Утро. Отсрочка исполнения приговора для тех, кто скорбит. На потемневшем небе появляются первые лучи солнца, возвращая кислород в этот удушливый мир, отчего становится немного легче дышать.

Я просыпаюсь на полу рядом с дверью ванной, Феликс распростерт на моих вытянутых ногах. Когда уже в восемнадцатый раз поворачиваю стеклянную ручку, дверь ванной по-прежнему заперта. Это антикварная ручка из рифленого хрусталя двадцатых годов прошлого века, ключ от нее давно потерян. А может, у нас его никогда и не было, хотя это не имело никакого значения, пока Мейси не начала запираться не с той стороны двери, как этой ночью. Когда она пробубнила из-под простыней «Плохой человек гонится за нами! Он сейчас доберется до нас!», прежде чем выскочить из постели.

Она так и не выходит.

Повсюду осколки стекла – валяются прямо на полу, даже ничем не прикрытые.

Вот уже целых четыре часа Мейси находится по ту сторону двери, и я слышу, как ее неистовый плач сменяется тихим подвыванием, а просьбы позвать папу становятся все тише, пока она, всхлипывая, не засыпает. И вот наконец появляется солнечный свет, прогоняя тени со стен.

Вот уже нескольких часов подряд я вновь и вновь прокручиваю в голове эти слова Мейси: «Плохой человек гонится за нами! Он скоро доберется до нас!»

– Ну пожалуйста, Мейси! – умоляю я в сорок седьмой раз. – Пожалуйста, выходи!

Но Мейси не хочет выходить.

* * *

Мейси сидит за столом в кухне, рассеянно уставившись на три блинчика, разогретых в микроволновке, которые лежат перед ней на тарелке. Сиропа в бутылочке осталось лишь на донышке, поэтому блинчики у нее почти сухие. Передо мной на столе вообще ничего, никакой еды. Я тоже тупо смотрю в стол. По крайней мере до тех пор, пока мне что-нибудь не подсунут под нос, что очень скоро произойдет. Отец наливает кофе в кружку, несет ее к столу и ставит передо мной на деревянную столешницу. Гладит меня по голове. Велит пить кофе. Велит Мейси есть свои блинчики.

В моей спальне наверху дверь ванной уже лежит на полу. Я сняла ее, выбив штыри из петель молотком при помощи толстого гвоздя. Отец объяснил мне по телефону, как это делается. Я сказала ему, что он мог и не приезжать – у нас всё в порядке. С Мейси всё в порядке, с Феликсом всё в порядке, со мной всё в порядке. Но отец ни на долю секунды не поверил, что с кем-то из нас всё в порядке. Наверное, из-за паники в моем голосе или из-за того, что Мейси заперлась на ночь в ванной и, лежа на полу из мозаичной плитки, плакала, пока не заснула. Я не знаю. Или, может, из-за того, что Феликс опять закатил истерику – в животике у него пусто, а я была слишком занята для того, чтобы покормить его, выбивая штыри из петель массивной филеночной двери, и это после шестидесяти семи безуспешных попыток выманить оттуда Мейси без применения всяких подручных средств.

Я не могу находиться в двух местах одновременно.

– Попросить о помощи – это нормально, – говорит мне отец, пока Мейси тычет в блинчики своей детской вилочкой, на ухватистом бирюзовом черенке которой изображена умилительная мультяшная корова. Но она не ест блинчики. Она крошит их, раздергивает на части. Просто-таки терзает эти блинчики. – Знаешь, тебе совсем не обязательно справляться со всем этим в одиночку.

Но я и так уже одна, разве не так? И неважно, сколько бы народу ни находилось сейчас в этом доме, со мной, я все равно одна.

Моему отцу еще только предстоит подняться наверх и увидеть дверь ванной, беспомощно валяющуюся на полу, осколки стекла от фотографии в рамке, разбросанные вокруг нее, и кучу скомканных бумажных салфеток, в которые я выплакала целое озеро слез – глаза у меня теперь такие красные и опухшие, что практически закрыты.

– Я все-таки попросила помочь, – говорю я отцу, когда он протягивает мне мою тарелку с разогретыми в микроволновке блинчиками без сиропа и приказом их съесть. – Вот потому-то ты и здесь.

Он наполняет свою кофейную кружку мыльной водой из кухонной раковины и несколько раз взбалтывает ее, прежде чем протереть керамическое нутро кухонным полотенцем. Отец не оставляет мне эту кружку, чтобы я ее вымыла. Сложение у него худощавое, слишком уж худощавое, а волосы на голове напоминают волосики на голове у Феликса. Одевается он почти что по-стариковски – брюки на нем со слишком высокой талией, а узоры на его рубашках с воротничками давно уже не в моде и ныне считаются винтажными. Одежда на его жилистом теле выглядит какой-то обвислой, ткань словно поглощает его тело. На мой взгляд, он слишком быстро стареет.

– Ты нашел тот чек? – спрашиваю я его, только сейчас вспомнив о пропавшем чеке от арендаторов моего отца, на две тысячи долларов арендной платы.

Передаточную подпись он на нем поставил, но так и не внес эти средства на счет. Конечно, за это нужно благодарить мою маму – которая бесцельно бродит по дому и все перекладывает с места на место. Незадолго до рождения Феликса и смерти Ника этот пропавший чек был крайне насущной проблемой – еще меньше недели назад мы с Иззи вместе сидели, роясь в вещах моих родителей в поисках этого чека, так ничего и не обнаружив, – но в суматохе последних нескольких дней о нем как-то успели забыть. Иззи – это платная сиделка, которая присматривает за моей матерью, когда нас с отцом нет дома. Родители Иззи умерли, когда ей было восемнадцать, а затем и девятнадцать лет – один от сердечной недостаточности, другая от четвертой стадии лейкемии, – и ей пришлось заботиться о восьмилетней сестре. Теперь, десять лет спустя, она трудится не покладая рук, чтобы заработать деньги на обучение этой сестры в колледже.

Иззи находится при моей матери с тех самых пор, как у той началась деменция, – или скорее с тех пор, как мы узнали, что это именно деменция, а не просто рассеянность. Она работает в одном из агентств по оказанию медицинской помощи на дому и, как говорит мой отец, просто настоящая находка. Волосы у нее всегда коротко подстрижены – есть в этом что-то мужское, но в то же время и женственное, – добела высвечены и часто украшены цветочками, а тело облачено в самый разнородный набор вещей: юбки с колготками вполне могут сочетаться у нее с узорчатыми носками до колен и всякими замысловатыми фенечками. У нее есть серебряный кулон на тонкой цепочке, на котором выгравировано ее имя – легко читаемым шрифтом, достаточно крупным, чтобы его могли различить пожилые люди и инвалиды. В том числе и моя мать. И когда она недоумевающе смотрит на Иззи, как это частенько случается, та снимает эту безделушку со своей шеи и показывает ее ей. «Иззи» – написано там.

Иззи готовит, убирает, тщательно следит за моей мамой в ванной, напоминая, что нужно вымыть вот тут и как следует потереть вон там. Она в какой-то степени няня – тогда, когда мой отец не может выполнять эту роль, а иногда и когда может, всегда готовая проследить за тем, чтобы моя мама не запрыгнула в машину и не решила прокатиться по району или не насыпала себе в миску наполнителя для кошачьего туалета, залив его молоком, и не попыталась съесть его ложкой – и то и другое уже проделывалось ею раньше. И не один раз. «Зачем вам там вообще наполнитель для кошачьего туалета, если у вас нет кошки?» – спросила я тогда у отца, а он лишь пожал плечами и ответил, что на этом настояла мама. Ну естественно, настояла… Потому что для нее по-прежнему существует кот, бедный Оливер, которого много лет назад переехал грузовик. Она все еще иногда видит его, прячущегося за занавесками.

Но самое интересное произошло в тот момент, когда мама решила подстричь волосы Мейси, незаметно исчезнув в кухне и вернувшись через несколько мгновений с ножницами в руке. Когда мы спросили ее, зачем она это сделала, мама ответила: «У Клары чем-то воняет от волос». В тот день Иззи выволокла ее из комнаты, а Мейси упала на пол и разрыдалась. «Как от старой грязной губки для посуды. Вот зачем. Я даже расчесать их не смогла. Их нужно было подстричь. Это отвратительно».

У Клары.

То есть у меня.

В последнее время моя мама все больше и больше нуждается в посторонней помощи – она теперь практически не спит по ночам, ведет ночной образ жизни, разгуливая в темноте по дому, часто плачет без всякой видимой причины. Ее мозг больше не получает сигналов от мочевого пузыря о том, что ей нужно в туалет, и в результате она чуть ли не каждый день писается. Некогда мать отчаянно боролась с подступающим недугом, используя игры на запоминание, кроссворды и судоку. Выучивала наизусть детские стишки, чтобы доказать себе, что она это может, а потом кружилась в вальсе, декламируя куплеты из «Саймона-простофили»[13], сама не понимая зачем. Читала газеты, регулярно занималась физкультурой, не забывала принимать витамины. Вычитала где-то, что употребление лососины улучшает память, и стала есть ее изо дня в день, а еще записалась на клинические испытания, на которых проверяют эффективность экспериментальных лекарств. Достала из кладовки мою старую игрушку «Саймон»[14] и долго играла в нее.

Ничего не помогало, сознание у нее продолжало затуманиваться.

В тот день Иззи не хотела, чтобы я помогала ей искать пропавший чек за аренду, по вполне понятной причине: я была на девятом месяце беременности и едва могла ходить. «Почему бы тебе не расслабиться?» – сказала она мне, когда мы вместе зашли в кабинет моего отца и я попыталась зайти на его банковский счет онлайн – на тот случай, если он уже перевел эти деньги на счет и почему-то забыл об этом. Моя мать редко выходила из дома – судя по всему, чек должен был быть где-то здесь, однако же его не было. Но когда я села за компьютер и нашла листок бумаги, на котором мой отец хранил список своих учетных записей с паролями, то почувствовала первую схватку. Иззи осторожно забрала компьютерную мышку у меня из руки и недвусмысленно велела мне пойти и прилечь, с неподдельным страхом глядя на меня. При всех видах ухода, на которых она собаку съела, принимать роды ей еще не доводилось.

«Наверняка ничего страшного, – сказала я ей, изо всех сил пытаясь отдышаться от шока, от внезапно накатившей боли. – Просто ложные схватки». Но все же поехала домой, оставив Иззи продолжать поиски и заверив ее, что проверю счет позже, из дома, но к концу вечера родился Феликс, и я, конечно, все равно уже забыла пароль от папиного банковского аккаунта, как и в принципе про этот пропавший чек.

Сейчас, стоя на кухне, мой отец качает головой. Чек так и не нашелся.

– За меня не переживай, – говорит он. – У тебя и без того много чем голова занята, а деньги – дело наживное.

Отец гладит меня по голове – прямо как тогда, когда я была маленькой девочкой, – а это его утверждение, хоть и несколько ни к селу ни к городу, в общем и целом соответствует действительности. У меня и вправду много всяких мыслей в голове, хотя одна из них нынешним утром затмевает все остальные, когда я тупо таращусь сквозь двухстворчатые окна на задний двор, совершенно позабыв про свои блинчики, которые из горячих постепенно становятся еле теплыми, а потом и вовсе окончательно остывшими. Снаружи жарко, так же жарко, как и внутри нашего дома – теперь, когда вырубился кондиционер. Дождь постоянно играет с нами в прятки – сегодня тот день, когда он опять исчезнет почти на целую неделю. Лужайка пожелтела от жажды, трава стала хрупкой в эту изнуряющую летнюю жару. Сейчас лишь начало девятого утра, а ртуть на термометре уже доползла до восьмидесятиградусной отметки. Птицы тщетно ждут на жердочке купальни для птиц на заднем дворе, которая давно высохла. Это была зона ответственности Ника: кормить птиц, наполнять купальню для них. Даже птицы скучают по Нику – и американский чиж, сидящий на краешке пластиковой ванночки, и самка кардинала, примостившаяся на ветвях вечнозеленого дерева.

«Плохой человек гонится за нами. Он скоро доберется до нас».

Вот единственная мысль, которая крутится у меня в голове. Мейси недвусмысленно дала понять, что автомобильная авария Ника вовсе не была несчастным случаем. Слова Мейси возвращаются ко мне вновь и вновь, и в голове у меня сразу возникает целое множество вопросов. Знает ли Мейси этого плохого человека? Этот плохой человек был в машине, которая столкнула их с Ником с дороги? Видела ли она его хотя бы мельком перед тем, как их машина взлетела в воздух и врезалась в дерево? Я хочу спросить об этом у Мейси, но не хочу еще больше ее будоражить. И все же, когда мой отец выходит из кухни, чтобы взять белье для стирки, я наклоняюсь над столом и осторожно спрашиваю: «Мейси, а папа видел того человека в машине? Он видел плохого человека в машине?» Ее глаза становятся печальными, и она едва заметно кивает. Да, Ник видел этого человека. Перед смертью он увидел человека, который должен был вот-вот отобрать у него жизнь.

Но прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще, возвращается мой отец.

Как и Мейси, я опять принимаюсь за свои блинчики. Тоже терзаю их. Отец велит мне съесть все подчистую.

* * *

Так уж вышло, что на сегодняшнее утро у Феликса назначен осмотр у педиатра.

– Ты с Феликсом езжай одна, а я побуду с Мейси, – говорит мой отец, убирая со стола пустые тарелки после завтрака. – Можешь не спешить, – добавляет он. – С твоей мамой сейчас Иззи.

Обычно я бы стала возражать, но сегодня со всем согласна. Сегодня мои мысли заняты совсем другим, и я знаю, что, если Мейси окажется там, будет стоять рядом со мной на гравийной обочине Харви-роуд, у меня возникнут еще вопросы.

И вот я выбираюсь из-за стола и ускользаю в свою спальню, где натягиваю опостылевшую одежду для беременных, поскольку только она мне сейчас впору. Неважно, что в моей утробе уже нет ребенка, – моему телу еще только предстоит принять свою первоначальную форму. Я все еще толстая. Моя матка понемногу съеживается, изо всех сил пытаясь уменьшиться до нужного размера. Это называется инволюцией – когда она из арбуза опять превращается в грушу, послеродовые выделения так и сочатся из моих внутренностей, а каждое предсердие, артерия и желудочек моего сердца полны боли. Сердце у меня так же растерзано, как и матка.

В тот момент, когда я влезаю в эластичные серые легинсы и свободную блузку без рукавов, до меня опять доходит: Ник мертв. Лезу в ящик комода, вытаскиваю оттуда первые попавшиеся футболки, прижимаю их к лицу, пытаясь вдохнуть его запах – это пьянящее сочетание дезодоранта, одеколона и лосьона после бритья, – и обнаруживаю, что аромат Ника начисто выстирался, сменившись запахом лавандового средства для стирки, и осознание этого опять вызывает у меня слезы. Залезаю в ящик поглубже, роюсь там, обнюхиваю все вещи до единой, надеясь найти ту, на которой еще остался его запах. Но ничего не нахожу. Ни одна из них не пахнет Ником. Но то, что я все-таки там нахожу, засунутое под стопку белых футболок, – это листок бумаги, который по какой-то причине вызывает у меня интерес: бумага там, где бумаги быть не должно. Сдвигаю футболки в сторону, вытаскиваю листок – и обнаруживаю чек из местного ювелирного магазина на сумму больше четырехсот долларов. Чек датирован прошлым месяцем, а в графе «Наименование товара» значится «Подвеска на цепочке». Бессознательно тянусь рукой к шее, зная, что там нет никакой цепочки. Ник никогда не дарил мне никаких подвесок, а в ближайшее время не ожидается ни моего дня рождения, ни годовщины нашей свадьбы. Желудок у меня сжимается. Эта подвеска – не для меня.

Ник потратил четыреста долларов на цепочку с подвеской, которая предназначалась не мне? Как такое могло случиться?

Это просто какая-то ошибка, убеждаю я себя, пытаясь подыскать объяснения и почти ничего не находя. Решаю, что чек наверняка принадлежит какому-то другому мужчине, который купил своей любимой жене подвеску за четыреста долларов. А еще решаю, что это в прачечной что-то напутали. В общем, тем или иным образом эта квитанция попала из кармана рубашки другого мужчины в ящик комода Ника.

В этом нет никакого логического смысла, и все же это гораздо лучше, чем рассматривать какую-либо иную альтернативу.

Не может быть, чтобы у Ника был роман на стороне.

В спальне стараюсь не останавливаться взглядом на осколках стекла от упавшей рамки или на двери ванной, валяющейся плашмя на деревянном полу, – воспоминаниях о нашей с Мейси ночи. Не смотрю в зеркало, чтобы не видеть своих покрасневших глаз.

Нахожу запасные ключи от машины и, поцеловав Мейси в макушку и похлопав отца по руке, беру Феликса и выхожу из дома.