Разбирая очередную почту, Александр Иванович Курский столкнулся с одним из писем «чужого» района, которое вызвало у него особый интерес.

«Уважаемый товарищ судья, честно признаюсь перед Вами: я в большом отчаянии, как бы умышленно не подвела черную черту своему бытию.

Причина — любовь. Я полюбила всей душой. Полюбила впервые. Полюбила… женатого человека. И не просто женатого, а отца двоих детей, малышей, которым нужен отец, его повседневная добрая, заботливая рука. Любовь моя не была безответной. Я вскоре почувствовала взаимность избранника своего сердца. Но тогда же я почувствовала и другое: а ведь моя любовь — не благо, возможно она даже — зло. Вторжение в чужую семью.

Решила поговорить с Володей откровенно, выложить ему все начистоту, будь что будет. Володя выслушал меня внимательно. Потом сказал, что он, Володя, некогда ошибся: не проверил своих чувств, увлечение принял за любовь.

Наше знакомство было случайным, но далеко не обычным. Я тонула в море, судорога жутко свела ногу сразу же, как только я опустилась вглубь и попала в ледяные слои (я любила нырять и пробовать дно моря на недоступных другим глубинах). Сознание пронзила мысль: «Я погибла!» Пытаюсь подняться на поверхность — нет сил. Судорога свела вторую ногу. Кажется, я позвала на помощь, но тяжелая, горько-соленая вода ударила в горло. И больше я ничего не помню…

Очнулась я на берегу. Вокруг люди, люди, стеной. Кто-то кричит: «Она жива, жива!.. Смотрите, глаза открыла, моргает!» Второй голос, очень приятный, напевный: «Вот и отлично!» Тут же выяснилось — это был местный врач Конусов Владимир Анатольевич (сам отрекомендовался), который с большим риском извлек меня «из смертельных объятий моря» (подлинные слова моего спасителя). Он вызвался проводить меня до моего дома отдыха, нам, дескать, по пути (работал в соседнем санатории). По дороге Владимир Анатольевич много шутил, разгоняя мое угнетенное состояние. Прощаясь, взял с меня слово, что я принимаю его предложение быть моим «постоянным добрым гением и на море и на суше» (снова его слова).

Признаюсь, этот человек сразу покорил меня и внешностью, и манерами, и голосом, и шутками, и остроумием, и даже (думаю, вы уже обратили на это внимание) пышностью некоторых своих фраз — все в нем становилось мне близким. Понять тогдашнее мое состояние не так трудно: Владимир вернул мне жизнь, чуть ли не пожертвовав своей!..

Конусов зачастил в наш дом отдыха и вскоре признался, что только из-за меня. Мы стали часто встречаться вне дома, гуляли в парке, у моря, уходили в горы. Отношения у нас складывались, поверьте мне, честнейшие, без единого намека на поспешную близость. Он много рассказывал о себе, о семье, о тоске по настоящей любви, которой, к сожалению, еще не испытал; я говорила о себе, о маме, о наших знакомых, о жизни большого города, пыталась говорить о своих взглядах на любовь и дружбу между мужчинами и женщинами, но у меня, кажется, тут не все ладилось, видимо, сказывался мой «зеленый» возраст (мне было тогда чуть больше двадцати). Володя настойчиво и задушевно повторял, как молитву, чтобы я дала ему вторую жизнь, вторую молодость, настоящую любовь и настоящее счастье. Я молчала, но это молчание было красноречивей заверений; Володя, как он потом признался, был убежден, что «нас разлучит только смерть. Любовь наша, взаимная любовь, безусловно сильнее всего на свете и не отступит даже перед… смертью».

Однажды я подумала: «Пусть будет так! Пора и мне позаботиться о своем личном счастье, о своей семье. Мама, чуткая и умная мама, должна понять, поймет нашу с Володей любовь…»

Разговор с мамой состоялся сразу же после моего возвращения с курорта. Он был весьма осторожным: мы безгранично любили друг друга и боялись ненароком задеть, нарушить нашу любовь. И конечно же, последнее слово всегда было за мамой, во всем, в большом и малом; здесь оно тоже будет за мамой, я не пойду против ее материнской воли, не пойду против того, что впитала с ее молоком. Я была убеждена в одном: если мама поймет, что мы с Володей будем счастливы, то она не станет чинить мне никаких препятствий, никаких! Я должна убедить ее в этом, и тогда все будет в порядке. Объясняю, что произошло на курорте, не скуплюсь на подробности, не утаиваю ни малейших переживаний и тревожных дум, если наша с Володей любовь будет загублена, и он и я — мы не можем жить друг без друга.

Мама задала мне несколько вопросов.

— Как его жена смотрит на разрыв?

— С трудом, но в конце концов согласилась. Она женщина самостоятельная, независимая, тоже врач, крайне горда и самолюбива (я говорила со слов Володи).

— И что же заставляет его оставить такую женщину?

— Он понял, что ошибся, приняв увлечение за любовь.

— А не считаешь ли ты, — продолжала горестно мама, — что твой Володя способен еще раз ошибиться?

— Трудно судить об этом, мама. Но нельзя же ошибку, да еще в таком важном вопросе, как любовь, терпеть всю жизнь.

Мама сказала, что она не поняла моей заумной «тирады». Я пояснила:

— Володя по молодости ошибся, он честно признает свою ошибку. Жена не возражает, хотя и с болью в сердце, но согласна дать мужу свободу. Далее: Володя встретился со мной, полюбил; я ответила взаимностью. Мы убеждены, счастье стучится в наши сердца. Кто осмелится вернуть Володю к нелюбимой жене, а меня сделать несчастной на всю жизнь?

Я заплакала, не могла сдержать слез, хотя и была недовольна этой своей слабостью.

Мы прервали беседу, но час спустя возобновили ее. Начала мама:

— Во всяком случае, я не намерена становиться на твоем пути, Лариса, но позволь, родная, попросить тебя принять один совет: пусть лучший наш контролер — время — подскажет нам с тобой и ему самое хорошее решение важного жизненного вопроса. Проверьте еще и еще раз свои чувства, взгляды, характеры. Брак, милая, — это серьезный шаг в жизни каждого человека.

Я приняла, не могла не принять этого совета мамы, он отвечал моим понятиям.

Разговор с мамой вызвал в моей душе бурю. Усиливалось уныние, терзала тоска. Естественно, все это отразилось на нашей переписке с Володей: за первые три недели после возвращения с Юга я не написала ему ни строчки, он же завалил меня письмами и телеграммами. И наконец, телефонный звонок. Услыхав его голос, я преобразилась, с трудом подавляя волнение, заверила любимого честным словом, что ничего плохого не произошло и что я верна… прежним чувствам, дружбе (мама была в соседней комнате, и я, глупышка, почему-то постеснялась сказать о любви), обещала сегодня же написать ему большое, обстоятельное письмо.

Володя прокричал:

— Письмо будет добрым или?..

— Получишь — поймешь, все поймешь!

— Но ты не разлюбила?.. По-прежнему любишь меня?! Если тебе кто-то мешает разговаривать, скажи только «да» или «нет»… Спаси, как я спас тебя однажды.

Я твердо сказала:

— Да, да, да! Этому и будет посвящено письмо.

Повесив трубку, я подошла к маме, поцеловала, прижалась к ее груди.

Мама гладила мои волосы.

Мы долго молчали, молча поужинали, молча легли спать: нам так было хорошо! И я всю ночь напролет думала о маме, о Володе, о своем, о нашем общем большом счастье, которое манило нескончаемыми радостями.

Мне и раньше казалось, что мама немножко дипломатка: работа обязывает — она много занята сложными человеческими судьбами. Чувствую, что она призвала на помощь время специально, чтобы образумить меня, погасить чувства к Владимиру. Что ж, два поколения — два мира, два подхода к жизни. Нет, нет, это не «отцы и дети» в том плане, какой нам преподносят зарубежные «наставники». Мне ясно одно: идейно наши отцы и дети близки, и никакая сила нас не разъединит, не поссорит. Молодые люди с завихрениями — это одиночки, жалкие, беспомощные (извините за «высокий стиль»!).

Я малость отвлеклась, но мне полнее хочется представить свои взгляды на жизнь.

Мама исподволь, как бы размышляя, упорно внушала мне одну и ту же мысль: советский человек обязан быть честным и чистым во всех своих деяниях, в труде, в быту, при любых общениях друг с другом. «Перебежчики» в любви — явление не только неприятное, но и вредное. Страдают от них взрослые (вторая сторона), страдают дети, часто страдают родственники и друзья. Не лучше ли оказывать «скорую помощь» тем супругам, которым грозит опасность распада любви, семьи. Понятно, это нелегко; тут нет и не может быть рецептов, патентованных средств исцеления. Но тем не менее… Нетерпимы же мы ко всякого рода нарушителям законов, судим их, наказываем. А вот жулье в быту, в любви не трогаем, морально его не бойкотируем…

(У мамы эти мысли звучали сильней, они имели большую логическую стройность.)

На все мамины доводы я отвечала неопределенным пожатием плеч и глубокими вздохами. Мама, конечно, понимала, что я не разделяю ее взглядов во всем, что касается моей любви к Володе, но не теряла надежды на победу. Я тоже не теряла надежды на свою победу. Господи, ведь нет же правил без исключения! В любви нет шаблона: мерка одного непригодна для другого.

Мне было приятно, что мама не затрагивала возможных корыстных мотивов у Володи (стремление «сменить вехи» из-за приманок большого города и т. д. и т. п.). Не затрагивала, видимо, потому, что для этого не было оснований: мы с Володей обеспечены хорошей работой, заработком. А столичный город и провинция? В наше-то время, при теперешних средствах общения — смешно принимать в расчет эти устаревшие понятия. Одна моя подружка-«провинциалка», живя в достатке, в один день умудрилась выкупаться в трех морях… Правда, Володя станет платить алименты. Не беда! Мой заработок пока невелик, зато мама — на высоте. А Володя не только врач, но уже кандидат медицинских наук. В целом наша маленькая семья будет вполне обеспечена.

Год у нас с Володей шла горячая переписка; он много слал телеграмм, поздравительных и всяких, часто звонил по телефону, часто присылал цветы через проводников поездов и друзей, которые летали в наш город. Вы, конечно, представляете, как это было приятно и трогательно! И мама за этот год заметно отошла, видимо вспомнила себя в молодости, свое счастье, безжалостно оборванное войной. Отец погиб на фронте.

Наступил решающий разговор у меня с мамой. Год — срок достаточный для любого испытания наших чувств, и мы его выдержали. Мама сдала позиции.

Перед Володей возникли некоторые трудности: надо сменить работу, сменить местожительство. Конечно же, Володя переедет в наш город. Я к нему перебраться не могу из-за мамы, она не может оставить службу, тут от нее ничего не зависит. Потом, Володя считает, что ему лучше порвать с прошлым. Жаль, понятно, детей, но с детьми можно встречаться, хотя их мать настаивает, чтобы отцовские функции Володи исчерпывались аккуратной и добросовестной уплатой алиментов. Что ж, я здесь не буду давить на любимого, пусть поступает, как знает, как подскажут отцовские чувства.

Володя появился в нашей квартире раньше предполагаемого срока. Прибыл с чемоданами, с отметкой в паспорте о выписке с площади, об увольнении по собственному желанию, привез даже свидетельство о расторжении брака. Приятная оперативность!

Принимаем общее решение (разумеется, с участием Володи): пока Володя поселится в гостинице, а вещи оставит у нас. До брака лучше соблюдать вековые традиции.

Зарегистрировались мы в загсе, хотя мне безумно хотелось во Дворец бракосочетания, чему мешало Володино прошлое — развод.

Володя во всех этих вопросах больше считался с мамой. И правильно: ей, буду откровенной, удобней решить такие, например, вопросы, как служба Володи, его прописка и т. д. Именно мама помогла Владимиру устроиться на хорошую работу в поликлинике одной из творческих организаций и ускоренными темпами оформить прописку на нашей площади (и то и другое, разумеется, после регистрации брака). Конечно же, мы прописали Володю как моего мужа, как члена нашей семьи, со всеми вытекающими отсюда  п р а в о в ы м и  п о с л е д с т в и я м и  (подчеркиваю не случайно!).

Прошел год нашей семейной жизни. Что о ней можно сказать? Хорошее и только хорошее, фигурально выражаясь, «над нами сияло только голубое небо» — эти слова принадлежат мужу, их он изрек в первую годовщину нашей свадьбы, которую мы отпраздновали весьма пышно с участием множества друзей и знакомых.

На этом, пожалуй, можно закончить повествование о нашей семенной идиллии.

Однажды Володя вернулся с работы под заметным хмельком. Против обыкновения, не поцеловал меня и долго молчал. Я спросила, что случилось и что заставило его выпить. Он уклонился от прямого ответа. Сказал:

— Знаешь, дорогая, мне надоела у нас толкучка.

Володя икнул и зло улыбнулся; впервые я увидела неприятную гримасу на его лице. Боже, что с ним? О чем он говорит, о какой толкучке? Владимир, словно угадав мои мысли, пояснил:

— О матушке твоей речь. Мне надоели сборища у нас ее подружек, шумные их разговоры, пустые пересуды. Я хочу покоя, хочу работать и дома, словом, хочу жить своими интересами…

Бестактный выпад. К маме приходят иногда приятельницы, большей частью сослуживицы. И ведут они содержательные беседы, никакого шума не бывает. Он несомненно что-то задумал, вероятно для смелости и «подзаправился»… Как мне поступить? Не мешкая, дать отпор наглости или отмахнуться от этого неожиданного и непонятного выпада? Сказать или не сказать маме о нем? Решила воздействовать на мужа вежливостью. Ничего не вышло: Владимир уверенно оседлал своего коня, обвинил маму в том, что она портит нашу семейную жизнь.

Конечно же, я скрыла от мамы свою первую, чрезвычайно огорчившую меня стычку с Владимиром. Надеялась, что он образумится и даже извинится за свою чудовищную бестактность. Зря надеялась: Владимир все чаще и чаще являлся домой полупьяным, дважды еле держался на ногах и каждый раз с нарастающим раздражением затевал прежний разговор о мамином быте, называя ее встречи с подругами «сборищами болтливых старух». Я напомнила грубияну, что он совсем еще недавно восхищался внешностью мамы и что мама действительно выглядит моложе своих лет. Наглец издевательски засмеялся мне в лицо:

— Какие вы, бабы, глупые: не в силах сладкой лести отделить от горькой правды. Лесть-то моя была шита белыми нитками.

Мама, конечно, заметила, что Володя уже не тот Володя, что в его глазах сквозит холодность, злость, что он чаще молчит с нею. Спросила меня, что случилось. Я снова смалодушничала: сослалась на неприятности у мужа по работе. Убеждена, что мама поняла мой маневр, но сделала вид, что поверила мне. Тут же строго сказала:

— Так не годится: за пьянкой обычно следуют иные гадости. Надо принять меры.

Легко сказать — принять меры! А какие?! Я же не вижу, не понимаю корней зла, его истоков. Володя в рот не брал спиртного, не курил, и я гордилась этим.

И почему он придирается к маме? Почему?! Неужели он не понимает, что мама мне дорога и что нет на свете человека, которого бы я предпочла маме! А нет ли в этом последнем обстоятельстве искомых причин? Не ревнует ли он меня к маме? Такое бывает, но это же было бы смешно и даже глупо: Володя мог бы понять, что в моем сердце каждому из них отведено свое место.

Решила и об этом откровенно поговорить с мужем. Поговорила и сильнее расстроилась: Володя резче и оскорбительнее напал на маму, грубил мне. И пить он потом стал больше, глушил себя чистым спиртом, который отпускали ему для служебных медицинских нужд.

Я растерялась, как никогда: чем все это кончится? Где искать неуловимый проклятый корень зла? Что мы с мамой сделали плохого Владимиру, что он так взбесился? Он должен понять, что нам его стиль поведения противопоказан, чужд. Но как этот стиль изменить, как образумить Владимира, пробудить у него совесть? Мама замкнулась, видимо она страдает и за себя, и за меня, возможно ищет спасения от нахлынувшей на нас беды. Правда, от посторонних и даже близких людей мы старательно скрываем наше горе, делаем вид, что у нас по-прежнему все хорошо, что мы счастливы. Не исключено, что те кое о чем догадываются, но виду не подают, спасибо им!

С каждым днем усиливается пьянство мужа, усиливаются и его придирки ко мне, усиливается до крайности ненависть к маме. С ней он без объяснения причин прекратил всякие отношения, вот уже больше месяца словом не обмолвился. Мы даже теперь питаемся раздельно: мама у себя на службе, я у себя, а Владимир неведомо где. Очень встревожена состоянием мамы, она сильно похудела, осунулась, под глазами отеки, особенно они заметны по утрам; старается позднее возвращаться с работы; и знакомые почти не бывают у нас. Кстати, я как-то обратила на это внимание мужа, но он так посмотрел на меня, что я на этот раз действительно почувствовала себя дурой: ясно же, что придирка к маме из-за ее «шумных» знакомых — предлог. Причина бунтарства мужа в чем-то ином. А вот в чем?!

Случилось невероятное… Но сначала о другом.

Мама получила месячную путевку в неврологический санаторий на Северном Кавказе. Мы с Володей остались дома. Впрочем, и мы решили несколько сменить обстановку, сняли за городом комнату. Однако на даче фактически жила я одна, мужу некогда, он за первые две недели подышал свежим воздухом всего лишь один раз. Не стану скрывать, у меня возникли тревожные ревнивые подозрения, и я решила поздно вечером внезапно появиться на зимней квартире. Появилась. Володя был дома. Один. Пьян. Но в комнате следы присутствия посторонних, беспорядок. Всматриваюсь и нахожу бесспорные доказательства: здесь была женщина.

Ставлю вопрос в упор:

— Это еще что за фокусы и кто тебе их разрешил?

Муж сразу же признался. Нет, не раскаялся, а устало сказал:

— Да, у меня были гости, две женщины. Случайные знакомые, я взял их с улицы, точнее сказать — они меня взяли, пожалели, заметили, что я сильно пьян, и решили оказать услугу. А я, понятно, решил их отблагодарить, выпили, и прочее.

— Может быть, ты скажешь о «прочем»?!

— Могу, могу… Сначала ушла одна, потом другая.

Муж нехорошо улыбался. Я не выдержала этого цинизма, открыла наружную дверь и, указывая на выход, закричала:

— Вон, сию же минуту оставь меня! И навсегда забудь. Вещи переправлю, куда укажешь.

— Прошу прощения! — ядовито возразил муж. — Не забывайте, что площадь у нас общая, и давайте без дураков, закон не позволит.

— Вот теперь-то все прояснилось: ты женился не на мне, а на моей, на нашей площади… Какая низость!

— Ну, ну! Это, положим, перехлест, дорогая, перехлест! Я женился на тебе, а женился потому, что полюбил и продолжаю любить до сих пор. Что касается моих шалостей… Кто из нас, мужчин, да и вы, женщины, не безгрешны, — кто из нас не шалит, не освежает своих чувств?! Милей же после этого становимся друг другу.

Я пришла в такое отчаяние, что готова была задушить пошляка, будь оружие, застрелила бы. Я плюнула ему в лицо. Он наотмашь ударил меня по голове. Я упала и, кажется, ненадолго потеряла сознание. Очнулась. Муж куда-то ушел. Хотелось, чтобы навсегда.

Это был фактический разрыв. Я знала себя, знала маму, которой непременно все расскажу в первый же день ее приезда, и никакая сила уже теперь не спасет нашей семьи.

Да, конфликт наш, кажется, необратим. Владимир и не думает исправляться, нет, не думает. А что он думает, на что нацелился? «Продолжает любить». Удивительно, что он еще несколько раз повторил эти слова. Вот уж воистину: слово и дело — между ними пропасть, и, конечно, я не верю этим его заверениям, они целевые. Жаль, что разгадать эту цель нет сил, да и мы с мамой не думаем пока что над этим, настаиваем, чтобы домашний хулиган покинул нашу квартиру.

Сверх всяких ожиданий, муж оставил нас, оставил молча, злобно; забрал часть своих вещей, хотя я просила, чтобы он взял все принадлежащее ему. Тут несомненно какая-то своекорыстная, дальнеприцельная комбинация.

О разводе ни я, ни он словом не обмолвились. Почему? Во всяком случае, я не могла себе ответить на этот вопрос. Больше того, я поймала себя на предательской мыслишке: мне вдруг стало жаль Володьку, но я с остервенением прогнала эту шальную мысль, он не достоин ни жалости, ни сочувствия, виноват во всем сам.

Мама теперь почему-то от меня отстранилась. Перед тем сказала:

— Делай, Лара, как знаешь. Можешь даже помириться, простить ему его омерзительный, аморальный поступок…

Ничего не скажешь, хорошенький совет! Я ответила:

— Решение созрело одно: развод и только развод! Без промедления.

Иду на консультацию к адвокату. Оказывается, при согласии мужа развестись можно в загсе, минуя суд. О, это было бы большим облегчением: тяжко ведь стоять перед народным судом, не хотелось бы обнажать душевные раны.

Связываюсь с Владимиром. Он на дыбы: никакого развода! Мы должны кончить свой злой конфликт добрым миром и навсегда!

И далее столь же пышно: тирады о любви и ссылка на Гамлета, на его «быть или не быть?». Холостой выстрел этот до тошноты противен мне. Это же глумление — и только! Любовь и уличные девки, пьянки, рукоприкладство, сквернословие — в наши-то дни совмещать такое! Да это и никогда не совмещалось, если иметь в виду чистую, бескорыстную любовь.

Вынуждена подать заявление в народный суд. Мама на этот раз одобрила мою решимость, чему я обрадовалась.

И вот мы в народном суде. Я без адвоката, но он с адвокатом, следовательно намерен защищаться, защищать свою «любовь». Уму непостижимо!

В заявлении я скупо указала на разность характеров и взглядов. Понимала, что это шаблон, слишком общо, но в суде, видимо, придется расшифровать эти фразы. Когда в консультации составляли заявление, просили указать свидетелей. У меня их, конечно, нет. И какие могут быть свидетели: мы ведь о своем горе никому ни звука! Главный свидетель — мое сердце, мои убеждения, моя честная любовь! Разве этого мало?! Я не хочу, не имею морального права жить с грязным человеком, и никакая сила не изменит теперь моего чувства, моей к нему ненависти. Суд поймет меня.

И вдруг в судебном заседании Владимир возбуждает ходатайство о переносе дела на другое число. Он, дескать, не подготовился, не успел собрать важные материалы, а к адвокату обратился лишь за несколько часов до судебного заседания. Адвокат подтвердил запоздалое обращение к нему и поддержал ходатайство своего доверителя.

Суд отложил дело на три месяца. На три месяца — что же такое?!

Выходит, я потерпела первое поражение, а он, мой истязатель, несомненно будет ликовать. Бегу в юридическую консультацию, где мне разъяснили, что огорчаться нет оснований: так или иначе, но подобного рода дела затягиваются, главным образом, для того, чтобы конфликтующим супругам дать возможность прийти в себя, чтобы у них прошла конфликтная горячка.

Возможно, такая позиция суда для кого-то играет свою благотворную роль, для меня же… Повторяю: мое решение непоколебимо!

Стоит ли говорить, что эти три месяца прошли для меня в беспрерывных страданиях. Нет, нет, я не колебалась, и чувство жалости к мужу больше не появлялось в моем сердце. Мне не терпелось как можно скорей определить свою судьбу и по закону стать одинокой, возможно навсегда.

Суд прошел удивительно быстро, спокойно, но мне хотелось чего-то другого. Вся эта судебная процедура оставила у меня на сердце горький осадок, который держится у меня по сей день.

Владимир в суд явился без адвоката. В чем дело?

На вопрос судьи, признает ли он иск, то есть согласен ли он на развод, последовал ответ:

— Я люблю Ларису, очень люблю, поверьте, граждане судьи, моему честному и благородному слову. Но если Лариса настаивает, что ж, насильно мил не будешь. Решайте тогда так, как велит закон, как подскажет вам ваша судейская совесть.

И больше ни слова. Я повторила, что моя просьба о разводе остается в силе.

Судья спросила, какую мне оставить фамилию (при регистрации брака я взяла фамилию Владимира), я сказала:

— Конечно же, мою, девичью.

Суд наш брак расторг. Муж не обжаловал решения.

Мне это понравилось — не будет лишней нервотрепки. И все же резкое изменение позиции Владимира порождало новые мысли, новые тревоги: несомненно, он опытный и опасный игрок, карты растасовал шулерски, ходы тоже шулерские. Но куда же он в конечном итоге клонит?!

Долго искать ответа на этот тревожный вопрос не пришлось. Месяц спустя мы с мамой получили вызов в суд: Владимир предъявил иск о разделе нашей площади, претендуя на отдельную комнату.

И вот мы снова в суде. Нервы, нервы, нервы! Напряжение предельное. Иссушает обида — неужели этот проходимец добьется успеха?! Жаль разорять уютную квартиру, жаль потому, что ее предоставили маме с учетом ее самоотверженной, отличной работы. У мамы и теперь уйма дел, она много работает на дому помимо служебной работы, она член Союза журналистов, у меня тоже много работы на дому, каждодневная проверка ученических тетрадей. И вот нам тогда придется ютиться в одной комнате. Он, говорят, может «отбить» отдельную комнату, которая составляет немногим меньше даже одной трети всей площади квартиры. Самое ужасное — это то, что мы враги и что нам надо жить под общей кровлей, невольно общаться и даже решать совместно разные квартирно-коммунальные мелочи.

До этого второго суда мы с мамой, разумеется, не сидели сложа руки. Я часто бегала в юридическую консультацию (и на всякий случай не в одну). Договорилась с хорошим юристом-жилищником. Он, принимая поручение, счел нужным предупредить, что наше дело сложное. Видимо, истец какую-то часть площади получит, закон на его стороне: прописан как муж, постоянно, с правом на площадь.

Мама решила пойти на прием к судье. Судья сильно порицала меня. Оказывается, таких, как я, дурех множество; таких, как мой бывший благоверный, тоже много; они играют в любовь, кощунственно торгуют чувствами, понятно, не святыми, а низменными. И они, судьи, дескать, бессильны что-либо предпринять против этого возмутительного социально-бытового зла. «Видим, понимаем, сделать же ничего не можем: закон есть закон. Брак был — был. А тут брак расторгнут, и к тому же против воли ответчика, по настойчивому желанию вашей дочери. Говорите, это была игра ответчика? Возможно. Но как это доказать? Перед судом живой человек. Дочь ошиблась? А может быть, он ошибся. Нам невероятно трудно, а нередко вовсе невозможно добиться истины. Что касается морального и душевного вашего состояния, не скрою — я всецело на вашей стороне и глубоко вам сочувствую. Вашу же дочь, еще раз говорю, сильно порицаю: не всегда можно с такой легкостью вторгаться в чужую семью. Вот вам и расплата!»

И в заключение беседы судья дала маме совет:

— Постарайтесь обменять площадь с тем, чтобы у вас по-прежнему была отдельная квартира, пусть даже однокомнатная; ему же подберите комнатушку, любую, в любом районе, в любой коммунальной квартире. Он как будто склонен пойти на такой вариант, лишь бы «зацепиться» за наш город. Суд же не будет спешить с рассмотрением вашего дела по существу. Это все, чем я могу вам помочь.

Мама приняла этот безрадостный совет, и мы стали усиленно искать подходящий обмен.

Мама долго скрывала свое горе на службе. Не выдержала: рассказала товарищам, что случилось у нас, на какого проходимца нарвалась я. Это возмутило маминых сослуживцев, и они решили действовать Конечно, они могли доставить Владимиру большие неприятности, но мама воспротивилась, я горячо поддержала маму. Любой шум, любая возня вокруг нас нам же во вред: мама, мол, пользуется своим влиятельным служебным положением… Нет, нет, упаси нас боже! Мама в таких вопросах чрезвычайно щепетильна, всегда действует по принципу: что людям, то и ей, никаких исключений.

Обмен не вытанцовывался. Судья торопит, намекает, что на нее давит истец. И еще один неожиданный поворот в поведении Владимира. Он звонит мне на службу и настоятельно просит о встрече. Я решительно отказываю. Звонки продолжаются. Они начинают меня угнетать. Владимир уверяет, что эта встреча нужна нам обоим, и мне больше, чем ему, особенно она полезна маме… Похоже на интрижку, не исключен и шантаж. Ломаю себя, даю согласие на встречу где-нибудь на улице. Страхуюсь: приглашаю с собой подружку, от этого типа можно ждать любой каверзы.

Владимир не удивился и не огорчился, что я пришла не одна, но попросил разговор повести без свидетелей. Не возражаю.

— Я предлагаю мир, — спокойно сказал Владимир и подчеркнул: — Мир без предварительных условий и даже без лишних слов, мир честный и на всю жизнь.

Я не удержалась, съязвила:

— Распространите первым долгом свое условие на собственную персону: говорите короче и по существу! После того, что произошло… мир! Не смешите!

— А если я скажу, что ничего не произошло! Я признаю, что глупо пошутил, глупо экспериментировал. Хотел испытать прочность твоих чувств, хотел оторвать от матушки…

— Оставь, ищи дуру в другом месте, меня же ты многому научил…

— Погоди, Лариса, не кипятись! Согласен, и еще раз повторяю, эксперимент не из лучших, но и не бесполезен: я убедился, как ты сильно любишь меня и как ты мне дорога. Знай же, никаких женщин у меня не было, все это я подстроил, и пьяным я всегда притворялся.

— Ударил тоже шутки ради, любя?!.

— Но я же слегка.

— Значит, я тоже шутила, потеряв сознание, а ты подло сбежал, оставив меня без помощи. Перестань играть, лицемерить. Скажите лучше, чего вы хотите от меня, какую новую авантюру затеваете?!

— Хорошо, я умолкаю. А тебя еще раз прошу: подумай над моим предложением…

Я позвала подругу, Владимир зло сверкнул на меня глазами и, не попрощавшись, быстро удалился.

Конечно же, я рассказала маме о моей встрече с Владимиром, подробно передала его затею. Спросила совета: что теперь делать? Мама ответила, что подумает, во всяком случае, всей этой канители надо положить конец, какой бы он ни был, но конец!

Мама на второй день снова встретилась с судьей. И тут кое-что прояснилось. Судья только внешне вела себя спокойно (об этом я подумала тогда, при рассмотрении нашего бракоразводного дела).

Она призналась, что ей надоел Владимир, настаивает на ускорении процесса. Сталкиваясь с ним часто, она все больше убеждалась, что имеет дело с нечестным человеком. И она решила сбить его пыл, спесь — намекнула, что его дело не такое простое и что он может споткнуться… Добровольно оставил на Юге площадь. Почему не обменял? Да и многое другое складывается, дескать, не в его пользу. Конечно, она говорила об этом осторожно, предположительно, но все равно Владимир перепугался, почему и стал добиваться встречи со мной.

Мама, не предупредив меня, еще раз посоветовалась с товарищами по работе. Она мне сказала:

— Мне обещают помочь подыскать небольшую комнату для нашего истязателя. Я больше, Лара, не могу.

Я бесконечно обрадовалась. Рана как-нибудь зарубцуется, и мы с мамой наверняка восстановим утраченное.

Но Владимир не успокаивался, продолжал звонить мне на службу, домой (когда мама брала трубку, он трусливо уклонялся от разговора). Неизменно повторял, что он любит меня, просил прощения и уверял в искренности теперешних намерений воссоединиться. Странно только, что теперь встречи он не добивался. Об этом попросила его я, чему он обрадовался. И мы встретились на том же месте, но без подруги. Я сказала, что наметилась возможность предоставить ему комнату в другом месте, неплохую, хотя и в коммуналке. Он забил отбой:

— Все же ты хочешь, Ларочка, добить меня, добить!

Делаю, говоря языком спортсменов, последний бросок: прости меня за все глупости, которые я натворил. Повторяю: я по-мальчишески, идиотски играл. И о твоей маме я болтал вздор. Она святая женщина, редчайшая, честнейшая, добрейшая. Я готов ползать перед вами на коленях, вымаливая у вас прощения. Не отталкивайте, примите меня в свои объятия, и вы скоро убедитесь, что я честный, чуткий, настоящий ваш друг и товарищ, что я до последней капли крови преданный и тебе, Ларочка, и твоей маме…

Набившие оскомину слова, но удивительное дело: ненавижу и люблю — будь ты проклято, это душевное двурушничество!

Я решила не говорить маме о своем последнем свидании с Владимиром, во всяком случае повременить настолько, насколько позволят обстоятельства. А пока что спешу постучаться к Вам, на Вас вся моя надежда. Напишите мне, пожалуйста, по адресу: Главный почтамт, до востребования, паспорт серия XV-ПА, № 709041.

Письмо от Ларисы Ч. захватило Александра Ивановича, но как с ним поступить, он не сразу нашелся. Трудность заключалась в том, что дело «чужое». Этим делом надо заняться милиции, уголовному розыску, наконец прокуратуре, — именно они должны выяснить личность брачного пройдохи.

После напряженных раздумий Курский направил обращение к нему Ларисы прокурору города. Написал на всякий случай успокоительное письмо корреспондентке, просил проявить выдержку и ждать результатов проверки.

Шли дни, недели, месяцы. Наконец прокурор города лично позвонил Александру Ивановичу:

— Могу порадовать, дорогой товарищ Курский, доброе мы с вами дело сделали. Из Крыма пришло обстоятельное донесение… Конечно, о Конусове идет речь… Письмо Ларисы в основе своей достоверное. Однако в нем не обошлось без просчетов. Но по порядку… Установлено пока троеженство Конусова. Первую жертву, с ее состоятельными родителями, сей недобрый молодец использовал для блатного поступления в мединститут и его окончания; вторая помогла ему получить ученую степень; и, наконец, Лариса, на которой жулик споткнулся. Оказывается, мать Ларисы вскоре заподозрила зятька и дала ему понять, чтобы он впредь рассчитывал только на свои силы. А ведь он стал было примерять докторскую. Конусов понял, что с тещей в этом плане не поладить: службистка до фанатизма, следовательно надо менять вехи. Примечательно, что Конусов не был пьяницей, но когда-то в самодеятельности удачно исполнял роль пьяниц. Выходит, пригодилось. Детей у него нет ни от одной жены. Ларисе зачем-то он придумал малышей. Этот и еще несколько вопросов надо было выяснить у самого брачного гастролера, но он опередил нас: скрылся в неопределенном направлении. Будем объявлять всесоюзный розыск… Да, Лариса обо всем информирована и довольна…

Вскоре Лариса и сама написала Курскому:

«Бесконечно благодарна. Мы с мамой будем помнить Вас всегда, всегда. С глубоким, большим, искренним уважением и пожеланием Вам доброго здоровья и долгих лет жизни.