Пожалуй, есть смысл прежде всего представить человека, с которым нам придется нередко встречаться на страницах настоящего повествования.

Александр Иванович Курский родом из небольшой деревушки средней полосы России. Окончил университет. До Великой Отечественной войны работал в Ленинграде народным судьей. На фронт ушел добровольцем в первые дни грозной опасности для Родины. Служил в дивизионном трибунале около пяти месяцев, был ранен не так чтобы сильно, но и не легко. Из госпиталя вышел с ограничением второй степени и был зачислен в тыловой трибунал. Закончил военную службу председателем трибунала Энского округа в звании полковника юстиции. Для юриста в тридцать лет, впервые надевшего шинель 25 июня 1941 года, это — немаловажное достижение, которое, по единодушному мнению сослуживцев и начальства, было вполне оправдано всей его предшествующей судебной деятельностью…

Александр Иванович принял очередное дело, назвав его прощальным: оформлялась демобилизация с последующим отъездом в любимый Ленинград, где он начинал и вырос как юрист, как народный судья. В органах юстиции СССР попросили Курского возглавить этот процесс с весьма сложной событийной канвой.

Курский предварительно в самых общих чертах познакомился с делом, и оно показалось ему действительно заслуживающим особого внимания. Пожалуй, его можно было назвать исключительным. Теперь будущий председательствующий и два народных заседателя приступили к тщательному изучению материалов.

Курский дает напутствия заседателям. Суду придется основательно потрудиться. Двадцать семь томов, событийные обстоятельства весьма запутанные, разумеется нарочито, особенно последнего периода, когда фашисты и пособники врага заметали следы своих кровавых злодеяний. Суд будет выслушивать подсудимых, свидетелей, прокурора, адвокатов, — слушать и оценивать, отделять правду от лжи, заблуждений. Нелегкое это дело: только за судом остается решающее слово. Курский подчеркивает: не за ним, председательствующим (он руководит процессом), а за судом в целом. Заседатели — те же судьи и действуют с председательствующим в ответственные моменты на равных, все вопросы о доказательствах, о виновности и невиновности решаются голосованием. И чтобы убежденно, по совести и справедливости определить судьбу того или иного подсудимого, надо по возможности исключить эмоции и отлично знать материалы дела. Следует учесть, что подсудимые будут всячески изворачиваться, такова уж их логика в любом уголовном процессе, тем более в данном.

Коротко о «сюжете» самого дела.

Грозовые черные тучи надвигались на нашу родину. Нависли они и над селом-громадиной Богатый Лог с колхозом «Путь Ленина». Партийные органы спешно готовили подпольщиков и закладывали основы партизанского движения. В Богатый Лог был намечен учитель немецкого языка средней школы из отдаленного села. Роль будущего подпольщика сперва была не совсем ясна, она определилась позже: ему поручили создать патриотическую группу из надежных местных жителей, желательно беспартийных патриотов, и вести идейную борьбу против захватчиков. Как — подскажет обстановка; главное — держать связь с партизанами и всемерно помогать им. Прямые боевые схватки с врагом исключить.

Впоследствии руководитель патриотической группы (его фамилия Петров, возможно псевдоним) получил указания вступить в «сотрудничество» с фашистской полевой жандармерией, которая была призвана в Богатый Лог для особых целей — создать лагерь, где путем всяких ухищрений будут выуживать «крамольные» сведения у военнопленных. Петров успешно выполнил это задание подпольного штаба, местные патриоты боролись с врагом своеобразным оружием — листовками. К сожалению, таких листовок почти не сохранилось: недочет предварительного следствия.

Но главная трудность в изворотливости преступников. Взять хотя бы наиболее заметную фигуру — генерала фон Дейча, начальника гарнизона. Этот изверг весь в крови советских людей, а послушать его, ангел да и только. Вот образец его собственноручных показаний:

«Я с самого начала своей неприятной деятельности понял, что среди местного населения и пленных, среди перебежчиков на нашу сторону мне трудно найти надежных людей. Вынужден был довольствоваться, можно сказать, людьми второго-третьего сорта и даже совсем плохими. И вот встречается на вид приличный человек, я почувствовал к нему даже симпатию. К моему прибытию начальник полиции Барский назначил его старостой. Беседую с ним с пристрастием. Оказывается, он исповедует баптизм. Прошу объяснить мне, что это такое. Ничего нового, особенного — в основе евангелие, учение Христа, только безобрядовое. Но что меня поразило — это фанатичность старосты: «Все буду делать, охотно выполнять любые ваши приказы и указания, но только бескровно». Я подумал: «Отличная философия: здесь, в России, все дышит кровью, на каждом шагу опасность, и вдруг такая находка!..» Я решил даже как-то оберегать эту ценную позицию своего старосты…»

Следовательно, генерал как бы противник крови, хотя, прижатый к стене, не отрицает, что санкционировал кровавые акции. Однако в таких случаях загораживается приказами свыше, которые не позволяли ему поступать иначе, чем он поступал. Поэтому-то он не признает себя виновным в главных кровавых злодеяниях.

Весьма своеобразна фигура Ганса Рихтера, подчиненного генерала. Обратите внимание, например, на такие его показания следователю:

«Я, как подчиненный генерала фон Дейча, главного виновника всех злодеяний в концлагере и среди населения Богатого Лога, определенную долю вины принимаю на себя. Виноват я, прежде всего, в том, что являлся членом национал-социалистской партии, которая только за годы войны с Россией погубила своей безумной политикой и жестокой практикой миллионы и миллионы совершенно невинных людей, невоенных и даже беспомощных, следовательно ни для кого не опасных: детей, стариков, больных и других. Я своим членством в этой партии, пусть мизерно, но увеличивал ее силу, ее дух. Если бы я и мне подобные рядовые члены, и прежде всего парни из рабочих, не примыкали к этой партии, а еще лучше — вредили ей кто как мог, — она, возможно, умерила бы свой пыл, свои зверства, во всяком случае, их было бы меньше».

Курский пока что не обнаружил в материалах дела ощутимых злодейств этого субъекта… Характерно: фон Дейч выпячивает свои заслуги. Ганса Рихтера он, дескать, устранял от кровопролития. Впрочем, это, кажется, так и было… Тут и в других аспектах есть какие-то недоделки предварительного следствия. Как известно, любое неполноценное доказательство, любое сомнение истолковывается в пользу подсудимого — таково веление закона…

По делу проходят некоторые пособники врага. Тут следует особо выделить начальника полиции Богатологского района Барского, у которого за спиной такой букет довоенных уголовных деяний и столько мерзостей военных лет, что диву даешься, как только наша земля до сих пор терпела этого человека, если только его можно назвать человеком. Он ловчит, выкручивается. Он рисует себя влюбленным в Варвару Ванину (активную подпольщицу, которая умно играла с ним в интересах своей патриотической группы). Послушать его — так это еще один ангел. А речь — образец ораторского словоизвержения. Видимо, он теперь никому не доверял, потребовал все показания изложить собственноручно.

Накануне краха своей карьеры он арестовывает «любимую» Варвару Ванину, затем та же участь постигает Ландышеву (тоже деятельную помощницу Петрова, хотя обе они и беспартийные). Вскоре освобождает их, разумеется в расчете на то, что они ему пригодятся, когда настанет час расплаты за предательство. Ловчил он не только с нашими людьми, но и с оккупантами: спас от плена генерала фон Дейча, видимо хотел обеспечить себе бегство в Германию (от справедливого возмездия нашего правосудия)… Впрочем, о нем хватит. Пока хватит.

Интенсивная подготовка дела шла в кабинете Курского, куда доступ был крайне ограничен, особенно с утра. Именно в эти часы и раздался стук в дверь кабинета. Стучал, конечно, комендант трибунала лейтенант Экономов, — его манера стучать тихо, трижды, как бы с особой почтительностью к председателю.

— Заходите, Экономов! — отозвался Александр Иванович. Он ценил своего коменданта, собранного и старательного товарища. — Что случилось?

— Почти чепе, товарищ полковник.

— Доложите!

— Прибыл свидетель по теперешнему зверскому делу и вот уже два дня обивает пороги трибунала — добивается к вам на прием. Я так, я этак, говорю, что не положено со свидетелем разговаривать до суда, не примет вас председатель. А он свое: «Доложите председателю, что я здесь, что я хочу… очень и очень важно, нужно». Спрашиваю, по какому вопросу. Отвечает: «Вопрос государственного значения. Посредники исключаются». Вот ведь какой! Я не хотел вас тревожить, думал, сам управлюсь. Не отстает. Что делать — ума не приложу.

— Фамилия этого беспокойного гражданина?

— Фамилия… вот позабыл, какая-то странная: то ли Хулиганов, то ли Бунтовщиков, что-то в таком роде. Во всяком случае, на изверга или на какого-нибудь диверсанта не похож. — Комендант виновато ухмыльнулся, видимо понял, что сказал не то: какие в этих краях диверсанты?!

Курский добродушно улыбнулся:

— Выходит, лошадиная фамилия…

— Виноват, товарищ председатель, я не говорил, что лошадиная. — Экономов не был силен в литературе и не понял шутки полковника.

— Все одно, но такую «деталь» забывать нельзя. Вопрос о приеме свидетеля будет решен после того, как вы уточните его фамилию.

— Исполню в аккурате. Я ведь думал…

— Хорошо, лейтенант, хорошо, не будем терять время.

Через минуту комендант вернулся и доложил:

— Подлинная фамилия Драчунов. Всю войну, говорит, был подпольщиком, под фамилией Петров, работал с немцами, но против них, то есть фашистов. Первоначальный его чин — староста, потом даже старшина. Поди тут разберись!

— Ах, вот как… вот кто — Петров Иван Мартынович! — Курский повернулся к заседателям: — Я уже обращал на него ваше внимание, личность незаурядная, среди свидетелей — главная фигура обвинения. Бывший учитель. Сугубо штатский человек, а вырос… У него для подполья с самого начала были отличные показатели: кроме великолепного знания немецкого феноменальная память, знание литературы, особенно немецкой, такт, гибкость ума и многое другое, что помогло ему успешно выполнить свой долг. Словом, я еще раз рекомендую вам, как заседателям, присмотреться к показаниям этого свидетеля. А вы, товарищ комендант, передайте нежданному гостю, что я непременно приму его, но только не сейчас, а через неделю. — И, снова обращаясь к заседателям, Курский продолжал: — Убежден, что он пожаловал с чем-то очень серьезным. Беспокоить по пустякам — не в его натуре… И еще, лейтенант, если товарищ Петров согласится задержаться, позаботьтесь о жилье и питании…

Комендант Экономов проводил Драчунова-Петрова в кабинет Курского. В кабинете находились военный прокурор округа полковник юстиции Прохоров и два заседателя, будущие участники процесса. Петров задержался в дверях. Курский заметил это и сказал:

— Не сосчитайте это за недоверие к вам, товарищ Петров. У нас свои правила, свои нормы.

— Нет, нет, что вы! — смутился Петров.

Курский отрекомендовал товарищей, добавил:

— Как видите, народ подходящий, надежный, и им тоже будет интересно вас послушать… Садитесь, пожалуйста!

— Прежде всего, разрешите и мне отрекомендоваться: подлинная моя фамилия Драчунов (видимо, когда-то кличка переросла в фамилию), мой псевдоним в подполье — Петров. До войны — преподаватель немецкого языка. По воле партии и в силу военного долга по защите Родины все годы войны провел в Богатом Логу, среди немцев, «сотрудничал» с ними сначала в роли старосты, а потом старшины и одновременно руководил подпольной патриотической группой.

— Разумеется, нам об этом и кое о чем другом известно… И что же вас привело к нам, да еще так рано?

— Хотелось бы устранить одно существенное недоразумение. — И, положив на стол объемистую тетрадь в дерматиновом переплете, Петров продолжал: — Это дневник одного из обвиняемых, Ганса Рихтера.

— Подчиненного генерала фон Дейча, — заметил Курский.

— Совершенно верно. Следует добавить: его любимца, можно сказать, душеприказчика, — они трогательно были привязаны друг к другу.

— Это ново.

— В дневнике найдете много любопытного. Дневник, конечно, на немецком. Мне стало известно, что вы отлично владеете немецким.

— Хотя и не отлично, но читаю и говорю сносно, — Курский раскрыл дневник, на минутку затих над ним. — Почерк четкий, читается легко.

— Позвольте дальше!

— Пожалуйста!

— Я вам оставлю дневник, прошу познакомиться с его содержанием. Рад буду узнать ваше мнение при вторичной встрече, если вы ее мне назначите в ближайшие дни. А сейчас позвольте сказать несколько слов о том, как попал в наши руки этот дневник и какую роль играл он в нашей подпольной борьбе.

Петров рассказал, что о дневнике Рихтера стало известно подпольщикам. Решили проникнуть в тайну — нет ли в дневнике чего-нибудь полезного? Удача: через хозяйку квартиры, где обосновался Рихтер, подпольщицу Алексеевну, сделан был второй ключ к железному ящику, в котором хранился дневник. В дневнике оказались интересные сведения. Конечно же, его надо было оставить на месте, пусть он и впредь несет свою добрую службу подпольщикам.

Ганс Рихтер тяжело заболел сыпняком, был при смерти. Немецкие врачи потеряли надежду спасти любимца генерала, впавшего в отчаяние. Он, старшина Петров, убедил генерала воспользоваться услугами русского врача Ландышевой. Ей удалось поставить Ганса Рихтера на ноги. Выздоровев, Ганс, естественно, потянулся к дневнику, но дневник бесследно исчез, его изъял Петров и немедленно переслал на Большую землю.

В свое время Петров сделал попытку, видимо слабую, передать дневник следователю, но тот огорчил его: стоит ли загромождать дело лишними материалами? Не стоит, конечно, их и без того хватает, шутка сказать — уже двадцать семь томов! К тому же дневник на немецком — потребуется опять-таки переводчик, новые затраты. Автор же дневника достаточно изобличен и сам признал свою вину полностью, одним из первых, без колебаний.

Следователь похвалил Рихтера и заверил, что его чистосердечность в дальнейшем сослужит ему добрую службу, смягчит вину.

Так и остался дневник на руках у Петрова.

— Насколько мне помнится, вами, товарищ Петров, занимался следователь Светлов, — заметил прокурор.

— Формально — да, а на деле следователь был другой, кажется Чугуев.

— Тогда ясно: Чугуев — практикант, правда башковитый, но… А почему вы не проявили настойчивости, не пошли дальше?

— Много было всяких забот, и потом решил, что успею — вручу дневник на суде.

Курский и прокурор внимательно выслушали Петрова, его предварительная информация сулила много нового, интересного. Курский поблагодарил свидетеля и попросил наведаться в трибунал денька через три, он постарается к тому времени сделать все необходимое.

Петров явился на четвертый день. При повторной встрече, на которую Курский снова пригласил прокурора округа Прохорова, Курский сказал:

— Что ж, на мой взгляд, ценный дневник, веришь каждому слову. Оставьте его нам, товарищ Петров, и мы решим, как лучше поступить с ним. Мы — это поначалу я и вот присутствующий здесь полковник, прокурор округа… Надеюсь, вы помните…

— Да, да, вы нас знакомили, — отозвался Петров.

— Потом, если мы положительно отнесемся к вашей инициативе, окончательно вопрос будет решен в судебном заседании… Кстати, все здесь присутствующие будут в разных, так сказать, амплуа принимать участие в предстоящем процессе… Итак, товарищ Петров, можете положиться на нас, оставить нам «исповедь» Рихтера.

— С большим удовольствием: цель моего дальнего путешествия вполне оправдана, во всяком случае на теперешнем этапе…

Петров, покидая кабинет Курского, чувствовал себя, что называется, на седьмом небе: он добился своего, он был уверен, что дневник Рихтера произведет впечатление на судью, на прокурора, на всех, кто соприкоснется с исповедью молодого, еще не до конца испорченного жизнью немца.

Курский отпустил заседателей на обед. Да и им с прокурором пора направиться в столовую. Александр Иванович бережно положил дневник в сейф.

Прохоров спросил:

— Вы в самом деле пришли в восторг от дневника этого Рихтера или польстили Петрову за его добрую инициативу?

— Вы же не раз имели возможность, Аким Николаевич, убедиться, что любая лесть мне чужда. — Закрыв сейф, Курский продолжал: — Знаете, как я определил бы значение этого ценнейшего документа — он телескоп и микроскоп в наших руках. Для вас как будущего государственного обвинителя, для меня как председательствующего в процессе огромного правового и политического звучания — это второй обвинительный акт, исходящий от немца, видимо самого близкого человека главной фигуре процесса — генералу фон Дейчу. Дневник дает возможность посмотреть на материалы дела изнутри, проникнуть в доселе нам малодоступные или совершенно неведомые фашистские тайники. Рихтер никого не обвиняет и в то же время обвиняет, никого не оправдывает и в то же время оправдывает. Он рисовал, живописал то, что видел, что радовало и волновало, больше волновало и даже гневило его молодое, кажется, горячее сердце…

— Даже… вот как!

— Именно так… Я постараюсь для вас лично перевести дневник на русский, и убежден, что вы, Аким Николаевич, не оторветесь от него и так же, как и я, мысленно похвалите Петрова за настойчивость… А сейчас я не понимаю вашего скептического отношения к дневнику!

— Что ж, Александр Иванович, буду откровенен. Я беседовал о дневнике со Светловым, знакомился с материалами дела, и мы пришли к единодушному мнению, что преступники изобличены достаточно. В деле мы не видим никаких огрехов, думаю, что и вы их не найдете…

— Как сказать, Аким Николаевич! Изъяны есть, есть… И у меня порой даже возникал неприятный для вас вопрос: «А не направить ли дело на доследование?»

— Ну, ну, Александр Иванович, изволите шутить или хотите понудить меня разделить ваши восторги относительно дневника? — Прохоров всерьез не принял заявление Курского о доследовании дела, добродушествовал.

Курский более твердо повторил свое заявление, но тут же добавил:

— Дневник сработал в вашу пользу и успокоил меня по поводу этих самых изъянов… Кстати, вы не поинтересовались, — ваши товарищи, те же Светлов и Чугуев, читали дневник?

— Как же они могли его читать, не зная немецкого?..

— Как же они могли, не зная, что содержится в дневнике, с такой легкостью и бездумностью отвергнуть его?!

— Ладно, Александр Иванович, не будем спорить, не будем гадать. Давайте, дорогой, перевод. Видно, с вами ничего не поделать: решающее слово ведь за судом. — Прокурор радушно улыбнулся.

Курский ответил ему такой же улыбкой.

— Вот и отлично! — сказал он. — Будем считать, что на данном этапе высокие договаривающиеся стороны достигли некоторого единодушия…

— Считайте, что полного единодушия. Маслом каши не испортишь. И потом, меня покорил ваш довод — посмотреть на это дело изнутри…

— Я рад, что вы уловили суть. В связи с этим я хотел бы позволить себе немного лирики. Читая записи Рихтера, я подумал: очень многие ведут дневники, и они порой полезны. Ведут их и некоторые медики. Пишут о себе, о своей работе, великолепно пишут. Вспомните хотя бы доктора Вересаева, педагогов Макаренко и Ушинского. Отлично писал о судебных деятелях знаменитый Кони. У нас уже образовался внушительный отряд работников суда и прокуратуры. А где их впечатляющие литературные труды, такие, которые захватили бы нашего читателя, помогли бы ему понять, как мы живем, работаем, какие преодолеваем трудности, что мы за люди, кому партия доверила решать судьбы граждан в сложных ситуациях, часто при острейших жизненных конфликтах? Нет таких трудов, не считая отдельных выступлений случайного характера. Я ратую за коренной перелом в этом важном деле. Убежден, что он наступит. И тогда наши люди перестанут всех юристов стричь под одну гребенку — независимо от рода их деятельности (адвокаты, судьи, прокуроры, следователи, юрисконсульты) именовать прокурорами…

Прохоров засмеялся:

— Уж не ревность ли тут?

— Не понимаю.

— Ревнуете к нам, прокурорам! Народ, кроме нас, никого не знает и знать не желает?

— Шутите, Аким Николаевич! И зря смеетесь. Я ничего смешного и тем более завидного не нахожу в правовом невежестве, в возмутительном правовом нигилизме. Горькое положение! К слову сказать, его поддерживают иногда некоторые борзописцы. До войны на моем пути встретился некий делец. В адвокатуре ему не повезло, пролез в печать. В каждой его работенке (он называл свою писанину рекламно — «судебными очерками») красной нитью проходило «ячество», тошнотворное самовосхваление: «Я прибыл… я был встречен с должным вниманием… я проник в душу… я понял… я разъяснил…» А все те, кто трудится на ниве правосудия, крайне занижены, где-то тускло мелькают на задворках. И что особенно возмущает — это наша дремотность, равнодушие к подобного рода фокусам и поделкам…

— Конечно, о ревности я пошутил. Я полностью разделяю ваш гнев, дорогой Александр Иванович. В редкие свободные часы — меня, как и вас, заедает «текучка», явная перегрузка в работе — люблю читать художественные произведения. Бывает, что сталкиваюсь с попытками отразить нашу жизнь. В отличие от упомянутого вами дельца, писатели, видимо, берутся тут за перо с добрыми намерениями. Но — о ужас! — какую чепуху они порой несут: приговором (!) суда выселяют, а решением (!!) — приговаривают к лишению свободы. Школьнику должно быть ясно, что решения суд выносит по гражданским делам, а приговоры — по уголовным. Один из маститых литераторов, сам того не подозревая, «перенес» в наше правосудие фашистский процесс. В его книге председатель военного трибунала единолично вынес «решение» о высшей мере, чего в нашей практике никогда не было и не будет, это осуществлялось только в гитлеровских трибуналах.

— Вот, видите! И тут, оказывается, у нас с вами полное единодушие. И еще несколько слов о бывшем адвокате — и, кажется, теперь о бывшем журналисте. Когда спросили, что его заставило сменить профессию, прыткий деятель ответствовал: «Рыбка ищет глубину… Почему я не могу подражать этой самой рыбке?!»

Прохоров воскликнул:

— Умри, Денис, — лучше не скажешь! — А потом сосредоточенно добавил: — Не попробовать ли вам, Александр Иванович, тряхнуть стариной? Имею в виду литературное поприще.

— На Кони меня ориентируете? — иронически улыбнулся Курский. — Кишка тонка, Аким Николаевич.

— Не скромничайте, дорогой, у вас это получается совсем неплохо, только надо пошире полотно…

— Хорошо, учту ваш совет, — с прежней иронией сказал Курский и, чтобы завершить разговор на эту тему, предложил: — А пока давайте поспешим с дневником, перевод я вам вручу в самое ближайшее время.