Сосульки точили непрерывную капель. На потемневшей дороге обнажился навоз. Под коровьими лепешками образовались ледяные ножки, и по обе стороны улицы стояли ряды таких грибов. На катушке уже никто не катался, гора облысела, чернея буграми земли. Река вздулась и посинела; иногда блестела на солнце открытая вода, но это была лишь наледь. За ночь она покрывалась льдом, а днем опять бурлили ручьи и талая вода подпирала лед снизу. Редкий пешеход переходил реку, и то за самым неотложным делом, неся в руках шест, чтобы не провалиться под лед с головой.

Потом вплотную подошла весна. Деревья еще не оделись листвой и тихо качали черными узловатыми ветвями, но по земле всюду через прошлогоднюю листву пролезала зеленая щетинка первой травы. Вороны и грачи тащили ветки, порхали воробьи с пушинками в клювах, хлопотали голуби, суетились синицы, чечетки[58], и вся эта птичья возня сопровождалась радостным гамом и писком.

Придорожные канавы и разлившиеся лужи наполнялись водой, а в низинах образовались целые озера. Лужи не остались без внимания ребят: повсюду двигались самодельные плоты. Петька степенно прогуливался, с завистью посматривая на других, и… вытащил из дому огромное Мотино корыто.

Ребята, на плоту из нескольких досок, разинули рты, глядя, как Петька ловко ехал, отталкиваясь веслом.

— Вот это здорово! Давай кататься пополам, — сказал Володька.

— Лучше ты тоже возьми у мамки корыто и поедем наперегонки, — ответил Петька.

Скоро два корабля бороздили воду, при встрече гудели, давали задний ход и перегоняли друг друга. Петька старался развить предельную скорость. Дело подвигалось довольно успешно, но внезапно он перевернулся на самом глубоком месте и едва вылез из канавы, мокрый с головы до ног.

Петьке скоро пришлось совсем расстаться с селом. Отец устроился работать на железную дорогу, искал в городе квартиру, а Петька с матерью пока переехали на строящуюся лесопилку к тете Насте.

— Чего торопиться в город? Пусть мальчик окрепнет на вольном воздухе, — уговаривала тетя.

Домá поселка при лесопилке выстроились в линию перпендикулярно реке, окнами к заводской площади. На окнах не было ставней, дворы не были огорожены, службы[59], отступая шагов на тридцать, вытягивались в ровную цепочку позади домов. Тут образовался общий двор, объединяющий в одну компанию всех ребят.

Лесопилка с ее поселком выглядела жилым островком, ограниченным грядою голых бугров и рекою. Заросли кустов начинались сразу за служебными постройками.

Посередине огромной площади, с пеньками и озерками незасыпанного болота, достраивали двухэтажный корпус с красной трубой невиданной высоты. От заводского корпуса в трех направлениях тянулись ряды столбов для будущих эстакад; к реке спускались скелеты транспортеров-лесотасок.

Река Жиганка тут выглядела иначе. Берег был укреплен забитыми в землю кольями, колья оплетены прутьями, а образовавшиеся кошелки засыпаны галькой. Местами берег был устлан красным плитняком. Бревенчатый сруб, загруженный крупными камнями, выдавался в реку и отбивал течение; из воды торчали ряды свай для будущей лесотаски.

«Где же тут купаться?» — подумал Петька, рассмотрев колья, забитые даже под водой, и с грустью вспомнил Муру. Плавать он научился, но броситься в быстрое течение было страшновато.

С новыми друзьями он играл по целым дням. Найти ребят в хаосе постройки было почти невозможно: они лазали в подземных ходах котельной, взбирались на громадные маховые колеса в машинном отделении, поднимались по скобам в кирпичной высоченной трубе, спускались в глубокие колодцы, лазали между бесчисленных штабелей бревен, балансировали на пролетных балках эстакад.

— Все носитесь, а смотри-ка здесь как пусто, — сказала тетя Настя Петьке и показала на пустующий палисадник[60] перед ее квартирой.

— Я тут разведу сад. Мы устроим так, чтобы весело было глядеть, — живо откликнулся Петька.

Дядя Вася попросил:

— Рябинку принеси.

Петька вовлек сверстников в свою затею. С лопатами и корзинками для высадков, ребята отправились в лес. Пошли вчетвером, по двое в ряд. В первой паре Петька с Ильюшкой, во второй — Ванюшка с Эдькой. Это походило на военный строй, но неожиданно увязалась сестренка Ильюшки, Варька. Она шла то сбоку, то забегала вперед, то отставала и кричала, чтобы ее подождали. Ее суетливость портила колонну.

В лесу ребята разошлись и перекликались. Петька шел, пока не смолкли голоса. Рябину он нашел, начал откапывать и только тогда сообразил, что ему с ней не справиться.

Рябинку поменьше Петька все же выкопал и, сунув в корзину для полноты комплекта два каких-то кустика, поспешил на крики ребят. Он вышел к реке у шиверы, что ниже лесопилки по течению, где по каменистому перекату можно забрести до середины реки.

Широченная россыпь галечника медленно и ровно понижалась, и лишь у противоположного берега дно круто уходило в глубину. В конце шиверы было спокойное плесо[61] с ямами.

Петька увидел одинокого рыбака. Он «маял» рыбу, то отпуская ее и забредая по пояс в воду, то подводя к берегу. В конце концов он настолько замучил десятифунтового ленка, что рыба легла на бок и далась в руки.

Когда рыбак, утомленный не меньше ленка, выбрел из воды и уселся отдохнуть, Петька с изумлением узнал в нем старика Ничипуренко, «зимогора» из острога.

— Дяденька, ты как сюда пришел? — спросил Петька.

— Хы, как пришел! Вот выпустили, и пришел. Чай, лето теперь! Я уж давно гуляю. Угнали нас тогда в Усолье, да я обратно к своим местам подался. Как тюрьму-то, отстраивают ли? Надо сходить посмотреть, — может, помочь… а то прокопаются чалдоны до позднего снегу. Надейся на них!

— Опять пойдешь в тюрьму?

— Кому острог, кому — царский дом. А иначе куда же мне, милок, податься? Така наша жизнь.

— Дяденька, а Котова арестанта не видел?

— Я про тех ничего не слыхал, как увезли, так и нету…

— Большая рыбина! Вот бы нам такую поймать! — воскликнул Ильюшка. Ребята подбежали и помешали разговору.

— Однако маятно рыбачить так. С коротким удилишком за ним побегаешь, так ноги отобьешь по камням. Вот с бредешком[62] бы здесь да ночью! Э-эх, тут можно взять рыбы! — отозвался рыболов, откашливаясь.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Ильюшка, когда «зимогор» опять побрел в воду.

— В остроге он сидел, — ответил Петька с таким видом, словно там он с ним и познакомился.

— А у нас настоящий военнопленный есть, Адольфыч, — похвасталась Варька.

— Врешь!

— Верно, верно, — подтвердили ребята, — настоящий.

— Покажите, — просил Петька.

Эдька с Ильюшкой повели Петьку показывать ему «своего» военнопленного. У человека высокого роста в одежде было что-то необычное. Такие брюки, куртку и кепи мышиного цвета и грубые ботинки с обмотками Петька никогда не видел.

— Что он тут делает? — спросил Петька.

— Живет.

— Так и ходит? Не убьет он никого?

— Ну-у, — засмеялся Эдька, — видишь, чулки вяжет…

Пленный сидел на пороге маленького домика, построенного рядом с баней, и вязал перчатку. Крючок быстро мелькал в его руках.

Петька явно осуждал пленного за такое занятие и смотрел на него «свысока», хотя тот, даже сидящий на пороге, был чуточку выше его.

Считая, что долгим взглядом он недостаточно хорошо выразил свое отношение к армиям Вильгельма и Франца-Иосифа[63], Петька вдобавок сказал:

— Тоже солдаты! Чулки вяжут, а воевать полезли. Ух и надают им наши! Чего с такими воевать! Он, поди, и трус еще.

— Я тебе покажу, какие перчатки он связал моему отцу, — пообещал Эдька.

— Ну и что! И Варька ваша свяжет! — сказал Петька Ильюшке.

— Нет, не свяжет, — заспорил Эдька, — и на фабрике так не сделают: у него с узорами.

— А невод он нам не свяжет? — спохватился Петька.

— Что ж ему делать, раз в плен взяли, свяжет.

Но в ответ на предложение ребят Адольфыч, видимо недостаточно их понимая, понес какую-то околесицу, говоря, что перчатки для мальчика вязать не нужно, что он часто снимает их, быстро рвет, рукам холодно, а вязать «из толстых ниток — есть шпагатов — маленькую вещь есть тяжело», что в России нужно многим перчатки, вот когда он откроет мастерскую, то и для маленьких можно делать перчатки.

Говорил он, страшно коверкая слова, и Петька махнул рукой:

— Не будет толку!

Несколько дней ребята соображали, как бы устроить бредень. Выручил караульщик из будки на берегу, отдав им старую сеть. Ее привязали бечевками к веревке, веревку — к палкам. Через час бредень был готов, и все загорелись желанием сегодня же отправиться рыбачить.

Если остальные ребята спали на чердаках и могли улизнуть в любую минуту, то Петьке как гостю, спавшему на теткиной постели, выбраться было труднее. Он, взвесив все возможности, решил честно отпроситься у матери. Однако о ночной рыбалке она и слышать не хотела.

— Пойди-ка принеси воды, — сказала она.

Покорно исполнив то, что требовалось, Петька не отступал со своей просьбой.

— Мама, пусти, ей-богу, мама, пусти! — поднывал он довольно тягуче.

— Отстань, надоело мне тебя слушать!

— Да пусти ты его в самом деле. Пусть бегает последнее лето. Посидят у костра, — ну что с ним сделается! Ах, хорошо это… в ребятах развивается мечтательность. Я сам любил… — сказал дядя Вася.

— Вот тебя и выгнали из гимназии за твою «мечтательность», — раздраженно сказала мама. Но Петька знал, что дядю выгнали из гимназии за участие в революционных сходках. За стачку на заводе получил он «волчий билет», и ему в России работы не было, потому он и в Сибирь приехал. Маме тут же стало стыдно своих слов, и дядя Вася украдкой подмигнул Петьке: «Дело выйдет». После этого борьба продолжалась недолго. Петька был отпущен с непременным условием — ни под каким видом не лазить в воду.

Как только по домам начали гасить огни, рыбаки собрались на берегу Жиганки и пошли, спотыкаясь о лежни[64] из бревен, оступаясь в ямки, незаметные днем.

На шивере ребята прежде всего разожгли костер, сели вокруг огня и ждали, когда ночь заглохнет. Общее внимание привлекла картошка, которую Эдька насадил на прутик и жарил на огне.

Прут перегорал, картошка проваливалась в костер, он доставал ее, снова насаживал, жарил и, ежеминутно пробуя, хвалил ее необычайный вкус. Когда картошка окончательно обгорела, — всем досталось по малюсенькому кусочку обугленной корки. Хваленого вкуса картошки так никто и не понял, однако разом всем захотелось есть, и тут же были уничтожены взятые из дому припасы.

Когда темнота сомкнулась около костра, так что в пяти шагах от огня ничего не было видно, ребята размотали сетку и решили забредать в воду.

Быстрая вода стремилась вывернуть бредень. Петьке с речным крылом бредня приходилось бежать по каменистому дну, перегоняя течение, чтобы не дать ему надуть сетку пузырем, которым можно было поймать рыбы столько же, сколько зачерпнуть выпуклой стороной ложки.

Бредень вытаскивался легко, но был пуст. После нескольких тонь[65] ребята спустились вниз по течению, к началу заводи с песчаным берегом и ямами.

— Давайте забредем по глубине, — предложил Петька, подрагивая от ночной прохлады.

С песчаной косы он неожиданно оступился в яму и всплыл. Не выпуская из рук палки, он постарался выкарабкаться на мелкое место и медленно возвращался к берегу. «Вот что значит течение! Там бредень сам летел вперед, а тут невозможно вытянуть», — думал Петька, с трудом переставляя ноги.

— Ваня, ребята, помогайте, а то сил нет! — взмолился Эдька на другом конце бредня. Ребята взялись по двое за каждую палку, и, когда вышли из воды, Ильюшка показал пальцем на бредень:

— Конечно, тяжело тянуть! Вон какую коряжину выволокли. Я говорил, что не нужно забредать, а теперь сами виноваты.

Тут «коряжина» вдруг шевельнулась.

— Рыба! — крикнули разом трое и бросились вперед.

Все свалились на шевелящуюся в воде сетку. Стукаясь лбами, захлебываясь в каше из песку и воды, вопя от рыбацкого азарта, ребята хватали и мяли друг друга. Что тут произошло, из-за темноты невозможно было точно угадать. Во всяком случае в этой сумятице пострадали бока злополучной рыбы.

Эдька животом придавил голову Петьки ко дну. Захлебываясь, Петька брыкнулся изо всех сил, встал на ноги и тотчас бросился в сторону, где, как ему показалось, билась пойманная рыба, но вцепился в ногу Ильюшки.

Сколько времени возились ребята, — никто сказать не мог. Может быть, это длилось одну минуту, две или целых пять. К тому времени, когда они выбились из сил, рыба давно уже ушла, а бредень зиял дырами, через которые рыболовы могли пролезать по двое.

Прошла горячка, и холод появился где-то под коленками, поднялся выше, забрался в рубахи, прилипшие к телу, и застучали зубы. Дрожа до последнего волоска мокрых вихров, ребята вернулись к потухающему костру, волоча за собою ни на что не годный теперь бредень.

Подкинув дров, они старательно раздули огонь. От рубах повалил пар. Когда немного подсушились, настроение улучшилось и ночь показалась опять теплой… О возвращении домой никто не думал. Над лесом просветлела полоска неба, потом показался диск багровой луны.

— Ишь, лупоглазая, — пригрозил Ильюшка.

— Как блин нажаренный! — сказал Ванюшка.

— Да, как пятак, — подтвердил Эдька.

— А читали вы книжку про то, как на луну летели? — спросил Петька.

— На чем? На воздушном шаре?

— Нет, там из пушки выстрелили.[66] В ядре летели, а внутри все было как в комнате.

— А что! Давайте, — согласился Ильюшка.

— Так ведь пушки-то у нас нет…

— Можно из нашей трубы выстрелить. Вон она какая здоровая. Как луна поднимется как раз над трубой, так и выпалить.

— Не выйдет, — вздохнул Ванюшка, — хотя труба сейчас пустая и стоит без дела, но все равно механик не разрешит.

Эдька лежал на спине и глядел на бегущие перед луной облака. Ему казалось, что движется он и луна, а облака стоят на месте. Эдька мечтательно проговорил:

— Вот бы так плыть и плыть по реке… не зная куда. А кругом темно и нету берегов…

— А я плавучий огонь пущу, — сказал Петька.

Он взял несколько поленьев и сучков, сложил их на воде крест-накрест и сверху наложил щепок и головешек от костра. Тихонько оттолкнув от берега свой плавучий огонь, он смотрел ему вслед.

Уносимый течением костерок еще долго был виден. Он как бы подмигивал издали, звал с собою, потом на миг превратился в едва различимую точку и совсем исчез из виду.

Все рыбаки по примеру Петьки пустили огненные плоты и долго глядели на удаляющиеся огоньки.

— Эх, так бы и поплыл за ними! — сказал Петька.

— Я тоже, — отозвалось несколько вздохов. — Простая щепка столько проплывет, все «увидит», а мы…

Давно скрылись огоньки; притихнув, ребята сидели молча, и каждый мечтал о своем. А Петька думал о том, что скоро они с мамой поедут в город, а там придется серьезно заниматься делом: гимназия не то, что начальная школа, где знаешь больше других и можно не готовить уроки. Там начнется новая жизнь.