Моему брату Кимитакэ

Сердце мое тревожно, а мысли тяжелеют с каждым часом. В последние дни лета, когда вечернее солнце становится длиннее, я чувствую приближение не только осени, но и чего-то большего. Вижу, что время неумолимо, и потому пишу тебе это письмо, надеясь, что закончу прежде, чем уйду туда, где вопросы теряют смысл

Когда не стало отца и матери, тебе было всего три, а мне тогда исполнилось восемнадцать. Мама отправилась в гарнизон к отцу на Окинаву, а мне предстояло отвезти тебя к бабушке, чтобы уберечь от тревог военного времени. Сам я собирался присоединиться к родителям позже. Мы с мамой хотели пожить немного рядом с отцом, поддержать в тяжелое для всей страны время

Оставив тебя у бабушки, я в радостном ожидании встречи с отцом отправился на поезде в морской порт на юге Кумамото. Оттуда в то время ходил паром до острова. Не успел я добраться до порта, как страну накрыло страшное известие. В полдень 15 августа 1945 года я впервые услышал голос императора. Он говорил по радио о прекращении войны. О некой силе, столь разрушительной, что сопротивление наше стало невозможным. Император назвал это тэнъю – волей небес, позволившей Японии сохранить достоинство в поражении

И, к стыду своему, я испытал облегчение. Обрадовался, что отец скоро вернется домой и мы вновь будем вместе, как прежде. Я плыл на пароме, сдерживая волнение, не зная, что судьба приготовила мне совсем иное…

На пристани меня ожидал офицер. Он молчал, когда вез меня в расположение части. Я надеялся на встречу с отцом, а оказался в кабинете командира. Тот со всей торжественностью сообщил мне, что наш отец – герой. Что он пал, защищая императора и народ

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Война ведь уже закончилась. А он еще раз повторил, что страну спасло мужество таких офицеров, как наш с тобой отец. Он уже собирался обнять меня, но я отстранился. Не верил, что отец мог погибнуть, даже не вступив в бой с врагом

Командир пояснил: отец совершил ритуальное самоубийство. А мама, как подобает верной жене офицера, ушла вслед за ним. Он назвал их поступок жертвой, подвигом, символом истинного патриотизма. Я вышел из кабинета оглушенным. В ушах звенело слово «патриотизм»

Адъютант ждал за дверью и, стараясь говорить ровно, предложил отвезти в квартиру, которую часть выделила мне как сыну героя. Это якобы должно было помочь отдохнуть после дороги

Я спросил, когда всё произошло. Он без колебаний назвал полдень восемнадцатого августа

Только в этот момент я окончательно осознал: всё это правда. Во мне что-то надломилось, и голос, которым я задал следующий вопрос, был не мой: как они решились на такое?

Адъютант, кажется, не уловил моих переживаний. Напротив, голос его наполнился восторгом. Он начал рассказывать, как отец надел парадный китель, а мама – белое кимоно, выбранное ею специально для такого случая. По его словам, они хотели уйти достойно, оставив после себя образ чести и красоты. Он снова сказал, что я должен гордиться ими. Все мы должны

Я спросил, могу ли увидеть их. Он замешкался. Потом извлек из нагрудного кармана небольшую черно-белую фотографию

Истину не всегда можно рассказать красиво, мой дорогой брат. Иногда она похожа на страшный крик в темноте, а не на прекрасный стих. Прости, если то, что я скажу, покажется тебе неуместным для письма. Но об этом нельзя умалчивать. За той фотографией – вся наша потерянная страна. Я видел их тогда. Вижу и сейчас, словно до сих пор смотрю на тот черно-белый снимок

Наши родители сидели на полу, прижавшись друг к другу. Из живота отца выступал наш фамильный меч. Катана! Часть клинка была обернута тканью, чтобы не порезать руки. Отец поступил благородно, оставив короткий, более удобный клинок для церемонии маме

Он сумел довести лезвие от одного края живота до другого. Кишки вывалились наружу и скопились на коленях и полу. Видимо, мама села рядом уже после того, как отец умер. Она воткнула вакидзаси себе в горло, и от толчка ее тела, навалившегося на тело отца, его голова, до того склоненная к животу, запрокинулась

Они так и застыли, прижавшись друг к другу, – ее голова у него на груди, а его сзади, лицом в потолок. Кровь из их тел растеклась черной лужей, покрыв пол вокруг. Белое кимоно мамы снизу было заляпано кровью. Лицо ее я мог рассмотреть лишь сбоку; на выбеленной щеке угадывались нежно-розовые румяна, а в уголке губ – ярко-красная помада. Мама готовилась встретить смерть красиво

А вот лицо отца смотрело снизу прямо в объектив фотоаппарата. Ввалившиеся глаза блестели черной пустотой на белом, гладко выбритом лице со впалыми щеками. Рот остался приоткрытым и напоминал улыбку, лишенную всего человеческого

Я не видел в жизни ничего более омерзительного! На меня смотрел не мой родитель, на меня скалился патриотизм. Даже сейчас мне стыдно, что я помню это так ясно. А еще более – что я позволил себе рассказать это. Но ложь – вот что делает смерть привлекательной. Правда же делает ее невозможной для повторения

На следующий день мне вручили наши фамильные мечи. Я забрал их и увез домой. С бабушкой мы решили, что для тебя лучше, если ты будешь верить, что отец погиб, сраженный вражеской пулей, а мама умерла от тяжелой болезни, каких в те годы было немало. Это казалось нам заботой. Теперь я не уверен, правильно ли мы поступили

Пожалуй, именно тогда я впервые ясно понял: сила, убившая наших родителей, – не враг, не война и не бомба. Это нечто другое. Мировоззрение, которое выкашивает лучших, потому что требует от них не жизни, а жертвы

Я начал искать причины. Надеялся найти способ остановить это проклятье. Мне казалось, я должен попытаться. Я наблюдал, как патриотизм – не как чувство, а как догма – пожирает людей, которые могли бы стать гордостью нации. Но вместо этого они становились ее жертвами

Ты рос. И я начал замечать в тебе то, что страшило меня больше всего: гнев, жажду возмездия, острые суждения, слова о чести… Всё было знакомо. Тот же дух, который забрал у нас родителей. Только теперь он жил и в тебе

Со временем я с горечью понял: даже наши победители восхищенно перенимают идеи самураев и бусидо, находя в них вдохновенье и романтику для патриотизма собственного. Глупцы! Они не смотрели в его глазницы! Любой, кто берет в руки меч, – даже образно, – пробуждает его снова. Не как идеал, а как силу, способную только разрушать. Так мы и остаемся в прошлом. Веками. Снова и снова поднимаем оружие, которое ранит прежде всего нас самих

Мы должны перевернуть страницу этой театральной воинственности. Научиться жить ради жизни, а не умирать во имя смерти!

追伸 (Недосказанное)

Возможно, я совершил непростительную ошибку, открывая тебе правду только сейчас. Прости мне мою медлительность и малодушие. Своим молчанием я только углубил пропасть, в которую ты падал. Я пытался уберечь тебя, но, быть может, поступал не как брат, а как беспокойный родитель, не заметив ту грань, за которой ты перестал быть ребенком

Моя же грань прошла по той черно-белой фотографии, которую держал передо мной адъютант…