Не трудно догадаться, что самовлюбленная и своенравная Чара Архиповна активно и, можно сказать, сознательно прививала дочери свои привычки, свои вкусы, взгляды на жизнь.

— Смотри, доченька, — поучала она, — делай только то, что тебе полезно, выгодно… О, милая дочурка, если бы я поступала иначе, у меня не было бы того, что есть, поверь мне, родная, не было бы. Но и я далеко не все взяла от жизни, не все, что могла, что было в моих силах. Виновата была моя доверчивость к людям, излишняя, порой слепая. Я наивно искала среди них порядочных, с возвышенной душой, с чистой совестью…

— И что же, мама, тебе так и не удалось найти того, кого искала? — Гера прятала улыбку.

— Нашла шиш с маслом.

— А папа? Папа тоже шиш с маслом?

— Я не говорю об отце, у него много своих достоинств — большой ум, большое сердце, большое имя…

— И большие деньги! — заметила Гера.

Трудно было понять ее отношение к маминой философии — одобряла она ее или порицала.

— Мне бы, мамочка, хотелось так построить свою жизнь, чтобы сердце купалось в радости, чтобы чувствовать себя всегда празднично, чтоб серость, будни, скука и близко ко мне не подступались…

— Ой, дочурка, какая ты у меня умница, прелесть, право слово, прелесть! — Чара Архиповна нежно поцеловала дочь в щеку.

— Вся в мамочку… Серьезно, серьезно, ты, мамуся, самая замечательная из всех мам на белом свете. И папа от тебя в восторге, хотя иногда и ворчит…

— И пусть ворчит, переживу! Мужчины без этого не могут — все они ворчуны, особенно к старости… Придет время, дочурка, ты это поймешь практически и свыкнешься, да, да, свыкнешься…

— И в этом я опять-таки буду подражать своей опытной родительнице.

Мать и дочь крепко обняли друг друга.

Чара Архиповна могла гордиться плодами своего просвещения. Она выращивала их заботливо… Первое слово, во всяком случае в числе первых слов, осваиваемых девочкой, было ее собственное имя — Героиня! Чара Архиповна старательно внушала дочери, что значит и что может значить оно в ее жизни.

Каждый танец дочурки, еще в раннем детстве — на столе, сопровождался хлопками-аплодисментами мамы и ее приятельниц, часто заставляли аплодировать и папу… Восторги, восторги, им не было конца. Гере внушали, что она красива и талантлива, она станет знаменитостью, настоящей героиней наших дней. И Гера верила этому славословию, этим восторгам родителей и знакомых.

Уход из балетной школы огорчил было девочку, но мать скоро успокоила ее: у нее многогранный талант, она войдет, непременно войдет в большой мир искусства. Старайся, доченька, старайся, милая…

И не объяснила ей мать, — потому что сама того не понимала, — что путь в искусство сложен и тернист. Она наивно думала, что артистке не нужны ни широкое образование, ни алгебра, ни химия.

Кончилось тем, что Лазуркиных опять вызвали в школу.

На этот раз они явились вдвоем. Чара Архиповна внимательно выслушала претензии.

Директор подал мысль: можно прикрепить к Гере сильных учеников.

Чару Архиповну настолько оскорбил предложенный выход из положения, что она не могла скрыть своего возмущения. Неужели их Гера настолько тупоголова, что ее надо тащить на канате в десять рук? И потом — она хорошо знает свою девочку: не пойдет она на унижение. Если уж так все складывается и нельзя обычным путем наверстать упущенное, можно потерять год, беда не велика.

Чара Архиповна не ошиблась в своей дочери, та наотрез отказалась от помощи школьных товарищей. Больше того, Гера заявила: для того чтобы быть полезной и счастливой, не обязательно изучать физику и химию. Она будет заниматься тем, к чему лежит душа: пением, музыкой, языками. Если папе трудно ее содержать, она поступит на работу, например переводчицей в «Интурист», будет иметь дело с иностранцами, завяжет связи — и, как знать! — возможно, так она и найдет свою судьбу и покончит с той трепкой нервов, которую неутомимо задают ей прекрасные, чуткие и любящие родители.

Мать в слезы, умоляюще смотрит на Василия Илларионовича: «Что же это такое? Она же погибнет! Надо что-то делать, принимать какие-то меры, спасать девочку!..»

Отец грузно зашагал по комнате. Действительно, что это? Созревшее решение или угроза, вымогательство от родителей каких-то льгот, каких-то поблажек? Что же будет дальше? Он, Василий Илларионович, сам, без посторонней помощи, добился, можно сказать, блестящего положения: вчерашний крестьянский сын — сегодня профессор, почитаемый хирург, нужный народу человек!

— Ну что ты, Базиль, маячишь перед глазами! — раздраженно говорит Чара Архиповна. — Надо разъяснить ребенку, успокоить девочку, не видишь, что ли, — на ней лица нет!

Василия Илларионовича слова жены не тронули. На них откликнулась Гера:

— За меня мамочка, не волнуйся. Мне никаких разъяснении не требуется. Я твердо решила оставить школу.

— Но ведь это безумие! — заламывая руки, простонала Чара Архиповна. — Школа, аттестат зрелости, белое платье, выпускной вечер, напутственные слова!..

— Чуточку потише, мамочка, не устраивай сцен, они теперь не в моде… Ты, мамочка, раньше, кажется, держалась на сей предмет иных взглядов, но об этом я так, между прочим, — взгляды у каждого человека меняются. Пользуясь случаем, я хочу сказать тебе с папой, что мне скоро семнадцать лет, у меня уже есть паспорт, я стала самостоятельной, и эту самостоятельность надо уважать на деле.

— Уважать твою самостоятельность на деле! — Василий Илларионович резко подошел к дочери и, сжав огромные кулаки, добавил: — Согну в бараний рог, но безобразничать не позволю!..

— За это теперь, папочка, наказывают… Только тронь, я тотчас пойду в комсомол, в газету «Смена»… Там тебя так проработают за деспотизм, за домострой, за твои скотоводческие выражения, что тебе не поздоровится.

Василий Илларионович одной рукой схватил Геру за волосы, напряженно посмотрел в ее черные, непроницаемые глаза, а второй рукой наотмашь ударил ее по щеке.

Затем, шатаясь, бледный как полотно, он поплелся в свой кабинет. Мать бросилась к дочери и, лихорадочно покрывая ее сухие щеки поцелуями, злобно сказала:

— У, зверь… Завтра же уйдем от него, дикаря, варвара… Уйдем! Пусть живет один, посмотрим, кто на этом проиграет!..

Гера молчала, поправляя взлохмаченные волосы.

Василий Илларионович, раздвинув в кабинете кресло-кровать, не раздеваясь прилег. Он ждал, что жена и дочь придут с раскаянием, но ни та, ни другая не приходили. Как стала не похожа на себя Гера! Что-то они проглядели в ее воспитании. Как теперь ему быть, как повести себя? Жаль девчонку, — ведь перехлестнул, погорячился… И все же надо держаться. Мать-то сразу шарахнулась в сторону Геры. Не надо быть педагогом, чтобы понять всю пагубность такого разногласия между отцом и матерью.

Что-то нехорошо с сердцем: дьявольски поджимает, пульс дрянной… Этого еще недоставало, завтра ответственная операция. Надо бы уснуть, хоть бы на три-четыре часа… Оказывается, и нервы у него поизносились. Жалость к Гере застилает все. Никогда грубого слова не говорил, а тут, и а тебе — физическая расправа.

А за плотно закрытой дверью шел программный разговор. Узнан о нем Василий Илларионович своевременно, последующие события во многом, возможно, были бы предотвращены…

Гера сумела остановить материнские слезы:

— Не плачь, мамочка, я сделаю так, что он еще не раз пожалеет о своем поступке.

— Только не делай мне больно. Помни, что у тебя есть мать, которая пальцем тебя никогда не тронула и не тронет.

Чара Архиповна положила руку на голову дочери и ласково провела по волосам. Гера резко отстранилась:

— Не надо, мамочка, ни к чему сейчас эти сантименты, да и вообще их надо искоренять.

— Гера, милая, да что с тобой! Ты опять что-то не то… Не туда клонишь, родная, не туда, а бог знает куда!..

— Сегодня, сейчас, мамочка, я хочу как раз говорить то, что надо, говорить своим языком, сообразно своему характеру. — Гера пытливо посмотрела на мать: как действуют ее нарочито подбираемые слова?

— Да не больна ли ты, девочка?

— Вот-вот, я так и знала… Тебе осталось лишь пощупать мой лоб… Эх, мамочка, мамочка, как ты отстала, как устарели твои взгляды…

— Но тогда объясни, в чем дело? Что произошло с тобой?

— Ничего особенного. Просто у меня раньше не было повода отказываться от двойной жизни, хотя мне давно претило обманывать своих чутких и проницательных родителей.

— Ты что — глумишься?..

— Нисколько! Это просто, если хочешь знать, стиль нашего круга, нашего общества!

— Бог ты мой! — взвизгнула Чара Архиповна, но потом с таинственным видом прошептала: — Это что еще за общество? Не в руки ли бандитов ты попала?

— Мамочка, у нас отменные парни и, кроме меня, есть еще одна девочка, тоже с возвышенной душой и очень культурная. Хотя нас и немного, но мы сильны духом, очень сильны.

— Боже мои! Головушка моя горькая!..

— Если ты будешь шуметь и причитать, я замолчу, хотя мне искренне хотелось бы внести полную ясность в наши взаимоотношения… Может, ты этого не желаешь? Так и скажи!

— Нет, я хочу выслушать тебя до конца. Хочу все знать.

— Все или не все — это другой вопрос… Мы не какие-нибудь заговорщики. Мы просто решили и дали друг другу клятву дружить, и не просто дружить, а на определенных, заранее выработанных принципах. Только ты, мамочка, не делай таких страшных глаз: все это так приятно, так увлекательно, вот увидишь!

И Чара Архиповна увидела. Слушая дочь, она воспринимала ее восторженную болтовню как смесь нелепой фантазии и иронии, как скороспелую детскую выдумку, вызванную обидой на отца. Но, к величайшему огорчению матери, то была горькая правда. Ее Гера действительно за последний год, когда ей разрешались совершенно бесконтрольные прогулки и когда она полюбила «Брод», как назвала «стильная» молодежь Невский проспект, приобрела новых друзей. Это была компания из четырех человек: трех юношей и девушки. Геру они приняли потому, что им хотелось пополнить свой круг хотя бы еще одной девушкой, которая так же, как и они, владела английским языком и изысканно одевалась.

Группка имела свою «конституцию» из пяти разделов, в каждом разделе по три пункта. Возглавлял ее «президент» Гарольд Хряпкин — долговязый восемнадцатилетний парень с пышной пепельного цвета шевелюрой; у него был «вице-президент» Рудольф Малявкин — толстяк-коротышка с такой же шевелюрой, как у президента, но черного цвета; членами значились Богема Свистунова и Эдуард Рудельсон. «Конституцией», в частности, предписывалось одеваться красиво и сверхизысканно и разговаривать между собой на английском языке. Члены сообщества должны хорошо танцевать, между собой никаких любовных интриг не допускать. Если же кто-нибудь из них не в силах противиться любви — искать ее на стороне. Все члены, в том числе, конечно, и она, Гера, в ближайшее время обязаны покончить с зависимостью от родителей.

— И они тоже бросили учиться? — спросила подавленная Чара Архиповна.

— Кто как… Но не отвлекай меня, мамочка, я еще не все сказала… Я, мамочка, влюблена и, кажется, скоро выйду замуж. Тс-с-с! — Гера предупреждающе приставила указательный палец к накрашенным губам, сложив их в трубочку: — Никакой паники и никаких слез…

— Но ведь тебе еще нет восемнадцати лет!

— Человек, в которого я влюблена, как раз это и ценит. Пока что он заберет меня просто так… Мы будем жить фактически… Потом в его стране за деньги можно добыть какие угодно документы. А он имеет уйму денег.

Гера смолкла, выжидательно посматривая на мать: готова она или еще нет услышать имя избранника своей дочери? Затем уверенно продолжала:

— Я, мамочка, выхожу замуж за Форда-младшего, я его невеста… Это тот Форд, мамочка, который живет в Америке, его отец, дед, прадед — все автомобильные короли… Нет, правда-правда, и ты, пожалуйста, не смейся…

— Да нет, Гера, я не смеюсь, — Чаре Архиповне в самом деле было не до смеха. Сейчас она была убеждена, что с дочерью творится неладное: не тронулась ли? — Я верю тебе, доченька, только давай об этом сегодня больше не говорить, поговорим завтра.

— Говорить больше не о чем. В моих руках счастье. Когда я достигну своей заветной цели, тебя я не забуду, отблагодарю за то, что родила меня счастливой и за то, что была ко мне чуткой.

Мать долго молчала. Самые фантастические мысли проносились в ее голове. Наконец она сказала:

— Если это правда, тогда расскажи обо всем подробно.

Гера рассказала охотно. У нее давно зрела потребность поделиться с матерью всем, что случилось. А случилось, действительно, не совсем обычное. Примерно восемь месяцев назад она познакомилась на набережной Невы с иностранцем, который входил в группу французских туристов. Гере он отрекомендовался Джоном, американцем по происхождению. Они долго бродили по городу, болтая по-английски. Гера была горда новым знакомством: впервые она говорит с настоящим иностранцем, молодым, интересным, остроумным. Он шутит, смеется, и она все понимает, тоже шутит и тоже смеется. Ведь вот как здорово получается! Она почувствовала, что он тоже в восторге от нее. Да какое там почувствовала, — Джон прямо сказал: он считает ее необыкновенной девушкой, бывал во многих странах, но нигде никого более обаятельного не встречал. Жаль, что мало осталось времени — всего сутки, а то бы они, возможно, полюбили друг друга. И Джон на второй день, прощаясь с Герой, с очаровательной грустью декламировал по-английски: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди!»

Ах, как это мило получилось, как затомило сердце от этих слов, с ума можно было сойти!

И Гера ждала. А Джон, как и обещал, скоро вернулся. Вернулся с другой туристской группой, на этот раз с итальянской. Вернулся из-за нее, Геры. Она подумала, что он никуда и не уезжал. О нет, он уезжал и привез ей даже сувениры из Америки, — мамочка, может быть, помнит кашне и шапочку? Она сказала, что купила это у подружки, а на самом деле это были подарки Джона. Во время второй встречи Джон рассказал о себе все: он не просто турист, а турист знатный — Форд-младший.

— И ты видела его документы? — живо спросила Чара Архиповна.

— Конечно, какой разговор! И мы уже ходили в загс. Там предложили подать заявление. Но когда узнали, что мне нет восемнадцати, сказали, что надо подождать. Теперь Джон принял решение, о котором я уже сказала.

— Может быть, это не настоящий Форд, а какой-нибудь однофамилец, какой-нибудь гастролер?!

— Может быть, хуже: шпион, вредитель, террорист! Старо, мамочка, очень старо, — все эти слова скоро будут в «Огоньке» печатать, в отделе «Почему мы так говорим?».

Чара Архиповна была побеждена. Гера подкупила ее своей горячей убежденностью, своей первой чистой любовью. Пусть даже он будет не совсем Форд, но оно не думает, чтобы бедняк мог так свободно разъезжать по свету. И он любит Геру, иначе зачем ему было вторично приезжать в нашу страну, зачем идти в загс? Такими вещами не шутят, нет!

Что ж, дочь, очевидно, ищет у нее поддержки. Надо поддержать девочку. Для настоящей любви нет и не должно быть границ.

— Вот что, доченька, я все одобряю, но ставлю одно условие: до поры до времени все держать в строжайшей тайне. Боже упаси, если узнает отец!

К утру конспиративное совещание матери и дочери закончилось. Гера отправилась спать, Чара Архиповна — на кухню, чтобы приготовить кофе мужу. Интересно, как он себя чувствует?

Супруги встретились в столовой сдержанно, изучая друг друга. Она ждала, что заговорит он, а он, считая себя правым, ждал голоса жены. Так они и не заговорили в то мрачное утро.

Василий Илларионович, готовясь к операции, старался не выдать своего состояния: бессонная ночь и тревожные раздумья сделали свое дело, у него дрожали пальцы, чего раньше и в помине не было.

Час с четвертью длилась операция, она прошла успешно. Помог опыт и великолепное знание своего дела.

А что делается там, дома? Пошла ли в школу его бунтарка или сидит под крылышком мамочки?