Моё распоряжение успокоить Распутина было воспринято слишком буквально. После ванны и трапезы, не давая ему говорить лишнего, мои адъютанты попросили Боткина сделать Григорию Ефимовичу укол снотворного, ибо невооружённым взглядом было видно, насколько он уставший и возбуждённый.

Второго человека, появившегося вместе с Распутиным, Мордвинов и Козлянинов приняли за сумасшедшего. Его тоже накормили и усыпили, правда, догадавшись сделать более слабый раствор снотворного. А потому, когда я примерно через два часа вернулся в посольство, мне удалось поговорить один на один с настоящим Николаем Александровичем Романовым.

Не буду подробно пересказывать все его злоключения, ограничусь кратким описанием. В момент, когда во время коронации ему стало нехорошо, он на миг потерял сознание, а когда пришёл в себя, увидел белоснежную палату и заботливые лица врачей, склонённые над ним. Переломанная нога была загипсована и покоилась на растяжке. Помимо этого, сломанными оказались четыре ребра. От сильного удара явно пострадал мозг — голова кружилась, и его постоянно подташнивало. В больнице Николай Александрович провёл около трёх месяцев. Его, безусловно, многое удивляло — никто не оказывал царских почестей, хотя и обращались весьма уважительно — Николай Александрович. Больница носила имя Склифосовского, но когда он попросил медсестру пригласить самого Николая Васильевича Склифосовского, она явно расстроилась, да так, что даже слёзы выступили в уголках её прекрасных глаз, и попросила его побольше отдыхать после аварии. Несколько раз он пытался заговорить об Аликс и своей матушке, но окружающие ничего не знали об их судьбе, что было более чем удивительно. Обладая большим природным умом и изрядной наблюдательностью, он довольно быстро понял две вещи: во-первых, он находится не в своём времени, а во-вторых, его воспринимают не как царскую особу, а как вполне рядового пациента.

Очередной шок Николай Александрович испытал, когда смог впервые подойти к окну. До этого момента он ещё надеялся, что умер и попал в Рай, а больничную палату и свои переломы оценивал, как некое испытание перед вечным блаженством. Однако то, что он увидел, потрясло его до глубины души. Огромные каменные здания совершенно немыслимой формы, самых разных размеров и цветов, из которых особенно поражали расположившиеся слева и справа высокие дома немыслимых синеватого и желтоватого оттенков. Ближе к горизонту располагалась гигантская, уходящая в небо башня, которая своим непостижимым величием буквально добила несчастного Николая.

Сопоставив положение солнца на небосводе и показания настенных часов, Николай быстро вычислил, что окна его палаты выходят на северо-запад. Он долго пытался понять, в каком городе находится, но ответ на этот вопрос нашёлся лишь на следующий день, когда у него хватило сил прогуляться по коридору и внимательно рассмотреть вид из окна, выходящего в противоположную сторону. Он готов был поклясться, что видит, пусть и сильно изменившуюся, Большую Сухаревскую площадь. А прямо под окнами располагался ничуть не изменившийся, даже несколько похорошевший, Странноприимный дом графа Шереметева. Значит, он в Москве. И, судя по всему, как бы удивительно это ни звучало, в Москве будущего. Это было одновременно волнительно и ужасно. Хотелось вырваться из казённого уюта своей палаты и бежать, теряя больничные тапки, дабы узнать — живы ли и здоровы бедные Аликс и мама́?

Он долго размышлял и пришёл к выводу, что спрашивать — кто он и где он, значит напрашиваться на неприятности. Неизвестно, как отнесутся к этому окружающие, ещё и загремишь в жёлтый дом. На более безопасный вопрос — что с ним? — врач ответил, что была авария и выжил он чудом. Скорее всего, была клиническая смерть, но ему удивительно повезло — чудесным образом буквально через пару минут врачи проезжающего реанимобиля уже вытащили его из покорёженной машины и начали возвращать к жизни. На этой самой машине его и доставили в НИИ Склифосовского. Николай Александрович всё-таки решился задать врачу вопрос, который его ужасно волновал последние дни.

— Уважаемый, я долго не решался, но хочу Вам признаться — я практически ничего не помню. Что мне делать?

— Отдыхать и восстанавливаться, ни в коем случае не напрягаться. Насколько я понимаю, у Вас ретроградная и антероградная амнезии, то есть Вы временно не помните ни события до травмы, ни события, последовавшие прямо за ней. Не волнуйтесь — это весьма распространённый случай, через недельку-другую память должна восстановиться. Чтобы ускорить этот процесс, я попрошу принести вещи, которые были при Вас, когда Вас доставили. Это может помочь восстановить память.

Через полчаса ему принесли небольшой кожаный портфель, на котором стояла знакомая надпись «Petek». Эта фирма из города Велеса была хорошо знакома Николаю Александровичу, у него в своё время было даже несколько вещичек её производства. Слёзы выступили на его глазах, он прижал приятную кожаную поверхность портфеля к своей груди, будто тот был спасительной пуповиной между новым и его привычным временем. Дальше, дабы не путать вас, уважаемые читатели, я поведу рассказ от его лица:

«Я понял, что временной промежуток не столь велик, это немного успокоило и приободрило меня. После этого у меня хватило моральных сил открыть портфель и начать изучать его содержимое. Больше всего меня удивил некий прибор вытянутой прямоугольной формы, созданный из стекла и паркезина. Сбоку на нём было несколько небольших кнопок. Однако, сколько я ни пытался гладить его и нажимать на кнопки, видимых изменений не произошло. Заглянувшая в палату медсестра сказала, что 'смартфон-то Ваш разрядился», посмотрела в торец прибора, удовлетворённо покивала головой, и через пару минут принесла «зарядку» — небольшой белый шнур и коробочку, которую вставила в электрическую розетку. Нажала на одну из кнопок, раздался приятный мелодичный звук, и стеклянная поверхность засветилась всеми цветами радуги. Я взглянул на неё и чуть не упал в обморок — на экране стояли цифры, обозначающие время, а чуть ниже дата и год — две тысячи двадцать шестой! Вот тебе и небольшой промежуток — 130 лет! Какой ужас! Сердце моё лихорадочно билось, а сам мой вид настолько перепугал медсестру, что она довела меня до кровати и посадила на неё.

— Бедненький, нельзя так волноваться. Может, укольчик и баиньки?

— Нет, нет, спасибо. Просто голова кружится, не могу пока долго стоять.

— Ничего, милый, это пройдёт. Если что — жми кнопку, я сразу приду.

Она вышла, а я продолжил изучать содержимое портфеля. В интересной кожаной обложке с изображением российского триколора был заключён некий документ, гордо именуемый «Паспорт», но почему-то без буквы «ять» в конце. Позже я понял, что буква эта отпала за ненадобностью, что было неприятно, но не трагично. В моей жизни столько всего кардинально изменилось, что потеря какой-то буквы уже не особо и расстраивала.

Я осторожно открыл документ на странице, где было расположено фото совершенно незнакомого мне человека, а рядом были написаны его фамилия, имя и отчество. РОМАНОВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ. Господи, за какие грехи ты так изощрённо наказываешь меня? Память вернулась мгновенно и в полном объёме, леденящим ветром ворвавшись в мою покалеченную голову. Это ведь я — Романов Николай Александрович, самодержец Всероссийский, и последнее, что я помню — Успенский собор Москвы, торжественную коронацию, сотни пар глаз, обращённых на меня, дикую духоту, запах ладана и глаза Аликс, испуганно посмотревшей на меня в ту секунду, когда я почти лишился сознания…'