воспламенил порох в одном из бочонков вызвав его преждевременную детонацию загустившую серию взрывов выкосившую всех бежавших и тех, кто находился с ними рядом.

Неконтролируемое отступление русской армии прекратилось. Стрельцы группировались за медленно движущимися по полю боя неуязвимыми танками снизу доверху покрытыми сколами и выбоинами, усеивающими броню сплошным потоком так, что на ней едва ли оставалось чистое место. Двигаясь в кильватере, стрельцы плотным огнём осаживали набегающих степняков или пытавшихся оказать сопротивление янычар. Тяжёлые танки, гремя и дыша паром словно настоящие драконы, спокойно переезжали по павшим телам, по кустам, по небольшим холмикам и, казалось, воплощали саму идею непримиримой, неотвратимой, неминуемой кары от которой не убежать и не скрыться.

Четыре танка всё-таки вывели из строя. Точнее, один остановился сам, что-то лопнуло в хрупком и ещё не до конца отлаженном механизме. Один всё же словил в борт ядро и повалился на бок. Ещё два у степняков получилось подорвать, закидав трофейными гранатами и расстреляв пытавшийся выбраться экипаж. Но этого было слишком мало чтобы переломить ход сражения.

* * *

— Русские выпустили стальных чудовищ, о лучезарный! — доложил посыльный группе богато одетых воинов, стоящей на границе леса и поля. Среди них выделялся один, чьи пальцы усеяны перстнями с драгоценными камнями, изогнутая бородка лоснится от масла, а вся одежда, даже сапоги, прострочена золотой нитью. Рукоять сабли сверкает большим драгоценным камнем чистого голубого оттенка и тоже покрыта позолотой. Мурад-паша бин Абдулах имел прозвище Хас, означавшее «особый» или «приближённый» и осуществлял общее командование гигантской армией собранной султаном Мехмедом (да будут дни его долги и безоблачны) для покорения русского царства.

Мурад-паша с большим недовольством поглядывал на продолжающий парить с начала сражения русский воздушный корабль. Именно из-за него ему приходится прятаться в лесу, под прикрытием деревьев, вместо того чтобы с удобством сидеть на парчовых подушках в своём большом шатре, как и полагается столь знатному военачальнику, озарённому доверием самого султана.

Однако, проклятый воздушный корабль придуманный не иначе как самим Иблисом (а кто ещё мог выдумать подобную штуку) уже отметился бросанием бомб и огненных стрел по наибольшим и наикрасивейшим шатрам принадлежавшим самому Хасу и его самым преданным командирам. Бомбы с такой высоты летели неточно, но рисковать своей головой Мурад-паша не имел никакого желания. Собственная голова ему ещё пригодится. Поэтому и приходится скрываться от взора небесного корабля подобно хитрому тигру, спрятавшегося в густой траве от пришедших по его душу крестьян.

Зато сражение развивалось так, как должно было. Едва не сдав свою оборону, русские вынуждены ввести в бой стальных драконов. Они действительно оказались не менее страшны и ужасны чем о них докладывали шпионы. Не неуязвимы — вовсе нет. Но всё же, не будь у них заранее готов ответ против заклёпанных в броню и дышавших раскалённым паром ифритов, танки могли бы стать проблемой и даже вынудить его отступить. Но бесконечная слава уму и предусмотрительности мудрейшего из султанов Мехмеда Второго Фатиха, что он заранее предусмотрел подобный ход и приготовил средство для его отражения.

— Лучезарный, стальные драконы с огненными сердцами неостановимы. Наши воины не могут ничего поделать с ними, — продолжал посыльный пытаясь привлечь внимание, как ему виделось, о чём-то задумавшегося главнокомандующего.

Повелительным жестом Мурад-паша заставил его замолкнуть.

— Пусть имамы начинают готовить «глас Аллаха», — приказал он. — Янычарам приказываю отступить чтобы не попасть под его действие.

— Как же татары и ногайцы? — спросил один из приближённых.

— Пусть удерживают русских на месте, — решил Хаса.

— Но тогда их также накроет «глас».

— Ничего страшного. Обработанный «ветром покорности» человек способен какое-то время сопротивляться воздействию. Ведь так?

Высокопоставленный муфтий, входивший в свиту Мурада-паши, с готовностью кивнул: — Истинно так, о храбрейший. Обработанный «ветром покорности» или просто сильный и волевой человек способен некоторое время противостоять «зову Бога». Этого времени вполне хватит чтобы степняки успели перерезать всех неверных, оказавшихся поблизости, когда «пречистый» и «милостивый» благословит их своим словом. Мои люди уже начали готовить «глас» к работе и выводить его на позиции.

— Возможно ли одну из труб направить вверх, на этот проклятый воздушный корабль?

— Мы сделаем это, о великий.

— Тогда будьте готовы начать сразу, как только полки янычар отступят за пределы воздействия. И помните, что в случае неудачи сначала я спрошу с вас на земле и после сам Аллах спросит на небе. А лично ты будешь сам объяснять причины неудачи великолепнейшему из султанов.

— Неудачи не будет, — пообещал муфтий. — Аллаху достаточно сказать всего одно слово чтобы неверные пали на колени дрожа от страха.

* * *

— Что они делают? — поинтересовался Иван Молодой рассматривая с борта небесной ладьи тылы османской армии.

Выкатив из леса цепочку телег с установленными на них ярко блестящими на солнце медными трубами диаметром в несколько метров, османы принялись соединять их между собой направляя в сторону идущего под стенами Венёва сражения.

Наблюдавший за ходом сражения Михаил радостно воскликнул: — Смотрите, они отступают! Победа будет за нами!

— Скорее похоже на организованный отвод войск, — поправил его царевич. — И выводят из боя только янычар, стоявшие в резерве отряды степняков наоборот брошены в битву. Зачем они посылают их на танки? Разве ещё не поняли, что это бесполезно?

Леонардо больше беспокоили непонятные трубы, устанавливаемые османами. В этом явно имелся какой-то тайный смысл. Вряд ли бы османы принялись делать что-то бесполезное в самый разгар решающего сражения. Тем более, где они взяли такие огромные трубы? Притащили с собой? Но для какой цели?

Если ты не понимаешь действия противника значит тот готовит какую-то каверзу. В этом случае лучше остановиться и обождать, — вспомнил мастер царские слова, услышанные им, когда тот наставлял воевод.

— Царевич! Надо передать на землю чтобы отводили танки. Мне очень не нравятся эти трубы, — попросил Леонардо. — Хуже всего то, что я не понимаю для чего басурмане их выставляют.

— Я тоже не понимаю, — признал Иван Молодой. — Но ослаблять напор сейчас нельзя. Ты же видишь — ещё немного и басурмане побегут. Они уже выводят своих солдат прямо сейчас.

— Остановите танки! — потребовал Леонардо.

— Не вмешивайся в дела военных мужей, мастер. Ты ловок в обращении с механизмами, но чтобы управлять войсками на поля боя нужна иная ловкость.

Леонардо не оставалось другого выхода кроме как смириться. Пока остальные члены команды сосредоточили внимание на наступлении танков выдавливающих степняков всё дальше от городских стен будто неумолимый поршень, движимый силой пара, Леонардо продолжал наблюдать за таинственными приготовлениями осман.

Решивший утешить друга Мишка предложил: — Может быть они так сигналы подавать собрались? В смысле: большие длинные трубы — громче и дальше слышен звук. Или хотят вдохновить своих солдат громогласной молитвой этому их аллаху?

— Громкий звук? — повторил Леонардо. — Пожалуй ты прав. Но как звук может помочь им против паровых танков?

Тем временем крохотные фигурки осман на краю леса закончили устанавливать и соединять между собой фрагменты огромных труб, расположенных на телегах и смотрящих открытыми горловинами в сторону продолжающего сражения. Всего таких конструкций у них получилось четыре. И если три смотрели на город или идущую под его стенами битву, то одна уставилась точно, насколько это возможно, на дирижабль.

— Вот теперь уже и мне это совсем не нравится, — признал Мишка.

С высоты прекрасно видно, как сотни маленьких человеческих фигурок облепили исполинские трубы, горящие огнём на выступившем из туч солнце. Они принялись вращать лебёдки, передающие момент вращения чему-то внутри гигантских конструкций.

— Царевич! — позвал мастер, не скрывая тревоги. — Да посмотри ты сюда!

— Подумаешь, трубы! Ну даже если огромные. Что они нам сделают? Песню сыграют? — отмахнулся Иван Молодой.

* * *

Мурад-паша решил лично поприсутствовать при знаковом моменте. Тем более что в творящемся вокруг столпотворении и множестве людей его должно быть невозможно отличить от них с высоты. Да и последние часы небесный корабль всего лишь наблюдал и больше не бросал бомбы. Похоже они у него закончились, но садиться и набирать новые он не хотел, предпочитая оставаться наверху и наблюдать за каждым шагом османской армии. Чёртов Иблис!

Собранные для обслуживания гигантской армии рабы, под руководством имамов, собирали фрагменты медных труб между собой. Внутрь вставлялся огромный поршень чьё движение регулировалось через хитрую систему шестерёнок и передаточных механизмов. Именно в этом механизме и заключался секрет так как поршень должен двигаться плавно и с заданной скоростью, насколько Мурад-паша понял из объяснений султана Мехмеда и его дервишей, придумавших в знаменитом «саде големов» эту чудесную вещь.

Он прикоснулся рукой к медному боку. Холодная, несмотря на яркое солнце. Насколько утро было прохладным и хмурым, настолько полдень выдался ярким и солнечным. Это хороший знак, предвещающий османам победу. Заметив верховного муфтия, приглядывающего за сборкой «гласа Аллаха», Мурад-паша подозвал его к себе.

— Что хочет верховный от недостойного? — склонился муфтий.

— Расскажи ещё раз как работают эти штуки.

— Гений мудрейшего из султанов (да продлятся его дни до бесконечности) открыл нам, недостойным слугам, тайну что кроме звука, который мы слышим ушами есть ещё другие звуки, не слышимые нами. Те что выше по тональности различимого человеком диапазона называются ультразвуком, а те, что ниже — инфразвуком. Но даже если человек не слышит этот звук, он всё равно есть и действует на него вызывая резкий приступ беспричинного страха. В зависимости от силы и тональности звуковой волны начинают дрожать конечности, оружие валится из рук, в глазах становится темно, лопаются кровеносные сосуды начиная с самых мелких и даже может остановиться сердце.

Инфразвук расходится гораздо лучше ультразвука. От него плохо защищают и стены, и расстояние. Разве одна толстая земляная стена способна ослабить его. Затычки в ушах помогут лишь отчасти даже если кто-то из неверных догадается их использовать.

Уже слышавший данное объяснение, Мурад-паша кивал и, в конце, спросил: — Эти трубы создадут звук, который невозможно услышать?

— Ты полностью прав, умнейший! Усилие сотен рабов, крутящих валы, сольётся в передаточном механизме и передастся поршню что будет сжимать огромные объёмы воздуха внутри трубы создавая неслышимую звуковую волну. Вырвавшись наружу, она будут направлена в сторону неверных и без особых потерь долетев до них возбудит приступ беспричинного страха. Союзные нам степняки тоже попадут под воздействие, но заданный «ветром покорности» приказ на какое-то время пересилит воздействие «гласа». Тогда как неготовые к применению «гласа Аллаха» русские не смогут сражаться и будут перерезаны как свиньи.

— Стальные огненные драконы не защитят сидящих внутри?

— Ни в коем случае, лучезарный. Наоборот, невидимый и неслышимый звук заставит металл дрожать в унисон со своей частотой и сидящие внутри самодвижущихся доспехов получат больше тех, кто находится снаружи.

— Отлично, — одобрил Мурад-паша. — Приступай. Во славу истинного бога, величайшего из султанов и меня, скромного проводника его божественной воли!

* * *

Они явно побеждали. Басурмане отступали, а степняки бессмысленно гибли, бросаясь на стальные колоссы паровых танков и подставляясь под огонь следовавшей за ними пехоты. Конечно, степняков ещё оставалось более чем предостаточно, но если они не отступят, то это только вопрос времени, когда все дети степей лягут в сырую землю.

Пока руки привычно выполняли боевую работу, Семён позволил себе отвлечься, подумав о своих мальчишках доверенных ему, когда он был сотником. Многие ли из них сумели выжить? Где они? Как они? После боя надо будет непременно отыскать их и посмотреть на месте. Всё-таки он до сих пор чувствовал ответственность за них, хотя уже больше, формально, не был их командиром.

Бойцы его десятка, собранного из опытных ветеранов, двигались наравне с командиром. Никто из них не погиб и даже не был серьёзно ранен. Они — надежные боевые товарищи. За них нет смысла волноваться. А вот мальчишки, для которых эта война стала первым и, поистине, ужасным опытом, могли сломаться. Сломанный человек на войне долго не живёт. Или погибнет от рук неприятеля или струсит, попытается сбежать и закончит жизнь под топором палача. Ломаться нельзя. Вот гнуться можно, но только с тем условием, что потом обязательно выпрямишься снова.

Неожиданно стало тихо. Семён даже не понял, как это произошло. Вроде вот только вокруг гремели выстрелы, взрывы, крики, свист, стоны. И вдруг тишина. Мгновение ослепительной тишины. Всего одно мгновение. А после она взрвается ужасающей болью. Выронив огнебой Семён схватился за голову и сам не заметил как упал. Ноги больше не держали его. Нахлынула волна страха, беспросветного ужаса.

Окружающие звуки вернулись, но долетали будто через вату. Семён сжал зубы, но заметил, что те, против воли, выбивают чечётку. Картинка в глазах окрасилась алым, но он всё же увидел, как из остановившегося на месте танка пытаются вылезти окровавленные танкисты. Их движение неточны, дёрганы. Кто-то и вовсе падает, едва сумев выбраться из гудящей, как колокол, брони.

Семёну сейчас не до того, чтобы оглядываться. Но что-то невольно попадает в поле сузившегося зрения. Вот солдат его десятка катится по земле зажав голову руками и совсем забыв про выпавшее из рук оружие. Вот пытается встать танкист, видно крепкий мужик, всё лицо у него в крови, кровь течёт из глаз и ушей.

На непонимающих что происходит людей набрасываются степняки. Видно, что их тоже задело. У кого-то из глаз или рта, без видимой раны, течёт кровь. Однако, в отличии от почти всех стрельцов, степняки способны стоять на ногах и их руки сжимают оружие, а лица искривлены в жажде убийства.

Нащупав лежащий рядом огнебой Семён, не пытаясь встать, с колена, стреляет в набросившееся на него степняка. Тот падает, но за ним следующий. И снова выстрел. Благослови господь многозарядные огнебои.

Пока он действует, а не думает, вроде немного легче и ощущение ужаса уже не такое беспросветное. К Семёну понемногу возвращаются силы. Как будто самое главное преодолеть первый, самый страшный порыв и дальше уже будет немного легче. Опираясь на огнебой он встаёт. Пытается идти. Спотыкается об лежащего на земле солдата из его десятка и не придумав ничего иного пинает его и продолжает пинать пока тот наконец не начинает отмахиваться и не делает попытки встать.

— Возьми свой огнебой! — кричит ему в лицо Семён. Окружающие звуки по-прежнему приглушены, но от собственного крика становится немного легче. — Возьми и стреляй!

К счастью, подчинённый слушается его и вместе они отстреливаются от троих степняков нацелившихся на пытающихся с трудом стоять стрельцов.

Дрожащими пальцами Семён пытается перезарядить огнебой. Патроны падают на землю из неловких рук. Он садится на колени и упорно их собирает. Наконец огнебой перезаряжен. В это время товарищу, которого он поднял пинками, сносит голову подобравшейся со спины степняк. Семён неловко, но сильно, как он делал почти всю свою жизнь, колет штыком насаживая степняка на трёхгранное остриё и затем, привычным движением, сбрасывает тело.

Вокруг побоище. Степняки колют и режут русских солдат. Мало у кого получается встать на ноги и оказать сопротивление. Большая часть лежит на земле скорчившись в позе эмбриона и так принимает свою смерть.

Семён отходит к группе стрельцов пытавшихся держаться на ногах, поддерживать друг друга и даже целенаправленно отходить к Венёву. Городские ворота до сих пор стоят распахнуты и некому закрыть их. Охраняющая ворота стража, пушкари на стенах, оставленные в запасе стрельцы — все лежат оглушённые дьявольским колдовством, убивающим звуки вокруг.

* * *

Поток внезапно нахлынувшего страха похож на пропущенный удар. Стоявший на самом краю и державшийся за поручень матрос внезапно падает, переваливается через поручень и с криком летит вниз, но этого никто не замечает.

Секунду назад Леонардо вглядывался в непонятные приготовления осман, а сейчас едва способен стоять, вцепившись в один из канатов, испытывая безотчётный ужас и чувствуя, как невероятно быстро, словно пойманная дикая птица в руках, забилось в его груди сердце.

— Что? Что происходит? — кричит внутри черепной коробки его разум пока сам мастер задыхается от нахлынувшего ужаса: — Чего именно я боюсь? Почему мне вдруг стало так сильно страшно?

Губы пытаются шептать слова литании: — Страх — убийца разума. Я встречусь лицом к лицу со своим страхом. Я позволю ему пройти через меня и сквозь меня.

Но страх не проходит! Страх не проходит!

Перехватывая руками, чтобы не упасть, Леонардо хватается за сплетённый из тонкой металлической проволоки канат и чувствует, как сильно тот вибрирует под пальцами.

Вибрация?

Звук?

Мастер открывает рот и, что есть силы, кричит, захлёбывается, но не прерывается и кричит ещё сильнее. Отчасти помогает. По крайней мере хватает сил оглянуться и увидеть всю команду небесного корабля лежащих на палубе и дрожащих крупной дрожью.

— Кричите! — требуется Леонардо пытаясь тормошить их. — Пойте! Или молитесь! Вслух! Громко!

Его потуги увенчиваются успехом. Царевич начинает читать молитву, остальные присоединяются к нему, повторяя слова.

— А теперь песню! — требует Леонардо. Как назло, на ум не приходит ни одной русской песни. А ведь слышал и не раз и даже пел вместе со всеми, но вот так, сходу, пока раскалывается голова, вспомнить не удаётся. Хотя, кажется, вспомнил одну.

— Ох вы гусли, мои гусли! — орёт Леонардо.

Остальные смотрят на него как на умалишённого. Но тиски страха разжимаются ещё маленько и этого хватает чтобы перерезать верёвки удерживающие мешки с песком и заставить дирижабль резко подняться, выходя из фокуса звуковой волны.

— Что это было? — мотает головой царевич.

— Звук!

— Какой звук?

— Неслышимый звук из этих труб вызывает страх и помутнение, — объяснил Леонардо.

Немного придя в себя и подобрав чудом не улетевший за борт клинок, он смотрит на поле боя и увиденное совсем не радует. Ни о каком хоть сколько-то упорядоченном сражении говорить не приходится. Тёмные точки степняков, причём пеших, лошади не выдержали страшного звука и разбежались. Точки степняков полностью поглотили ряды, где раньше стояли стрельцы. Стальные кружки танков стоят и не двигаются. Видно, что некоторые стрельцы пытаются организоваться и дать отпор или, хотя бы, отступить в сторону города, но их мало и получается у них ужасно.

На месте стоянки осман оживление. Вовремя отступившие отряды янычар двигаются обратно к городу, но по широкой дуге, словно обходя что-то невидимое — широким конусом исходящее из направленных на город труб.

— Как остановить звук? — спрашивает сам себя Леонардо. — Тем более если он невидим и, похоже, легко проникает сквозь стены и прочие препятствия? Только с помощью другого звука. Надо бить во все колокола, стрелять из всех пушек. Но как сказать об этом тем, кто внизу?

Он с силой суёт цветные флажки в руки одном уз матросов и требует: — Передавай вниз чтобы били в колокола. Что есть сил били во все колокола.

Матрос слушается. Флажки мелькают, но видимо некому в пострадавшем городе смотреть в это время наверх.

— Нужно спустится, срочно, — требует Леонардо. — Пока янычары не подошли к Венёву, а степняки не захватили открытые ворота.

— Дирижабль не умеет летать быстро. Ты сам прекрасно это знаешь, — огрызается царевич. — И я не могу посадить единственный воздушный корабль у города, который скоро может быть захвачен. Мы возвращаемся в Тулу.

— Город будет захвачен если никто не догадается ударить в колокола, — спорит Леонардо.

— Но как?! Как мне так быстро доставить тебя на землю? — переходит на крик Иван Молодой. — Корабль не может спускаться быстро, а человек не умеет летать самостоятельно!

— Может быть всё же умеет, — говорит Леонардо и достаёт хитро сложенную кипу ткани.

— Что это?

— Крылья!

— Для полёта?

— Не совсем. Чтобы спрыгнуть, но не разбиться.

Леонардо начинает застёгивать на себе десятки ремешков.

— Безумец! — качает головой царевич. — Ты хотя бы уже испытывал его? Уверен, что этой ткани хватит чтобы удержать человека в воздухе?

— Не испытывал, — признаётся Леонардо. — Но я считал и цифры сошлись. Как раз планировал, при случае, привязать к свинье и испытать. Похоже хрюшке не стоит опасаться, на этот раз первым пойду я.

— Стой! Царь голову мне свернёт если ты пропадёшь, — признаётся Мишка.

— Тогда идём вдвоём, — предлагает Леонардо. — У меня этих штук две.

— Ты же хотел одну свинью запустить?

— Сначала мешок с песком, чтобы проверить расчёты. Потом уже свинью.

— Так ты в них не уверен?!

— Уверен! Просто ещё не проверял, — Леонард протягивает второй тюк со свёрнутой тканью Мишке. — Так ты будешь прыгать или нет?

— В город, который вот-вот захватят османы? С борта летающего корабля? С угрозой разбиться в лепёшку? Конечно буду! Черти тебя побери, Леонардо. Если ты где-то ошибся, то я пробью землю и попаду прямо к ним в котёл. С доставкой и прямо на место.

— Уверен, ты там быстро прищемишь хвост самому главному чёрту.

— Запомни, — наставлял Леонардо. — Оказавшись внизу мы снова попадёт под воздействие невидимого звука. Чтобы противостать ему нужно кричать или громко говорить. Поэтому пока будешь летать вспоминай молитвы, песни, бранные слова наконец.

— Я тебе прямо сейчас могу сказать очень много бранных слов, — признался Михаил.

— Отлично, друг! Так держать! Главное, чтобы их не выдуло из тебя ветром. И помни — самое главное это начать бить в колокола. Звук против звука. Только так есть шанс.

Он подошёл к краю гондолы. За краем — пустота.

Леонардо отстегнул крепящий его к страховочному канату карабин. Выпавший за борт матрос, его только сейчас втянули обратно, смотрел на него совершенно круглыми, расширенными от ужаса глазами.

— Ты безумец! — сказал царевич.

Мастеру сейчас показалось или в голосе Ивана Молодого проскальзывали нотки… зависти. Как будто он тоже хотел бы спрыгнуть с летающего корабля, отдавшись на волю ветра, положившись на разворачивающееся куполом полотнище лёгкой ткани за спиной да на господа бога, который, как известно, никогда не выдаст настоящего смельчака даже если тот не слишком-то в него верит. Неужели царевич хотел бы прыгать в осаждаемый османами Венёв и только чувство долга и ответственности за небесный корабль не позволяет ему забрать запасной комплект у дрожащего как осиновый лист Михаила?

— Я всё рассчитал, — произнёс Леонардо. Кого он хотел подбодрить? Может быть мнущегося за спиной друга? Царевича? Судьбу? Или всё-таки самого себя?

Шаг в пустоту. Свист ветра ушах. Сердце в пятках и всё-таки развернувшийся купол из ткани над головой. Сильный рывок вверх, такой что он на мгновение задохнулся. Превратившееся в полёт падение даёт возможность оценить бесконечную красоту и свободу недоступную ни на грешной земле ни, даже, на борту воздушного корабля. Неужели именно так, каждый миг своей жизни, чувствуют себя птицы? Тогда он точно знает, чего хочет. Он хочет быть птицей.

С диким криком «свят-бог, защити меня грешного!» Михаил прыгает следом за мастером.

На секунду Леонардо испугался что тот забыл оцепить карабин от страховочного троса и его полёт сейчас прервётся, а сам смельчак повиснет словно грузило на леске. Но нет, Мишка не забыл. Купол ткани раскрывается у него над головой. И он кричит. Не поймёшь — от страха или от восторга или потому, что вспомнил наставления Леонардо.

Мастер тоже кричит что есть мочи: — Колокола! Надо бить во все колокола!

Может быть его услышат там, внизу? Нет! Тогда он сам. Главное приземлится осторожнее и ничего себе не сломать. Но осторожнее не получается. Перед самой посадкой он попадет в конус излучения. Несмотря на всю моральную подготовку приступ беспросветного ужаса на секунду выбивает его из себя. Пока Леонардо борется со страхом внутри себя, его тело, безвольным мешком, падает на землю и раздуваемый ветром купол ткани ещё какое-то время тащит и волочит его по главной улице Венёва. Хорошо ещё что в направлении ближайшей церкви. Вот только, чтобы ударить в колокола, надо сначала суметь встать.