Напуганный резонансом событий, 27 декабря Колчак освободил оставшихся в живых коллег Фомина. Но это не решило их проблем, поскольку вскоре охота на них возобновилась, о чем автор данной книги изложит в ее продолжении.

Заметим, что почти все замешанные в трагедии погибли не своей смертью. Причем многие прожили немногим дольше своих жертв. Первым в мучениях от тифа сгорел 26 февраля 1919 г. Вилленталь, недолго проносивший заработанные пролитием чужой крови штабс-капитанские погоны.

Старшие же командиры, отказавшись признать ответственность за трагедию, сделали виновными исполнителей – Барташевского и Черченко. Что наглядно характеризует их человеческие и нравственные качества. Впрочем, они не сильно настаивали на их преследовании. Так, последние данные по Барташевскому и Черченко прослеживаются по документам началом – серединой августа 1919 г., когда их дела передали военному прокурору Омского военного округа, который далее должен был привлечь их к суду.

Последний раз Барташевский упоминается в «Приказании по Омскому военному округу 15 августа 1919 г. … кому известно нахождение штабс-капитана бригады Красильникова Феофила Бартошевского… сообщить об этом командованию города Омска»[1106]. Этот документ цитируется на известном форуме «Белая Сибирь» без указания архивной сноски. И хотя доверять его содержанию полноценно нельзя, ничего удивительного в изложенных в нем данных нет.

Заметим, что, несмотря на совершенные Барташевским уголовные деяния, его в отличие от других колчаковцев, лишавшихся погон и за менее вызывающие деяния, например, появление в общественном месте в состоянии опьянения, не разжаловали. По неофициальным данным, в августе 1919 г. Барташевский выехал в Иркутск в штаб красильниковской бригады, куда уже должны были прибыть его подельники. Где и возможно найти его по ее документам, поскольку штабс-капитанов в ней было немного.

Так, на начало 1919 г. в бригаде по данным ее штаба числилось 70 офицеров[1107], тогда как по информации местной контрразведки – 170[1108]. Большинство из них – «младшие» чины. И даже с учетом увеличения бригады летом 1919 г., исходя из опыта других колчаковских подразделений, предположим, что из-за сильной нехватки у Верховного Правителя офицеров, штабс-капитанов из них вряд ли было более 20 человек.

Соответственно, их «просеиванием» можно получить искомый результат. Правда, этот «низенький»[1109] по данным А. К. Падериной (родственницы его подельника), но «лихого», по информации генерал-майора Иванова, вида, красильниковец, конспирации ради скорее объявился там под чужой фамилией. К чему располагало и наличие у него ранее полученного для бегства из Омска фальшивого паспорта.

Также нельзя исключать, что он отбыл в южном (семипалатинском) направлении, поскольку, по «неофициальным» данным, его в последний раз засекали в Омске в расположении анненковцев. Если это так, то возникает вопрос, что он там делал. Предположим: анненковцы могли его «подтянуть» за попытку мошенничества. Или напротив, оценив по достоинству его дерзость и «отмороженность», признали «своим» и вновь приютили.

И, памятуя события зимы 1918–19 гг., нельзя исключать, что приказ о его розыске издали лишь ради соблюдения бюрократических правил в отношении важного обвиняемого. Например, для приостановки судебного преследования исчезнувшего Барташевского, в чем Матковский был максимально заинтересован. И возможно колчаковские власти реально были в курсе его передвижений.

Впрочем, возможно, что высокопоставленные колчаковцы, у которых по части декабрьских событий было «рыльце в пушку», могли продолжать делать ответственными «стрелочников». В этом случае ввиду возложенных на Матковского ответственных задач поисками Барташевского вероятнее всего, занимались представители штабной военно-судной части его штаба.

Прочей достоверной информации по Барташевскому и другим членам его ликвидационной команды обнаружить не удалось. И если бы приговоры Черченко и Барташевскому вынесли, это стало бы известно – пресса не пропустила бы процесс над убийцами «учредиловцев».

Не случайно, что вышеупомянутый кооператор Емелин в декабре 1919 г. на заседании Государственного экономического совещания в Иркутске «резко осудил Правительство (колчаковское – ред.). Он указал, что убийцы Фомина гуляют на свободе и оно ничего не сделало, чтобы примерно наказать творивших дикие расправы с инакомыслящими…»[1110]

И бывший премьер Вологодский признает, что это стало одной из причин возмущения влиятельных кооператоров-бизнесменов и их перехода в оппозицию. Учитывая имевшийся у них объем денег, которыми они стали подпитывать партизан и большевистско-эсеровское подполье, это нанесло Колчаку мощный удар.

Что же касается других подельников Барташевского, то автор книги нашел в документах штаба красильниковской бригады одну «зацепку». Это распоряжение его начальника конца февраля 1919 г.: «Приобретите моторной смазки, пришлите подпоручиками Мальцевым, Шемякиным Иркутск…»[1111]

У Красильникова тогда служили братья Шемякины, представители не самой распространенной фамилии, штабс-капитан и прапорщик. Соответственно, с высокой долей вероятности речь в данном документе шла именно об одном из «барташевцев». Ведь, как известно, за участие в декабрьских расправах прапорщика Шемякина должны были повысить до подпоручика.

Однако, вероятно, большинство красильниковцев не успели уйти в эмиграцию и погибли.

Также не исключено, что они могли устроиться на советскую службу, благо у них имелись документы на другие фамилии. Например, родство с Николаем Черченко, убивавшим 23 декабря в том числе видных большевиков, не помешало его родному брату Ивану к середине 1930-х гг. трудиться в Народном комиссариате рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин) РСФСР[1112], по сути, на теплом «министерском месте».

Вероятно, он скрыл соответствующие факты при устройстве на работу при новом режиме. А возможно, что и его брат, следы которого теряются в Омске, также пристроился в одном из советских учреждений.