— Самоубийца! Самоубийца! Преступник! Бесчестный!

Подобные крики окружали меня со всех сторон. Где же находились эти безжалостные мучители? Порой мне случайно удавалось смутно разглядеть их, мелькавших в плотном мраке, и, когда отчаяние достигло предела, я бросался на них, собрав все оставшиеся силы. Но тщетно я бил воздух в припадке ярости. Саркастический хохот больно бил по ушам, в то время как тёмные силуэты растворялись во тьме.

Кому я мог пожаловаться? Голод терзал меня, а жажда сжигала изнутри. Некоторые проявления, свойственные материальному опыту, как мне казалось, сохранились. Я отрастил бороду, одежда начала рваться от постоянного напряжения в этом неведомом мире. Но самым мучительным было даже не ужасное состояние беспомощности, а непрерывная осада развращённых и порочных сил, которые преследовали меня на этих бесплодных и тёмных дорогах. Я впал в ярость и окончательно утратил способность связно мыслить. Я пытался обдумать своё положение, понять причины и выработать новую линию поведения. Но все эти голоса, эти перемешанные, беспрестанные обвиняющие крики окончательно сбили меня с толку.

— Что ты ищешь, несчастный? Куда ты идёшь, самоубийца?

Этот суровый, навязчиво повторяющийся упрёк вносил смятение в моё сердце. Несчастный — да, но самоубийца? Никогда! Эти проклятия, по-моему, не имели оснований. Я покинул своё физическое тело против воли. Я отчётливо помнил своё упорное противостояние смерти. Мне до сих пор слышались последние медицинские заключения, объявленные в больнице, помощь, которую мне оказывали, мучительное лечение после сложной операции на кишечнике, длившееся долгие дни.

Вспоминая это, я вновь ощущал прикосновение термометра, неприятные уколы шприцов и, наконец, последнюю сцену, предшествовавшую великому сну: мою ещё молодую жену и троих детей, смотревших на меня в страхе вечной разлуки. А после… Пробуждение в сыром и тёмном мире и долгая дорога, казавшаяся бесконечной. За что меня обвиняют в самоубийстве, если я был вынужден покинуть дом, семью и счастливую жизнь? Даже самый сильный человек рано или поздно познаёт предел своей выносливости.

Сначала я был твёрд и решителен, но постепенно стал поддаваться долгим приступам отчаяния и уже был далёк от того, чтобы иметь моральные силы примириться со своим концом. Я чувствовал, как слёзы, долго сдерживаемые, всё чаще заливали моё сердце.

Кому пожаловаться? Какой бы значительной ни была интеллектуальная культура, принесённая мной из мира, я не мог теперь изменить реалий этой жизни. Мои знания перед лицом бесконечности были подобны мыльным пузырям, которые уносит порывистый ветер, способный менять ландшафты. Я был подобен щепке, унесённой тайфуном истины далеко-далеко.

Спрашивая себя, не сошёл ли я с ума, я сохранял ясное сознание, убеждая себя, что всё ещё остаюсь собой. Физиологические потребности сохранились без изменений. Голод пронизывал всё моё существо, но, несмотря на прогрессирующее истощение, я не падал в полном изнеможении. Время от времени я находил, как мне казалось, дикие растения и жадно набрасывался на них. Я пожирал незнакомые листья, пил воду из мутных источников — насколько позволяли непреодолимые силы, гнавшие меня вперёд. Много раз я ел дорожную грязь, вспоминая насущный хлеб, и проливал обильные слёзы. Часто мне приходилось прятаться от огромных стай грубых, утративших человеческий облик существ, которые проходили мимо, словно ненасытные хищники. Это были ужасающие картины! Уныние росло. Затем я начал вспоминать, что должен существовать «Всевышний Творец жизни», где бы Он ни был. Эта мысль придала мне сил. Я, ненавидевший религию при жизни, теперь почувствовал потребность в мистическом утешении. Врач, чрезвычайно привязанный к предрассудкам своего поколения, я испытал нужду в новом мироощущении и счёл необходимым признать крах гордыни, которой так кичился на Земле. И когда силы окончательно оставили меня, когда я почувствовал, что полностью погрузился в грязь и не могу подняться, я взмолился Всевышнему Творцу протянуть ко мне Свои отцовские руки.

Как долго длилась моя мольба? Сколько часов я молился, сложив ладони, словно страдающий ребёнок? Знаю лишь, что дождь из слёз омывал моё лицо и все мои чувства сосредоточились на этой мучительной молитве. Неужели я был совершенно забыт? Разве и я не сын Господа, хоть и не стремился познать Его возвышенные деяния, погружённый в тщеславие человеческого опыта? Неужели Великий Отец не простит меня, подобно тому как даёт пристанище бессознательным птицам и хранит нежный цветок на диких полях?

Ах! Нужно было столь много выстрадать, чтобы понять таинственную красоту молитвы, познать угрызения совести и раскаяние, унижение и ужасающее несчастье, дабы в конечном счёте принять возвышенный эликсир надежды.

Густой туман словно рассеялся, и из него появился незнакомец, будто посланник Небес. Прекрасный старец улыбнулся по-отечески. Наклонился, посмотрел на меня своими большими ясными глазами и сказал:

— Крепись, сын мой! Господь тебя не оставит.

Горькие слёзы омыли мою душу. Взволнованный, я хотел выразить свою радость, облечь в слова утешение, охватившее меня, но, собрав последние силы, едва сумел спросить:

— Кто вы, великодушный посланник Господа?

Нежданный благодетель мягко улыбнулся и ответил:

— Зови меня Кларенсио. Я всего лишь твой брат.

И, видя мою истощённость, добавил:

— Теперь соблюдай покой и молчание. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил.

Затем он тотчас призвал двух своих товарищей и велел:

— Давайте окажем нашему другу неотложную помощь.

Прямо на месте была расстелена белая простыня, наподобие импровизированных носилок, и товарищи Кларенсио бережно приготовились перенести меня.

Когда они с великой заботой подняли меня, Кларенсио на мгновение задумался и сказал, словно вспомнив о неотложном деле:

— Пойдёмте же немедля. Нам нужно как можно скорее вернуться в Наш Дом.