Мы долго ездили, не могли найти, пока с нами (25 декабря) не поехал милиционер, быстро привезший нас к месту[514]. Лошадь в страхе захрапела… Я груду перепутанных человеческих тел, полузанесенных снегом… меня захватил безудержный крик муки и тоски… Страшная скорбь по случившемуся…»[515]

По данным В. В. Куликова, трупы нашли «на левом берегу Иртыша в саженях 30 от дороги, ведущей от крепости, в небольшой ложбине… Судя по тому, что под ними и вокруг них было много крови, отсутствовавшей в других окрестных местах, всех их убили залпом на месте их обнаружения»[516].

Однако у его коллеги А. А. Емелина было иное мнение: «У меня сложилось впечатление, будто трупы сюда привезли (лежали рядом друг с другом в ряд) и сложили[517]».

По словам Девятовой, «нашли 10 трупов у дороги через Иртыш у переправы. Девять трупов лежали в ряд лицом кверху, Брудерер – несколько впереди (возможно, он пытался бежать или его почему-то убили раньше остальных – ред.). Все без сапог, шуб и пальто, некоторые без пиджаков и в одном белье. Нашли трупы Брудерера с раной на лбу от сабельного удара, Барсова (Н.Я.) и Марковецкого (В.А.) со снесенным черепом. Мне при моем психическом состоянии было трудно осматривать трупы подробно, и я не могла увидеть все раны и увечья на них. Знаю со слов А.Н. Сперанского или Цлабыкина, что у трупа Лиссау был отсечен наполовину нос»[518].

По данным В.В. Куликова, «Марковецкий, видимо, стал приподниматься на руках и получил удар, почти отделивший лицо от черепа. В таком положении он и застыл[519].

Фомина вспоминала, как Девятова обнаружила труп ее мужа: «лицо Нила с кровавым пятном спокойно…»[520][521]

В.В. Куликов утверждал: «На трупе Фомина я видел огнестрельную рану на груди и рубленую рану на темени по направлению от лба к затылку…[522]»

Наталья Фомина вспоминала: «я тщетно пытаюсь представить себе, как он погиб. Эти вопросы непрестанно гвоздят мозг… он был зверски зарублен. Сабельными ударами переломлены руки, каждая в двух местах, рассечена голова, есть штыковые и винтовочные раны… Две раны на голове, сабельная, поперек головы сзади, и револьверная, в левый висок за ухом (след контрольного выстрела, сделанного адъютантом Черченко – ред.). Его вещи все изрублены, пропитались кровью, шапка и рубашка со штыковыми следами…[523]»

Колчаковский министр Г.К. Гинс признает, что «Труп Фомина носил следы не только огнестрельных ран, но и побоев»[524].

По версии же колчаковца Гутмана-Гана, поскольку «убитым (было – ред.) нанесено много сабельных ударов и штыковых ран», это произошло «во время завязавшейся борьбы. Очевидно, убитые отчаянно сопротивлялись»[525].

И хотя следствие ее не подтверждает, этого нельзя исключать, особенно в отношении «горячего» Фомина, неоднократно демонстрировавшем себя яростным бойцом. Недаром именно его труп имел наибольшее количество повреждений.

По данным «учредиловца» Ракова, трупы были так изуродованы, что Фомина опознали «По бороде», а жена Брудерера не узнавала его, пока не показали метки на его окровавленной рубашке»[526].

Потом, по данным Натальи Фоминой после «формальностей, разрешения на погребение, я успела взять Нила Валериановича и похоронить на кладбище, да еще, кажется, разрешили знакомым Барсова сделть то же…[527]»

Документы колчаковского следствия подтверждают версию В.В. Куликова и Н. Фоминой относительно того, что убитых ограбили, приказав им перед казнью снять с себя все ценное[528].

А младший надзиратель Омской областной тюрьмы К. О. Мум свидетельствовал, что тогда видел вернувшихся «к тюрьме конвойных солдат с верхней одеждой на руках[529]».

Отсутствие верхней одежды на трупах установили и при их эксгумации следователем Шредером. Для этого их достали из временной могилы, «ямы, вырытой в снегу» по распоряжению руководства милиции Омска[530].