Рудознатец Спиря все сидел. Теперь и вовсе не выбраться отсюда.

— Тебо каторга не страшна, тебе половину головы не обреешь: ты наготово плешивый,[404] — смеялись над Спирей арестанты.

Не зная ничего за собой, Спиря лишь недоуменно озирался кругом. Он сидел терпеливо, полагаясь на справедливость людей. Пришел он в тюрьму сухонький, седенький, принес на одежде лесные запахи, казалось, в волосах его застряли лучики вольного солнечного света. Но скоро все это утратилось.

С первого дня на Спирю набросились паразиты. Сначала он пытался «обираться»[405], а потом понял бесполезность этого. По всему телу не прекращался зуд.

Дюжий мужик радушно улыбнулся Спире, раздвинув заросли свалявшейся шерсти на лице. Ему удалось согреть горсть гороха. Сварить не дали, а как только над чугунком показался парок, мужика отогнали от печки такие же здоровяки, как он. Но и это было хорошо. Разгрызая твердые зерна белыми зубами и прихлебывая теплую воду, здоровяк кивнул Спире:

— Тебе в диковинку? Ничего, обвыкнешь. Я так больно рад, что от барыни направили. Тут жить можно. Сначала приволокли меня в покои губернского правления. Гляжу, шесть стенных цепей. Ну, как наши дома. В губернском погостил, да за неопределенностью воли сдатчика меня пихнули сюда. А против домашних эти — кружева! — потряс он цепями.

…Спиря, несмотря на свои семьдесят лет, зимой, как летом, охотно уходил в леса: ценили знание руд и давали время для поиска. Пусть за всю оставшуюся жизнь найдет еще один рудник, так пользы принесет больше, чем догнивая в шахте. Все горные тропы были известны ему, и он в лесу как дома. Раннюю осень рудознатец любил больше всего. Пересвистываясь с птицами, Спиря на заре шел руслом речки, шел не торопясь, оглядывая обнаженные в берегах пласты, отбивал кусочки камня, колупал глину в подмывах. Нередко находил пещерки, тогда залезал туда, ощупью исследовал, выносил на свет пригоршни земли или осколки породы; если Спиря предполагал в пещере змей, он разводил костер и ждал, когда меж камней скользнут страшными лентами гадюки — одна, две, а то и дюжина. Угадай, есть ли там еще или уже все?..

— На работу бы, — произнес Спиря, тоскуя по синему небу, по вольному воздуху.

— Вот чего нет, того нет, не жди, не пускали и не пустят, — сказал помрачневший здоровяк, — с работой бы и вовсе без горя.

Надрывая сердце, Спиря смотрел в окно, а в углу в два голоса гнусаво тянули беспаспортные раскольники:

А заводские ребята были рады, когда добрались до тюрьмы: кожаных подкандальников не дали — руки и ноги за дорогу ободрало железо. В снабжении арестантов всем необходимым опыт у Селастенника был еще маловат.

«Братьев вольности», как особо важных преступников, распихали по одиночкам. Для начала, казалось, не так плохо. Это потом, когда начнешь сходить с ума, на любые муки и грязь с радостью променяешь одиночку.